Мы — семья!

      Технически, это уже был не его дом. Отец продал его почти год назад, объявив, что они переезжают в дом побольше. Он, конечно, не забыл упомянуть, что не одни они будут жить в доме побольше, а этот теперь принадлежал кому-то другому. Этот кто-то другой так и не въехал в него, Майло знал, потому что регулярно приезжал на родную улицу и смотрел, смотрел на до боли знакомое крыльцо, а оттуда так никто и не выходил. Возможно, думал он, этому кому-то нужен и не дом был вовсе, а только земельный участок. Но лужайку давно никто не стриг, а по осени так и не убрал листву, которая теперь чернела неприятными пятнами.       Также, этот некто так и не поменял замок и даже не удосужился забрать из-под выцветшего коврика с надписью "Добро пожаловать" запасной ключ. Что только Ти не делал, чтобы Лисята не теряли свои связки: и брелки красивые покупал, и на карабин, который крепился намертво к штанам или внутреннему карману куртки, вешал, – те всё равно теряли. Поэтому запасной ключ всегда был под ковриком. И сейчас тоже нашёлся. На полу в прихожей обнаружился целый ворох рекламных писем и старых счетов за свет.       Мебели в доме не было. Отец проследил за тем, чтобы перевезти отсюда всё до последнего фантика от конфетки – это было главным условием переезда со стороны братьев. Перед неизвестностью пасовали все, поэтому и цеплялись за любую мелочь. Сейчас в доме было холодно и серо – идеально вписывалось в состояние Майло. Каждая половица знакомо скрипела под тяжестью шагов, рука привычно легла на перила, когда омега поднимался по лестнице на второй этаж, пальцы очерчивали все родные зазубринки, и к горлу от одного этого подступал ком.       Двери в коридоре совсем не изменились, только потеряли всякие постеры, наклейки, забавные надписи. Май прислонился к стене, не в силах продолжить путь, и медленно сполз прямо на пол.       Сколько он так просидел, Майло не знал, где-то в глубине дома на первом этаже в брошенном рюкзаке жужжал мобильник, но идти за ним не было ни сил, ни желания. И в школу он решил сегодня не идти. А что? Тайлеру можно, а ему нельзя? Как бы не так!       Сквозь дверные проёмы пробивался утренний свет, и можно было заметить кружащиеся в его лучах пылинки, и это немного успокаивало, отвлекало. Нет, недостаточно, конечно, для того, чтобы в груди перестало болеть, но слёзы застыли где-то глубоко и наружу пока не просились. Майло вообще не любил плакать – считал себя слишком взрослым для этого, хотя сегодня был готов позволить себе эту слабость.       Город потихоньку просыпался, и из-за стен дома доносились разные звуки от лая собак, до заводящихся моторов автомобилей, один, правда, явно затих, и сделал это будто прямо перед домом, но сначала Майло не придал этому значения. А потом дверной замок подозрительно щёлкнул, и сердце моментально пропустило удар – неужели новый владелец решил навестить свою собственность именно сейчас?       – Май, ты тут? – крикнул с первого этажа Ти, и у омеги даже перед глазами потемнело от облегчения, хотя ответить он так и не захотел, – я видел твой велик у дома, Май.       Майло шумно выдохнул и всё же соизволил крикнуть в ответ:       – Я на втором!       Шаги быстро переместились с первого этажа на лестницу, а затем в проходе появился Ти. Он на секунду застыл, увидев сидящего на полу Майло, но потом двинулся дальше, и остановился уже только перед младшим братом. Побегал глазами по пространству, и, видно, не придумал ничего получше, чем просто скопировать позу Мая у противоположной стены.       – Прости, – тихо сказал Ти, – я совсем забыл, какой сегодня день.       – Ничего, – пожал плечами Майло, разглядывая деревянные разводы в досках на полу, – тебе можно, ты и так, вон, весь в заботах в последнее время, дома почти не бываешь...       – Я не... – закусил губу Ти, оборвав себя на полуслове, и мотнул головой, – это меня не оправдывает.       Ти был неисправим – думалось Майло. И всё же, знание того, что брат явно за него перепугался, резануло по нутру.       – Не переживай за меня, пожалуйста, – сказал, чуть погодя, Май, – мне просто хотелось побыть одному, а ноги как-то сами пришли сюда.       – Да? – ухмыльнулся Ти, – а Виктор думает, что ты пропал.       – Правда? – удивился омега.       – Ага, – кивнул старший брат, – звонил мне утром, весь перепуганный. Думал, наверное, что тебя кто-нибудь похитил.       – А ты ему что?.. Погоди, – нахмурился Май, – а почему "звонил"? Ты разве не дома был?       Ти закусил губу во второй раз и только помотал головой в отрицании, Майло понял, что рассказывать тот не станет, а сам он решил не спрашивать. Ти не стал бы замалчивать что-то важное, а всё остальное было не так уж и интересно, в конце концов.       Омеги посидели немного в тишине, Май сонно хлопал глазами, пытаясь поймать за хвост неумолимо ускользающую грусть или хотя бы словить меланхолию, Ти в какой-то момент достал мобильник, отбил кому-то, видимо, смс, спрятал сначала обратно, но потом начал исподтишка проверять новости в ленте – Май видел. И это было так показательно! Ровно то, от чего Майло так сильно пытался сбежать, что даже здесь, в их старом доме, попытался скрыться, но всё было тщетно.       – Мне страшно, – тихо сказал он.       Ти поднял голову, тут же запихнул телефон обратно в рюкзак и замер, давая возможность Маю самостоятельно продолжить.       – Страшно от того, что я больше не хочу плакать, – пояснил он, – и я боюсь, что это начало конца той нашей жизни. И понимаю, что всё больше не будет как прежде.       – Почему это плохо? – тихо спросил Ти, склонив голову.       – Потому что мы должны помнить! – возмутился непонятливости брата Май.       – А ты разве не помнишь? – прищурился старший омега, – разве не скучаешь?       – Что? П-помню, конечно, и скучаю, – растерялся тот, – но... Но...       – Но у скорби есть срок годности, Май, и в этом вся её прелесть, – перебил его Ти и посмотрел на него этим своим жёстким взрослым взглядом. Такого удостаивался обычно только отец, а Майло он доставался лишь изредка, в качестве награды, – боль парализует. И сначала ты ею упиваешься, купаешься с головой и никак не можешь выплыть на поверхность, а потом она начинает мешать. Тебе нужно пеленать младшего брата, который заходится в истерике вот уже десять минут, а ты не можешь сделать шага из ванной, потому что случайно увидел его зубную щётку. Тебе нужно идти в Уолмарт за антибиотиками для другого младшего брата, а ты сидишь в остывшем автомобиле на парковке и не можешь перестать плакать. И злишься, злишься на себя за то, что чувствуешь это, за то, что не можешь просто вырезать эту боль как ненужную дрянь, опухоль, чтобы нормально функционировать. Но хуже всего, когда ты видишь такую же боль у другого, и ничего не можешь сделать, чтобы убрать её. Слышишь по ночам тихий вой за стенкой, отца всё чаще со стаканом, из школы пару раз в неделю начинает забирать не он, а дядя Нэйт. А в ушах... В ушах, стоит остаться в тишине, моментально нарастает тот крик, когда твой брат впервые узнал, что папы больше нет. И нету в этом крике ничего человеческого. Только боль. Ты бы и рад поменяться местами, взять на себя хотя бы её часть, но так не бывает. Так что не смей. Не смей, понял меня?! Не смей цепляться за это мерзкое чувство, Май.       – Но я не хочу забыть папу! – не выдержал в конце концов омега и захныкал, – все идут дальше, живут своей жизнью! А кто будет помнить его?! У отца теперь есть Винс, ты и так уже настрадался сполна. Я же не против, я просто... – шмыгнул носом он и повторил, – я просто не хочу забыть папу.       Ти вздохнул устало и опустил голову:       – Помнить можно не только с помощью слёз и горя, – потом поднялся на ноги и пересел на сторону всхлипывающего Мая.       Тот моментально бросился на шею и зарыдал.       – Ну прости, прости, что напугал, – гладил его по спинке Ти, без труда понимая все невнятные всхлипы вперемешку со сбивчивым бормотанием младшего брата, – эти времена давно позади... Нет, я не обижаюсь на тебя, ты же был ещё маленький... Конечно, отец утешал и меня в том числе... Ну-ну, вот так, сейчас станет легче, малыш.       Истерика и правда начала сходить на нет через несколько минут, и Майло не без удовольствия воспользовался пачкой бумажных платочков, заботливо предложенных старшим братом. Ти пригладил светлые кудряшки на голове Мая и поцеловал в висок, а потом задумчиво положил голову ему на плечо:       – Я вот помню папу постоянно беременным. Вечно и бесконечно, как сама, чтоб её, Вселенная, – ухмыльнулся он, и сбоку раздался полувсхлип-полусмешок, – он знал миллион способов использования своего пуза. И как поднос, и как подставку для книги... А помнишь, ты папе живот разрисовал будто арбуз, пока он спал, когда тот был беременным Аароном?       Майло хрюкнул под боком:       – Ага, отец сразу после этого на вазэктомию записался?       – На следующий же день, – со смехом кивнул Ти и развёл руками, – а толку?       – Это ведь... – замялся Майло и взглянул на брата, – это ведь означает, что они друг друга любили?       – Любили, – подтвердил тот, – любили больше жизни, уж поверь.       – Мы пойдём сегодня к папе? – спросил омежка с явной надеждой.       – Обязательно пойдём.       – А отец?       – И он пойдёт.       – А... альфы и Винс?       Ти резко втянул в себя воздух, задумавшись, и уточнил:       – А ты бы не хотел, чтобы они шли с нами?       Майло пожал плечами:       – Не думаю, что они сами этого сильно жаждут, но я не был бы против.       – Я скажу отцу, – кивнул Ти.       – А помнишь, как мы на отдых поехали? – спросил Май.       – На Арубу? – уточнил Ти.       – Нет, до этого.       – На Гавайи? – поднял бровь старший омега, Май кивнул, – а ты как это помнишь? Тебе тогда ведь было всего четыре!       – Ну, я не всё помню, – засмущался омежка, – но помню, как папа, когда укладывал нас спать, вешал нам на изголовье кровати гирлянды из цветочков, и мне потом ещё долго чудился этот запах, даже после того, как мы приехали домой.       – Не чудился, это был Гибискус, – понял Ти, – папин запах был похож именно на него. А я оттуда помню, как мы с папой каждый день на пляже строили замок, – продолжил тему он, – Лисята, стоило только возвести одну башенку, тут же её ломали, я обижался, а папа с невозмутимым видом начинал отстраивать её заново.       – В этом он весь был, – вздохнул Майло, – никогда не ругался. Даже с зелёным пузом.       – Поправочка, – деловито поднял палец вверх Ти и улыбнулся, – никогда не ругался на нас. А на отца страшно ругался. Помнишь, как он заставил его бежать за улетевшей связкой шаров?       Майло засмеялся и процитировал слова, тут же появившиеся в памяти:       – "У меня токсикоз страшный – всю неделю с тазиком, Лисята с горшка не слазят! Ти чуть в колодец не упал, Майло едва урну с прадедом не разбил! А ты верёвочку в руке не смог удержать?!" – сколько отцу потребовалось времени, чтобы всё же найти те шарики?       – Май, – закусил губу Ти, – не хочу тебя разочаровывать, но, боюсь, что отец просто купил новые.       – Вот, блин, – досадно почесал в затылке омега, – а я всё это время думал, что он и правда убежал, чтобы поймать именно те, что улетели.       – Ой, а помнишь, а помнишь, – подскочил Крис с загоревшимися глазами и сел поудобней, – как мы к дедушкам в гости поехали, и папа дал Аарону семейный фотоальбом?       – Это когда он всех сделал "красивее"? – со смехом уточнил Майло, выписав в воздухе кавычки.       – Перманентным маркером, заметь, – подхватил смех Ти, сжав кулак, – чтоб уж наверняка!       Омеги делились своими воспоминаниями в окружении тихих стен, солнечного света и вечных пылинок в нём. И каждый момент стоял перед глазами как живой, и папа стоял перед глазами тоже как живой, и смех его, и ласковые прикосновения. И как он постоянно покупал красивых рыбок в зоомагазине, хотя точно знал, что Кот съест очередную бедняжку в течение недели, сколько бы не охраняй.       – Знаешь, Май, – сказал Ти, когда они немного успокоились от воспоминаний об очередной весёлой истории, – папа бы хотел, чтобы мы вспоминали его только так. Плохое уляжется в память безо всякой помощи, сколько ни проси его забыться, а вот такие воспоминания, – он очертил рукой их с Майло небольшой кружок раскиданных на полу вещей, – такие воспоминания - самые дорогие.       Май вздохнул глубоко, нехотя соглашаясь с братом. Все эти байки, истории – они теперь были не только радостными, но и грустными, а, главное, не единственными. За прошедший год в память уложилось ещё несколько совершенно приятных воспоминаний. И омега действительно думал, когда шёл сюда, что первым воспоминаниям придется конкурировать со вторыми, и вторые, в итоге, просто вытеснят первые. Но оказалось, что это не совсем так, поэтому с губ сорвалось ещё одно откровение:       – Я думал, что если я буду ненавидеть Винса, то мне будет легче.       – Но?.. – взглянул на него Ти.       – Но у меня не получается ненавидеть Винса, – поджал губы Май.       Старший омега понимающе кивнул и развёл руками:       – Стоит признать, у нашего отца хороший вкус на омег.       – Скорее нюх, – с ухмылкой поправил Май.       Ти нехотя поднялся на ноги и размял затёкшие за несколько часов сидения на полу конечности, Майло поднялся следом.       – Мы домой? – уточнил он, забираясь на переднее сиденье родного универсала.       – Да, – завёл мотор Ти, – думаю, нас уже заждались.       Кот явно расстроился, что все куда-то собираются, но почему-то без него. Ти, как только переоделся, оседлал "Веспу", взяв пассажиром Аро, поэтому отец смог уместить остальных омег в свой авто. Майло уселся на переднее сидение на правах самого старшего из оставшихся, а Захария раскапризничался от того, что его заставили одеться в нелюбимый чёрный цвет, поэтому отказался сидеть в своём креслице, и Лисята усадили его между собой.       Отец, к большому удивлению Майло, на него не ругался, когда Ти привёз младшего брата домой, и даже предложил после всех дел пойти погулять, а когда Майло согласился, альфа просто сгрёб сына в охапку, оторвал от земли и очень крепко обнял. И не хотел ставить обратно, пока Майло не начал бубнить, чтобы тот прекратил его смущать. Наверное, только тогда Рэй убедился, что с Маем всё в порядке, и его утренний побег, хоть и заставил поволноваться, но всё же не был чем-то серьёзным.       – Я думал, что ты не захочешь идти, – признался отцу Майло, когда они ехали на кладбище.       – Я скучаю по папе не меньше любого из вас, – заверил Рэй.       – А Винс не ревнует? – прищурился омега.       – Нет, – твёрдо ответил альфа, машина остановилась на светофоре, и поэтому у него появилась возможность сказать следующее, глядя сыну прямо в глаза, – а даже если бы и ревновал, то я всё равно пошёл бы. Но Винс не ревнует, – всё же повторил Рэй.       – Это хорошо, – кивнул Май к большому удивлению альфы и всех, кто, сидя в машине, подслушивал разговор, – ой, ну что вы все на меня так уставились!       – Кто ты и что ты сделал с Майло? – шутливо ткнул его с заднего сиденья Кайл.       Май обернулся и показал язык, Лисята показали языки в ответ, машина привычно наполнилась шумом и гамом вечных перепалок близнецов с Майло. Рэй невольно обрадовался, что в этот раз купить цветы вызвался Ти, иначе сейчас по салону уже летали бы оторванные лепестки белых роз, а чьё-нибудь лицо пришлось бы зализывать от ссадин из-за шипов на стеблях.       У входа в мемориал, когда машина с омегами и отцом подъехала, уже красовался яркий мотороллер с двумя шлемами, висевшими, по обе стороны руля. Рядом стояли Ти с Аароном, в руках омег было по охапке цветов, вот только это были не розы, а каллы.       – Роз не оказалось, продавец сказал, всё разобрали ещё утром, – пояснил Ти, раздавая каждому по несколько стебельков.       Май досадливо поджал губы – даже эта деталь претерпела изменения. Пришлось мотнуть головой, чтобы сбросить дискомфорт от этой мелочи. Хотя когда они всемером медленно потянулись по идеально ровному ярко-зелёному газону, любые назойливые мысли повылетали сами собой. В животе медленно рос тугой комок напряжения, а потом Ти дотронулся рукой до ладони Мая и переплёл их пальцы, тут же вернув тому ощущение тепла и поддержки.       Папино надгробие располагалось не в самом центре мемориала, поэтому надо было сначала проделать путь до главной аллеи, а потом, будучи уже чуть дальше середины пути, свернуть наискосок. Когда-то администрация этого места хотела, видимо, немного оживить – как бы иронично это не звучало – пейзаж, поэтому то тут, то там были насажены декоративные яблони и сливы, широкие дубы. Чтобы добраться до папы, надо было следовать нескольким ориентирам: обогнуть две вечно тянущиеся друг к другу яблони, поздороваться с небольшой статуей молящегося ангела и перейти через холмик, на котором раскинулся один из самых больших дубов, а потом остановиться через два шага после того, как тень от дуба закончится.       "Ну привет, папуль," – поздоровался Майло.       Ти тут же принялся облагораживать немного заросший за зиму пятачок травы вокруг мраморной плиты и, как только постамент был расчищен, подбодрил Лисят и Аро: "ну всё, зайчики, теперь можно, давайте, ага, цветочки, цветочки". Рэй опустился на одно колено рядом с Заком, который попросил рассказать что-нибудь о папе, и тихонько рассказывал малышу одну из историй, которую Май с Ти успели сегодня вспомнить.       Майло провёл пальцами по краю надгробия, почувствовав, как тёмный камень нагрелся на солнце. Из вереницы одинаковых прямоугольников этот отличался только надписью – Индиана Палмер. Почему-то вспомнилось, что отец никогда не звал папу его полным именем, только: "Мой милый Инди", "Мой любимый Инди", "Мой волшебный мальчик" – даже надпись начиналась со слов: "Нашему бесценному Инди...". Сама по себе она не несла какого-то экстраординарного значения, здесь тоже всё было как у всех – о том, что любят, о том, что помнят, о том, что он был хорошим сыном, возлюбленным, родителем.       Лисята сразу после возложения потянулись к старшему брату за утешением, Ти поцеловал обоих в светлые макушки, Аро всё пытался переложить каллы получше, отступал подальше для хорошего обзора, потом мотал головой и снова принимался перекладывать белые купола и широкие стебли.       "Всё же розы были бы лучше", – невольно закусил губу Май, чувствуя, что чего-то всё же не хватает.       Он оглянулся по сторонам в надежде, что сбросит это ощущение, и так и застыл. На вершине холмика подрагивало из-за нагретого воздуха семеро приближающихся силуэтов. Майло, не глядя, похлопал Ти по плечу, чтобы тот обернулся вслед за ним, потому что оторвать от них взгляда так и не смог. А тёмные фигурки всё приближались, и приближались, и вскоре можно было заметить в руках у каждого из альф, кроме Ноа, по охапке из белых роз, Винс тоже нёс несколько стеблей в свободной руке, другая держала за руку самого младшего из братьев.       – Если вы не против, – сказал Винс, когда они дошли, оглядев отца и омег внимательным взглядом, – мы бы тоже хотели почтить память вашего папы.       Все исподтишка покосились на Майло, ожидая окончательного ответа именно от него, поэтому омега прочистил горло и отступил на шаг, чтобы открыть обзор на монумент:       – Его звали Инди.       Чуть поодаль резко выдохнул Ти, закрыв ладонью себе рот, когда альфы потянулись к темнеющему мрамору, чтобы возложить цветы, последним подошёл Винс. Он опустился на одно колено и тихонько сказал так, чтобы никто не услышал, но Май стоял близко, поэтому часть фразы всё же долетела до его ушей:       –...надеюсь, не разочарую тебя, Инди... – и положил ещё несколько стеблей с молочно-белыми бутонами в общую кучу.       Ещё несколько минут все тихонько переговаривались, кто-то уже обсуждал планы на вечер, отец с Винсом начали собирать всех в общую кучу, чтобы отвести к машинам, как вдруг Ти, глядя на папино надгробие, громко сказал:       – Мы с Робертом Истинные.