Children of the Sun

Мэйбл держится за микрофонную стойку подобно утопленнику. Пальцы настолько приросли к гладкой металлической поверхности, что даже не отцепиться, кажется, без посторонней помощи. В зале на удивление тихо, лишь доносится чей-то шепот и нежный голос стоящей на сцене девушки. Здесь вроде как нельзя курить, но после десяти, когда зал заполняют звуки живой музыки и когда бдительность спадает, можно закрыть на это глаза. Мэйбл чуть заметно откашливается в рукав накидки на проигрыше и вновь нацепляет лучезарную улыбку, повторяя слова, что заучила уже до дыр, стоя перед зеркалом в ванной комнате. Все взгляды прикованы к ее тонкой и точеной фигурке (пришлось даже отказаться от сладкого по вечерам, чтобы быть в надлежащей форме), и она пару месяцев назад готова была провалиться сквозь скрипучий пол от них. Хищные, постоянно оценивающие, будто она обнаженная вышагивает по эшафоту, с каждым миллиметром приближаясь к виселице. Любое постороннее движение сопровождается взором прищуренных глаз. Воздух тяжелый и горклый, душащий, давящий на виски, но Мэйбл лишь улыбается и тянет припев. Берет в руки с похолодевшими пальцами микрофон и идет вдоль сцены, одаривая близ сидящих посетителей отличным видом на обтянутые в блестящую ткань бедра. Вихляет задиристо, подмигивает всем и каждому. Кукла подарочная, не иначе. Знает себе цену, судя по самодовольному виду и чуть прикрытым векам с лавандовыми тенями. Ей бы сбежать отсюда, в самом-то деле, да спрятаться в плед, щелкая пультом многочисленные новостные каналы. Но Пайнс лишь посылает воздушный поцелуй в сторону округлого телосложения дядечки с залысинами и бокалом красного вина в руках. Каждый раз похожие лица, все как под копирку, пришедшие сюда развеяться и отдохнуть. Шикарный бар с освещенной яркими прожекторами сценой, муторный воздух и каблуки, что так и норовят наступить на край фиолетового платья. Эстрадная певичка, статуэтка фарфоровая с намалеванными ресницами. Мечта каждого парня и зависть каждой девушки, которой посчастливилось оказаться здесь сегодня в качестве посетительницы. Мужчина ухмыляется, выставляет вперед руку, поднимает бокал не иначе как за ее здоровье. Последние аккорды фортепиано теряются в гвалте рукоплесканий, и Мэйбл, напоследок улыбнувшись, откланивается как можно ниже. Свист, такой чужеродный в столь шикарном заведении, заполняет уши, а дородного вида мужчины вскакивают с мест и уверенно идут к сцене, держа в руках букеты пахучих цветов. Настоящий концерт, с поклонниками и фанатами, как и мечталось в детстве. Ноги нестерпимо болят от высоких шпилек, а в голове лишь мысли о теплой постели. Непрошенные и заученные слова благодарности вырываются из матовых губ. Стуча каблуками, Мэйбл сбегает за кулисы, бросая цветы прямо на пол и потягиваясь в стороны блестящих застежек изящных туфлей. С облегченным вздохом она снимает их, потирая косточки и стараясь не задеть неприятного вида мозоли. Сморщенные, распухшие и зудящие так, словно всю ночь отплясывала ирландский степ в туфлях как минимум на три размера меньше нужного. Она притягивает сумку к себе и достает из миниатюрного кармашка пачку разноцветных пластырей с детскими рисунками. Диппер говорит, что эта мелочь выдает ту самую Мэйбл Пайнс, будь она хоть певицей, хоть конгрессменом. Когда дверь на противоположной стене с характерным скрипом открывается, Мэйбл судорожно оглядывается, заранее натягивая на лицо улыбку и убирая в сторону сумку. Парень появляется в проеме, залитом ярким светом, и протягивает ей аккуратно срезанную ромашку. Одну-единственную. — Как тебе выступление? — выдыхает облегченно она, касаясь измученных щек и пряча ненатуральную улыбку, что больше смахивает сейчас на оскал. — Ты была великолепна, — произносит Диппер тихо, целуя ее в макушку. — Впрочем, как и всегда, сестренка. — Ты никогда меня не раскритикуешь, бро-бро, — проговаривает она, надевая синие мокасины с голубыми короткими шнурками. — Давай быстрее доберемся до дома. Взяв подмышки туфли и сумку, она идет вперед, попутно прощаясь с хихикающими девушками. Диппер подбирает выброшенные букеты и плетется следом, окидывая пыльные кулисы презрительным взглядом. Зал наверняка уже пуст, все разошлись, а официанты считают выручку. Мэйбл даже забывает забрать свою долю — есть еще завтра. Или послезавтра. — Красивая песня, кстати, — говорит Диппер, открывая перед ней дверь и глубоко вдыхая свежий ночной воздух. — Никогда ее раньше не слышал. Не знал, что ты приверженец французского языка. — Решила немного поменять репертуар, и, кстати, с французским акцентом я выгляжу еще более милой, — хохочет она, махая рукой проезжающей мимо машине. Нелепое сочетание спортивной обуви и вечернего платья, наклеенные на щиколотки пластыри и рука, сбивающая лакированные локоны в растрепанную прическу, на глазах меняют фарфоровую певичку из дорогого ресторана на привычную и любимую сестренку. И Диппер улыбается, прижимая к себе ворох цветов в шуршащих упаковках и забывая о ревнивых мыслях и двусмысленных взглядах мужчин в зале в ее сторону. Присев на мягкое сидение такси, он прижимает ее к себе, поправляя выбившиеся прядки и целуя туда, куда могут добраться губы. Она морщит носик и утыкается ему в шею, цепляясь пальцами за его теплую ладонь. Буквально через пару минут по салону разносится мирное сопение уставшей девушки. Мэйбл, конечно, пойдет туда завтра и будет улыбаться не по-настоящему очередной толпе лиц, будет тянуть припевы и хвататься за микрофонную подставку. Она, конечно же, завтра получит большой гонорар и купит что-нибудь домой, а потом все равно закажет пиццу с беконом и соусом чили. Но только Диппер будет менять ей по ночам пластыри и выбрасывать завянувшие цветы в урну, улыбаться и говорить о том, какая же она красивая. Не в платье, что давит в ребрах, не на огромных и острых шпильках, а в пижаме с мишками, с колтунами на голове, с нечищеными зубами и кетчупом на носу.