/retrograde/

Ее принц оказывается куда темнее и опаснее, чем она думала, чем она представляла. От былого одиночества не осталось и следа. Никакой романтизации действий. Он не несчастен. Он, кажется, купается в своем одиночестве, наслаждается своим заточением в этой огромной клетке. Обращает абсолютно все себе на пользу. Выносит жизненно важные уроки, и потом никогда не попадает в одну и ту самую яму дважды. И он, и не он одновременно. Будто взяли и перевернули вверх дном, перемешали все, вылепили (или же это она лепила, слепо не замечая деталей, то, что надо было ей?) из Принца Чудовище. Кровь впитывается в носок ее правого сапога. Гранта уводит прочь кто-то из слуг. Пес секунду упрямится, но под жестким голосом послушно уходит. (Дог скулит: слишком редко видится со своим хозяином) Брат совершенно не против того, чтобы Кларисса присутствовала на этой живодерне. Не гонит специально. Хочет посмотреть, что еще она способна выдержать кроме почти_убийства. Самой Клариссе кажется, что не так уж и много. Она почти что у края. В этой пристройке тесно и темно. Джонатан зажигает газовые лампы, распространяя мягкий свет, разгоняя тени, которые прятались в темных углах, между темными камнями. Здесь все такое средневековое. Грубые деревянные столешницы. Замутненные толстые стекла окон. И холод. Холод, которые пролезает во все щели. Но здесь есть набор юного мясника, в котором лезвия ножей блестят медицинской сталью. В том, как уверенно он обращается с дичью, есть что-то слишком опасное. У него движения отточены до совершенства. Правильные, выверенные, неспешные. Клариссе только остается вздрагивать, когда он отрезает кролику голову, чтобы сцедить кровь, и подвешивает его над посудиной. От звука капающей крови ей становится дурно. — Так мясо будет более чистым и мягким на вкус. Оно лучше пропитается маринадом. Ей нечего ответить на это. Разве что-то, что есть этого кролика она не желает вовсе. И Клариссе бы очень хотелось понять, что она забыла рядом с ним и почему не уходит прочь. Коричневые с рыжим перья ощипывает быстро — они ровным слоем ложатся на каменный пол. Он не заботится о том, чтобы убирать или делать это аккуратно. Двери за ее спиной открываются со скрипом, впуская в комнату тепло. Которое ни черта не спасает. — Не думаю, что ей придется по вкусу смотреть на то, как ты снимаешь с кролика шкуру. Она напугана больше, чем заинтересована. В руках Уорнера крошечная чашка с черным кофе (не все здесь давятся Эрл Греем), он одет в тот же темно-синий костюм, у него идеально завязан галстук. Ему хоть сейчас на чаепитие к королеве Виктории. Он здесь, в месте, где весь пол усыпан перьями цесарок и фазана, а брызги крови въелись в стены, кажется лишним. Зато ее брат с его измазанными в крови руками как раз там, где и нужно. На какое-то мгновенье Джонатан отрывается от своей работы. (Кларисса замечает у него на запястьях кровавые отпечатки) У них мысленный разговор, в котором Кларисса одновременно и третий лишний, и предмет торга. Черные глаза внимательно смотрят на Уорнера (который выгибает бровь, и чуть насмешливо улыбается), а потом возвращаются к ней. Он решает что-то для себя, пока комнату наполняет тишина. Кролик полностью обескровлен. — Еще не время. О том, чему еще не время, Клариссе думать не хочется. — Фазан? — Судя по тому, что он узнает птицу в уже общипанном виде, Уорнер тоже часто бывает на охоте. — С яблоками запечешь? Кларисса почему-то представляет, что мясо могут подать и сырым. Ее матери на тарелку. Просто потому, что ему ни черта не хочется этой свадьбы через два дня. — С брусничным соусом, в вине и с зеленью. Уорнер берет ее под руку. Так по-джентльменски. Вроде и не навязчиво, но явно намекая, что отсюда пора уходить. — Кларисса, — ее имя звучит тихо. Она никогда не думала, что его можно произносить вот так. С прохладной угрозой в голосе. Они замирают. Рука Уорнера на долю секунды напрягается. Кларисса вдыхает глубоко (запах смерти и крови бьет по мозгам так, что у нее подгибаются колени) и только потом поворачивается к нему. — Да? Да, пожалуйста, перестань меня пугать. Да, пожалуйста, не трогай меня. Да, пожалуйста, не копайся во мне. Я — живой человек, а не очередная мертвая тушка птицы. Ж и в о й. Пока что. В ее голове все еще слышен звук выстрела. Она ничего не может с собой поделать и хватает локоть Уорнера слишком сильно, когда Джонатан оказывается рядом и прикасается к ее волосам. — Перо. — Он достает его быстро, на какую-то секунду проводя пальцами по шее. Под волосами, хотя вряд ли Уорнер мог этого не заметить. На его пальцах липкая кровь. Господи… — Пойдем. Видимо, опасность чует даже он. Нигде сейчас не играет музыка. В коридорах пустота и холод. Она еще здесь не была. Впрочем, ей легко заблудиться и в двух столбах. А Клариссе интересно, будет ли ревновать Джульетта, увидев их вдвоем. — Мы приезжаем сюда каждые каникулы три года подряд. В основном на Рождество и в июне. Они живут здесь. Их знают здесь. Ей придется мириться с тем, что это не просто визиты из вежливости. Клариссе кажется, что Джульетта и Уорнер — неотъемлемые части самого поместья. Такие же, как стены и крыша. Такие же, как тропинки в лесу и зеркальные карпы в озере. Такие же неотъемлемые, как и сам Джонатан. Несмотря на ненависть и злость к этим стенам. У зеленоглазого в руках ключ — старый, бронзовый, с темными пятнами. У нее такое ощущение, что ключу ровно столько же, сколько и этому поместью. — Мы называем ее «Охотничья комната». Сюда не заходит никто, кроме нас. Даже Валентин. Здесь стоят чучела. Их больше трех десятков. Чудеса таксидермии. Хотя она ожидала камеры пыток, где собраны лучшие изобретение человечества, или бальзамированные человеческие трупы. Нет. Здесь всего лишь птицы, зайцы, пара ласок и голова оленя с большими ветвистыми рогами прямо над камином. Стены в комнате темно-красного цвета, окна выходят на юго-восток, есть второй этаж, который заставлен книгами строго по цветовой гамме. Кларисса может представить, как они сидят здесь втроем, читают или же решают, куда поставить очередное чучело перепела, и все это под «Лакримозу» Моцарта или Эдит Пиаф, в компании вина или виски. Уорнер достает из минибара — красное дерево, резьба, золотое тиснение — две бутылки вина. Белое и красное. Он ставит на столике в углу бокал с красным вином (под дичь всегда красное, цветом точно совпадающее в кровью кролика) для нее. Себе же наливает белое. Разумно ли? Нужно ли? Лучше уйти прямо сейчас, пока не случилось ничего плохого. — Почему ты так испуганна, Кларисса? — он тянет гласные чуть манерно, намеренно, чтобы привлечь ее внимание. — Поговорить с кем-то придется, уж лучше это буду я, чем Валентин. Пальцы замирают в миллиметре от оперения большого карфского орла, который воинственно расправил крылья. Будто вот-вот взлетит. Имя отца действует отрезвляюще. — Я расстроена, а не напугана. Она аккуратно принюхивается к вину. — Дело ведь в матери. Что не так? Скажи. Считай, что это единственный кусок дома, где нет прослушки. Эти стены хранят много тайн, одной больше — одной меньше, им абсолютно плевать. Ей бы удивиться, что Валентин шпионит за всеми в доме, но чучело лисы, которая поймала полевую мышь, кажется ей более достойным внимания. — Это из-за Джонатана. Он пугает меня. И он едва меня не убил. Сегодня. Выстрелил в ствол в двух сантиметрах от моего лица. Я заметила, что он у тебя мастер тонких намеков, так что, может, стены передадут ему и мое замечание? Мне так же невыносимо находится в этом доме, как и ему. И дело тут вовсе не в Валентине или же Джослин. Как тебе такое откровение, ирландский мальчик? Уорнера слова не трогают. Но Кларисса все еще не уверена, что он ничего не расскажет. Она вновь возвращается к орлу. Касается пальцами длинных перьев на крыльях. — Кто его сделал? — Джульетта. Почти все птицы здесь — ее рук дело. Она любит охоту не меньше Джонатана. Она опасна не меньше Джонатана. Вот почему сейчас с Клариссой разговаривает Уорнер, а не девочка с глазами из самого тонкого льда. И не Зимний Принц, который оказался Чудовищем. — Как можно так хладнокровно убивать их и потом творить с ними такие зверства? От его вопроса будет зависеть слишком многое, чтобы Кларисса к нему не прислушалась. — Иногда нужно сделать что-то плохое, чтобы не сделать что-то более ужасное.