Children of the Sun

- Мне нужно побыть одному. Четыре колких слова, сказанные так равнодушно, будто не было этой ночи, будто не он шептал ей на ухо о том, что никогда не полюбит другую. Что на всем свете нет девушки, на которую он посмотрел бы так, как смотрит на нее. И вот он – холоден и спокоен, расчётлив. Осознал, наверное. А ей стены царапай. Мэйбл около минуты просто пялится на одну точку где-то в районе его ключиц, а потом уходит. Безмолвно и тихо, будто не она улыбалась целое утро, будто не гладила его покатые плечи и не наматывала на палец кучерявый локон. Будто не верила ни единому его слову. Скрип двери. Диппер присаживается на стул и закидывает ногу на ногу, потом распрямляет их вновь и сгибает в коленях. За окном рассвело, а в душе дыра. Такая неуместная, что выть хочется. Выть, разрывать рубашку в клочья, задушить ее в чудовищно крепких объятиях или пойти натирать мылом веревку. Он в полнейшем смятении. Разум пришел на смену чувствам, и ему это совсем не нравится. Диппер знает точно, что она плачет, сидя под дверью. Утирает распухший нос рукавом растянутого свитера, что-то невнятно лопочет, проклинает собственного брата. А брата ли? Вселенский вопрос. Ведь брат и сестра не целуются в пыльной подсобке, прижавшись друг к другу и проводя ладонями по оголенным бедрам. Брат и сестра не рвут друг у друга пуговицы на таких ненужных предметах одежды, старясь не оставлять отметин на шеях, хотя порой чертовски хочется. Они не закрывают друг другу ночью рты потными ладонями, чтобы родители не услышали стонов и криков. Ведь брату и сестре не положено по природе любить друг друга как-то по-иному. Но они не брат и сестра. Они близнецы, а близнецов разлучать нельзя. Диппер знает это, и Мэйбл знает, неглупая же девочка. Но еще Диппер знает, что им будет, когда остальные пронюхают. Плевать кто – родители, прадядя, ребята из магазина. Они все, слышите, все одинаковые. С одинаковым мировоззрением, с одинаковыми понятиями о любви. Они не поймут их, они – ебаный социум. Социум, насквозь пропитанный правилами, которым люди беспрекословно подчиняются, а любое отклонение от догматов карается. Жестоко и бесстрастно, потому что так не должно быть. Каждому члену общества положено окончить учебу, сойтись с приличным человеком, таким же сером и неказистом, как и он сам, потом завести пару-тройку детей, в лучшем случае умереть в глубокой старости. Сетуя на внуков, что «у нас в молодости все было по-другому». Не было, в общем, если быть откровенным. Диппер усмехается – что он сможет сказать собственным внукам? То, что он спал с собственной сестрой, пока родители уехали «ну по очень важным делам»? Что он с ума сходил, когда она надевала на дискотеки чересчур короткие юбки и так задиристо вихляла бедрами, на утро жалуясь, что пропустила самую крутую вечеринку? Что он никого бы так не полюбил, как ее, и что он вполне нормальный? Ненормальный он, ясно? Потому что у Диппера не будет внуков, у него не будет приемлемого, по мнению поганого общества, будущего. У него не будет, кому рассказывать о себе в старости, он чувствует, что даже родителей скоро так же не будет. Детей тоже, потому что треклятая генетика не позволит подобного. Но у него будет она. С непонимающим взглядом, с отвратительно приторными духами, с искренней улыбкой и глазами, которые не осознают до конца, зачем им куда-то съезжать. Наверное, они будут вместе. И это вполне нормально.