Children of the Sun

Кафель в ванной слишком холодный, будто пятки покоятся на северных айсбергах. Мэйбл размазывает по щекам слезы и проводит большим пальцем ноги по зазорам меж плит, оттягивает ночную рубашку вниз, рвет ткань по швам и ниткам. Потоки воды водоворотом льются в воронку раковины, журчат, разлагаются пузырями и пропадают в глубине труб, раздаваясь тяжелым эхом вдоль водостока. Мэйбл цепляется за края ванны и встает, пошатываясь и всхлипывая. Губы дрожат в истерике, глаза опухли и покраснели, вид вымученный, будто ночами неделю сны не видела девочка. Будто рыдала в подушку часами, царапала ногтями лакированную поверхность кровати и шла в полубреду в ванную комнату, чтобы присесть на колени на кафель и забиться в судорогах. Берет с полки ножницы и смотрит на поверхность потухшим взглядом темно-карих глаз. Слезы по бледным, как мел, щекам капают на хлопковую пижаму, оставляют небольшие мокрые следы, пропадая в порванной ткани. Мэйбл смотрит в зеркало с разводами и уверенно оттягивает локон длинных запутанных волос, проводя краем ножниц и роняя из рук отрезанный комок. В раковину, плевать, что забьется. С остервенением режет, кромсает шевелюру на кусочки, пыхтит едва слышно. Плачет. Тысячи эмоций смывает с потоками воды вглубь труб, провожая пустыми глазами. На душе дерьмово так, необычно. Грязно, запятнано, не оттереть химикатами все, что накопилось. Руки в крови. Она вытирает жидкость полотенцем и продолжает резать волосы, не заботясь о том, ровно ли все. Отделяет одни от других, разрывает длинные и ровные на облезло-мальчишечьи. Рвет. Вытирает лицо ладонями, бросает с металлическим звуком ножницы на пол и смотрит на себя. Щеки впалые, ключицы выпирают некрасиво, волосы драными пучками в разные стороны. Впрору бы вспомнить ту Мэйбл и сравнить себя с ежиком. Ежиком, у которого пальцы кровоточат и ноги не сводятся вместе. Понимаешь, насколько ты дура? Мэйбл никогда себя таковой не считала, разве что в подростковом возрасте. В шутку так, совсем не серьезно, ведь она же чертова оптимистка, фейерверк недоделанный, шары и блестки в горле каждого из знакомых. Взрывающаяся громким смехом, и чтобы дура? Вот же бред несусветный. Крючок на двери практически вырывается вместе с корнем, человек по ту сторону пытается войти, настойчиво дергая ручку. Мэйбл прикрывает веки, облокачиваясь о раковину, в которой вода уже достигла краев. Плечи ходуном ходят, низ живота разрывает на кусочки, на руках полоски выступили фиолетовыми тонкими нитями. Ежевичные вены. Петля срывается вниз вместе с гвоздиком, а Диппер рвано дышит, смотря на ее нетвердую стойку у брызжущего крана. Ему бы впору начать обвинять кого-то, сыпать неуместными аргументами, но он лишь слегка прикасается к ее лопаткам. Мэйбл дрожит. На ногах не стоит, шатается, дотрагивается до пальцев, вытирая с них кровь. Заламывает руки, не думает. Почему Мэйбл никогда ни о чем не думает? Почему Мэйбл не умеет думать вовсе, приходя к нему в час ночи в слезах? Винит, винит во всем свою глупость, не смотрит на смятые простыни и грязные покрывала. Порочная, мерзкая. Самая ничтожная. Ненужная такая миру, нужная лишь ему. — Мы сходим завтра в парикмахерскую, — говорит на грани истерики, поднимая с пола ножницы и дотягиваясь до полки с бинтами. Непонятно, у кого в голове что творится. Мэйбл хватает ртом воздух, цепляясь за края забившейся раковины. Он выключает воду, гладит по макушке, стряхивает с ее плеч все, что накопилось. Одними ладонями стряхивает, прижимает к себе и пытается, как она, ни о чем не думать. Лишь винить и винить сплошь и рядом одного себя. И целовать вены. Проводить руками по волосам.