/retrograde/

Она впервые видит брата только через четыре дня, когда бессонница потихоньку убивает ее настолько, что заснуть не помогает даже Джек Лондон. В тот день она сидит перед профессором и, отчаянно превозмогая головную боль, пытается вникнуть в… о чем он вообще рассказывает? Утро хмурое, снежное, отдает морозом и плохим настроением. Он возвращается из Итона на Рождественские каникулы свадьбу его отца с ее матерью. И он ни хрена не внушает доверия. Зато хорошо внушает ужас. Своей манерой водить. Их слышно еще издалека. Места здесь не особо людные, так что рев автомобиля, который, кажется, летит на запредельной скорости, слышен даже через окна библиотеки. — Джонатан вернулся. Понятно, что после такого Клариссе не до учебы. Она подходит к окну, хорошо, что второй этаж — можно спокойно наблюдать за тем, что происходит на площадке перед домом. То, как резко серебристая легковая машина — судя по всему, двухместная, судя по всему, спортивная, судя по всему, «Астон Мартин» — огибает фонтан, который сейчас не работает, поднимая легкую волну гравия под своими колесами, заставляет ее сердце на какой-то момент остановиться, потому что она была уверенна, что он сейчас врежется в ступени бампером. Вторая от него не отстает, хоть и паркуется куда более плавно. — Он приехал не один? — Странно. Безрассудный мальчишка, — профессор сглатывает. Ему не сильно нравится происходящее. Наверное, потому что у Джонатана и Валентина плохие и натянутые отношения, а еще Валентин терпеть не может незваных гостей. Инстинкты ей подсказывают, что нужно бежать от этого дома, потому что совсем скоро он превратится в поле военных действий. Или же в место для партизанской войны. — Наверное, это Джульетта и Уорнер. О, у брата есть девушка и, наверное, друг. Или это еще один брат. Бог его знает, чем (и кем) баловался Валентин шестнадцать лет. — Кларисса! — ее зовет мать. Она надела платье и каблуки, которые никогда не носила, пока они были в Нью-Йорке. — Пойдем. Видимо, встречать дома блудного сына надо всей семье. Только гелиевых шаров не хватает и торта. Кларисса в последний раз смотрит на ребят, выбирающихся из своих суперкаров, а потом идет вместе с мамой и профессором вниз. Они о чем-то громко переговариваются, заходя в холл. Прислушавшись, она понимает, что декламируют «Гамлета» в лицах. Зимний начинает монолог «Быть или не быть?» еще на пороге. Его слышно даже через закрытую дверь. Кларисса тихо, так, чтобы не дай Бог, кто-то услышал! , повторяет за ним: — Быть или не быть — таков вопрос; Что благородней духом — покоряться Пращам и стрелам яростной судьбы Иль, ополчась на море смут, сразить их Противоборством? И тут же замолкает, когда они оказываются в холле. — Умереть, уснуть, — продолжает второй. Голос у него мягче, чуточку выше, и слышен ирландский акцент в речи, — И только; и сказать, что сном кончаешь Тоску и тысячу природных мук, Наследье плоти, — как такой развязки Не жаждать? Умереть, уснуть. — Уснуть! И только потом они появляются в зале. Джульетта держит одного из них, того, Зимнего, который пробегается по Клариссе взглядом, будто она не человек, а просто мебель, за талию, а второго за руку. Один единый организм прямо. Судя по всему Джонатан — это как раз тот Зимний. Потому что он отрывается от Джульетты и приносит ее матери просто огромный букет белых королевских лилий. Кларисса читала, что лилии, именно белые, — это знак скорой смерти. Изящное обещание поскорее сдохнуть. Ну, разве это не мило? Даже желает умереть, как истинный джентльмен. Преподносит цветы и мягко говорит «добро пожаловать в семью» со своим английским акцентом. — Или правильнее сказать, с возвращением, дорогая мачеха? — он все так же улыбается. Широкой улыбкой, которая почему-то вызывает в голове Клэри образы акул из зоопарка в Нью-Йорке, и эта улыбка ни едином своим уголочком не трогает его темные, словно камни-обсидианы, глаза. В тот день мама впервые улыбается так же неискренне. Возвращает ему поцелуй в щеку и говорит, что завтрак подадут через полчаса. — Ты ведь все так же не любишь яйца, Джонатан? От осознания, что у них уже есть что-то общее, Клариссе становится тошно. И головная боль никуда не девается. — Как всегда. — Я попрошу Эндрю приготовить пашот в корзинке. — Они друг другу не нравятся, и этого не изменишь. На это не способен повлиять даже всемогущий Валентин, который сейчас просто кипит от злости. — Я жду вас троих через полчаса в столовой. В этот раз обед выглядит более логично, потому что хотя бы треть стульев занята. Кларисса отвечает на вопросы о себе неохотно, позволяя почти все рассказывать матери, зато внимательно прислушивается к разговорам о Золотом Трио. Оказывается, Джульетта учится в той самой школе-пансионате, куда Валентин хочет отправить Клэри. И там есть несколько потрясающий преподавателей по рисованию. Впрочем, это надо узнавать-уточнять, потому что Джульетте ближе международные отношения, а из искусства у нее только два года игры на фортепьяно и начальная балетная школа. Оказывается, что осенью, благодаря Уорнеру Итон снова выиграл кубок по гребле, а Джонатан уже определился, на какой факультет в Оксфорде хочет поступить. Мальчишки, которые кажутся Клариссе похожими, как две капли воды, оба старосты. Джонатану больше по вкусу политика (он может днями пропадать, готовя очередную речь для словесной дуэли в клубе, и за три года у него не было ни одного проигрыша), Уорнеру — военное дело (это не так уж и странно, учитывая, что его отец — адмирал). Иногда они участвуют в школьных постановках, так, скуки ради, вот буквально две недели назад поставили «Гамлета», где роль прекрасной Офелии сыграла Джульетта. Она тут же говорит, что в пансионе, в спектакле, который ставили два года назад, играла роль Меркуцио. И что ей понравилось такое преображение. — Опыт просто невероятный! Они все такие целеустремленные. У них жизнь уже почти до самой смерти расписана. Зимнему в палату Лордов, мальчик-льдинка пойдет по стопам отца, неШекспировская Джульетта — послом где-то в Иране, навязывать свою волю. Кембридж, Оксфорд, Сорбонна, а потом только вверх, вверх и еще раз вверх. Пока все вершины не будут покорены. Пока не будет достигнут идеал и не познан дзен совершенства. Ей становится почти невыносимо больно, поэтому Клэри, едва начав десерт, просит разрешения уйти в свою комнату и извиняется за такое поведение. Извиняется за то, что едва может выносить чужие голоса! Что с ней делает это место? Там, в комнате, ее ждет тишина, легкий запах лимона от полироли, и теплая кровать. Сон получается неспокойный и тревожный. Ей снятся самшитовые стены, которые поглощают ее, и небо, которое готово раздавить ее, упав сверху.