my kind of love

Тормунд все чаще ловит себя на мысли, что ему с большим трудом удается хранить образ дикого, но симпатичного рубаки-парня с кривой ухмылкой на губах, травящего пошлые байки у костра. Он словно заставляет себя время от времени быть веселым и беззаботным, выдавая смачные перлы своим товарищам, чтобы не было так скучно в заснеженных походах и тоскливо на душе. Что это с ним? Стареет что ли? Раньше жизнь одичалого его вполне устраивала, а роль бывалого, но еще не нагулявшегося похотливого кобеля с лихвой удовлетворяла. Теперь же, после встречи с Бриенной Тарт, став дозорным, ему захотелось чуток остепениться и попытаться завоевать ее cердце, сломив эту холодную и неприступную, как ледяная стена Черного замка, крепость. Оказалось, не такую уж неприступную. Какое-то вязкое, непонятное ему чувство зашевелилось в нем еще с битвы бастардов. Потом еще разок, словно кто в груди ножиком ковырнул, когда толпа этих белых тварей чуть не утащила его под лед во время вылазки за одним из ходоков. И вот теперь это чувство миллионами острых игл прошило его нутро, когда под синим пламенем мертвого дракона, стоявшая тысячелетиями стена начала рушиться. Это был страх. Дикий. Чудовищный. Всеобъемлющий. Лишающий кислорода и скручивающий узлом каждый нерв и мускул. Не страх за свою гребаную жизнь, а боязнь больше ЕЕ не увидеть, не попытать счастья добиться для себя хоть проблеска расположения прекрасной воительницы. Впрочем, Тормунд не привык довольствоваться малым. Согласен, он не так и не с того начал. Бесполезно было, распустив хвост павлином, зазывно улыбаться, играть бровями и пожирать ее жадным взглядом. Дураку понятно, что Бриенна никогда к нему не снизойдет, а он не возвыситься до ее уровня, замуруй хоть всего себя в ненавистную рыцарскую броню. Но сейчас война, грядет великая битва и перед ликом смерти все будут равны. А ему жуть как хочется выжить сейчас, в эту самую минуту, когда ледяная лавина и синее пламя уносят его товарищей в безвозвратную пропасть, а полчища смертников ринулись сметать все живое на своем пути. Раньше Тормунду было глубоко плевать, с кем трахаться. Когда гаснет свет, все бабы примерно одинаковые. Но леди Бриенну он хотел бы любить долго и страстно, видеть в отражении ее прекрасных глаз трепет пламени свечи, мерцание факела, танец языков огня от жаркого костра. Интересно, стала бы она льнуть к нему и запутываться пальцами в рыжих волосах, или долго упиралась, не желая сменять гнев на милость? Была бы податливой и открытой на ложе из шкур, или подчинила бы себе, оседлав его бедра? Медведь его раздери! Он хочет от нее детей еще сильнее и прямо сейчас! Он должен жить, чтобы вернуться к ней. Быть рядом, чтобы прикрыть собой ее спину в случае опасности. Пока есть еще время, смело, без всякого позерства рассказать о своих чувствах и вполне серьезных намерениях, пусть знает. И тогда, возможно, он смог бы найти ответы на большинство своих вопросов. Ведь все, чего он хотел – это быть желанным. Время. А есть ли у Тормунда теперь время на все это, когда на Север пришла самая долгая зима, принесшая с собой смерть? Седьмое пекло, да он готов из собственной шкуры выпрыгнуть, чтобы увидеть королеву своего сердца еще хотя бы раз. Услышать ее сбивчивое дыхание и долгожданные слова: – Боги, Тормунд! Какой же глупой я была! В пекло честь, когда речь идет о жизни, измеряющейся часами и минутами! Иди ко мне, мой рыжий великан! Согрей меня этой ночью!