Children of the Sun

Мэйбл вяжет свитера, сидя у пылающего всеми оттенками красного камина. Быстро-быстро двигает спицами, настолько скоро провязывая ряд лицевых ровных петель, что даже кошка устала следить за движениями рук. Мэйбл улыбается, и морщинки паутинкой расходятся около мягких губ. Тепло и уютно, будто в большом пряничном домике, полном шоколада и молока, подслащенного ложкой-другой сахару. Нитки мирно перекатываются с боку на бок в плетеной корзинке, и животное, широко зевая, поддает лапой по круглым розовым шарикам, а потом стройно потягивается и укладывается на кончике пледа, что сполз с ног пожилой женщины. По радио на полке шкафа играет какая-то незатейливая песня, которая идеально дополняет образ житейской и мирной жизни. И Мэйбл смеется, нагибаясь за очередным клубком ярких шерстяных ниток. Диппер приходит к ней из другой комнаты, слегка похрамывая и опираясь на трость, добротную, лакированную, с посеребренной ручкой. Хорошая трость. Диппер накидывает на плечи сестры невесомую шаль из ангорских ниток, которую она связала пару недель назад. А потом заботливо целует в щеку, заставляя ее заворчать и совсем неподходяще для ее почтенного возраста покраснеть. У Мэйбл никого нет, кому она могла бы отдавать свои уютные вещи — Диппер и так уже не знает, куда девать все те джемпера и шарфы, которые она ему дарит. Дарит не по праздникам вовсе, а просто так, будто каждый день добиваясь цели связать для него очередную пару носков, выслушать проповедь о том, что у него их уже если не больше сотни и получить поцелуй в щеку. И зардеться, будто маленькой девочке. Она смотрит телевизор сквозь спущенные на нос очки, слушает пение птиц из окна спальни и учится говорить на корейском, чтобы общаться с приезжающими детьми старой подруги. Он часто читает ей перед сном, заваривает терпкий чай с заменителем сахара и расклеивает детские фотографии на стенах несмотря на ее протесты («У меня там брекеты, Диппер, а еще нелепые хвостики. Ей Богу, нам с тобой по семьдесят или еще по двенадцать?») И кажется, что он ничего не слышал приятнее этих слов. У Мэйбл нет детей, чтобы надевать на них милейшего вида вещи с собственноручно выдуманными узорами и животными, у нее, конечно, нет внуков, чтобы рассказывать им о том, чем отличается натуральная шерсть от акрила и почему солнце заходит за горы, но она продолжает перебирать спицами и считать воздушные петли. Она наряжает в свитера своих старых знакомых, знакомых знакомых, ту милую женщину, что приносит ей булочки с цукатами каждую среду, всех соседей, которые приходят к ней, почтальона и прелестную продавщицу мороженого в сквере, библиотекаря, детей-скаутов, которые раз в месяц сидят на ковре около камина и слушают сказки о единорогах и принцессах выдуманных стран, где детство никогда не кончается, распевают песни плюшевые деревья, а щенки появляются прямо из воздуха. Кажется, что она весь мир бы обвязала, если бы не дрожащие руки и уже подводящее зрение. Если следовать законам жанра, то Пайнсам надо было сидеть за столом с кружкой напитка в руках, обсуждать шумных отпрысков и жаловаться на ломоту в суставах, им нужно было приезжать друг к другу пару раз за месяц, привозить сплетни и свежие газеты, показывать всем свои воспоминания из многочисленных альбомов и вспоминать о своей долгой жизни. Но ведь Пайнсы не поддаются никаким законам, они — любящие друг друга люди без определенного смысла этого слова два человека, которые после себя ничего не оставят, они — загадочные близнецы с разбитыми коленями и потрепанными головными уборами. И они, кажется, ни о чем не жалеют. Ведь Диппер хрипло смеется, выводя ее на прогулку и гладя покрытые морщинами руки. Диппер улыбается, спуская коляску по пандусу и размеренно катая ее по парку. Диппер смущается, покупая в магазине очередную партию разноцветных клубков и приобретая диабетическое печенье. Грамм двести, едва ли его сестре позволено за неделю съесть больше. А Мэйбл хочется согреть кошку в объятиях и каждый день слышать сквозь полудрему заботливо сказанное «Хэй, Мэйбс, я дома». И она, конечно же, тотчас проснется, сбросит с колен мотки ниток и крикнет настолько громко, насколько позволят ей голосовые связки: «Я слышу, бро-бро».