Children of the Sun

Мэйбл всегда слыла мечтательницей – все на свете (по крайней мере, те, с кем она была знакома) привыкли к ее жизни где-то там, за пределами реального. Поэтому ее разговоры о чем-то несбыточном уже никого не удивляли. Кто же не любит лишний раз помечтать? Ее желания менялись с возрастом – в пять она мечтала о том, как найдет единорога под своей не заправленной кроватью, в восемь – чтобы попалась любимая игрушка в «Киндер Сюрпризе». В двенадцать, насколько ей помнится, она хотела бесконечное лето и вечное детство. В шестнадцать – закончить семестр без троек, в восемнадцать – чтобы родители ее правильно поняли. Сейчас Мэйбл девятнадцать, и она правда не знает, о чем можно мечтать в таком возрасте. Ведь, по сути, чего еще можно хотеть, сидя на диване в съемной квартире, настраивая радио и ожидая свиста чайника. Правильно, много о чем. Но она мысленно себя поправляет: «Я же счастлива» И в некоторой степени это правда. Мэйбл вырезает из какого-то журнала картинки и клеит их в толстую тетрадь с розовой обложкой. На фотографиях цветы и котята. Цветы такие яркие, красивые, ненастоящие такие. Искусственные. А на фотографиях счастливые улыбки. Чертовы невесты с их приторно-сладкими эмоциями. Лет пять назад Мэйбл, наверное, каждый треклятый день думала о том, как она будет идти под венец. Чтобы шлейф длинный-длинный, в руках – очаровательный букет из белых, нет, вовсе нет, - синих роз! А напротив стоял писаный красавец в смокинге, и чтобы смотрели все только на нее. А она улыбалась. Мэйбл любила улыбаться и, чего греха таить, до сих пор мечтала о шикарной свадьбе. Когда-нибудь, говорила она себе, я выйду замуж, и буду самой счастливой на земле. Когда-нибудь, говорила она Дипперу, я назначу тебя своим шафером. Ирония. Бледные невесты не отрывают от Мэйбл своих голубых стеклянных глаз. Она подходит к зеркалу и внимательно смотрит в свои. Нет, они не такие красивые, они темные, отвратительно-невыразительные. И старая юбка до колен, что была на ней надета, вовсе не похожа на подвенечное платье. Коленки угловатые, волосы сбиты в колтуны, губы потрескавшиеся. Она вся неправильная. Не такая. Не искусственная. На обгрызенных ногтях застывает клей, но Мэйбл продолжает рассматривать свое отражение. И как она смогла до такого докатиться? Как она превратилась из девочки, за которой весь университет бегал, в это? Странно. Судьба, как никто другой, умеет злорадствовать. Только Пайнс понятия не имела, чем смогла вызвать гнев Фортуны – она слишком много пила газировки или это месть за мальчика, которого она по неосторожности ударила в первом классе? Это, конечно, бред, детский лепет, но лучше от этого ей не становится. Раздается скрип, и Мэйбл оборачивается. В дверях стоит Диппер, опуская на пол бумажный пакет. Он ерошит отросшие волосы и подходит к ней. От него веет холодом – осень за окном, как-никак. Мэйбл выдавливает из себя улыбку и позволяет поцеловать себя в щеку. - Все в порядке? Конечно, если можно назвать порядком то, что они не могут никому позвонить, что у них каждый день как последний и что Мэйбл мечтает о несуществующей свадьбе. Диппер виновато опускает голову вниз и тянет руку в карман. Его взгляд падает на раскрытую тетрадь с приклеенными вырезками из старого журнала, и он усмехается. Мэйбл терпеливо хмыкает и проходит на кухню, чтобы разогреть суп, но он берет ее за руку и настойчиво разворачивает к себе. Вокруг все слишком неуютное, необжитое, чужое. Надо же, им всего девятнадцать. На пальце Мэйбл сверкает кольцо – обычная бижутерия, безделушка, купленная в переходе за пару долларов, но в глазах, таких отвратительно-неправильных, видна едва заметная улыбка. Ее карие радужки улыбаются, и она бросается к нему на шею, душа в объятиях и шепча бесконечное: «Да, бро-бро, я согласна!». Диппер правда рад, что смог немного поднять ей настроение. И плевать на то, что ее руки слишком крепко обвили его шею, плевать на то, что он год назад хотел сдаться. Ему стыдно, что он допустил в голову мысль о том, что откажется от нее ради нормальной жизни. Нет, вовсе нет, - вот его нормальная жизнь. Она полна запаха пыли, теплых объятий и самого родного голоса на свете. Книг, что они читают на диване, и скрипучих половиц, когда она идет, чтобы приготовить ему завтрак. Он обязательно найдет на радиоволне какую-нибудь старую веселую песню с незатейливым мотивом, заставит Мэйбл надеть свой белый свитер, достанет потертый пиджак и разольет по бокалам пенистую «Кока-Колу». Это, конечно, не те мечты о заморских принцах и синих розах. Но ведь так тоже хорошо, верно?