/retrograde/

У них через десять минут обед. Подадут фазана, которого приготовил Джонатан. А пока что есть возможность посидеть вместе и обсудить прошедшие четыре часа. Странная у нее семья. Все друг друга на дух не переносят, но зато свято чтят традицию, согласно которой обед и ужин должен проходить в кругу самых родных. — Ведь что это за семья, которая не собирается за одним столом? (Уорнер и Джульетта в этот круг вписываются идеально, Клариссе кажется, что Джонатану они семья куда больше, чем Валентин) «Вокализ» Рахманинова только нагнетает атмосферу. — Это — Марсала. Крепкое десертное вино родом из Сицилии. Классическое, из белого винограда «Грилло». Десять лет выдержки на одной из лучших виноделен Трапани — Cantine Florio, — голос у него меняется за те десятые доли секунды, пока произносится название кантина. — Подарок от очень хорошего друга. Он разливает вино цвета «амбра» по бокалам для хереса, а Клариссе все время кажется, что оно отравленное. Судя по тому, как натянуто улыбается мать, когда Джонатан подает ей бокал, не одну Клариссу посещают такие мысли. Когда он подает ей, Кларисса задерживает взгляд на его запястьях, отмечая, что они чистые. На ее тарелке кусочки инжира, лимон, поджаренные желуди и раковины с нежным мясом устриц. — Откуда такие обширные познания в итальянском вине? — ей хочется как-то разрядить обстановку. Заставить Джонатана перестать произносить любые фразы, звучащие как обещание скорой смерти или же показатель своего превосходства. Джонатан присаживается рядом с ней и, только отпив глоток, смотрит ей в глаза. Он будто решает, стоит ей рассказывать или нет. Пока он отвечает, не сводя с нее взгляд, Кларисса успевает десять раз пожалеть о том, что спросила. — Я жил там более трех лет, два из которых провел в самых разнообразных областях — от Рима до небольшой деревни поблизости Ливорно. В итоге остановился во Флоренции. — Путешествовал? — И это тоже. Можно сказать, я искал душевного равновесия. И нашел его среди флорентийских дворцов и соборов. — От последней фразы у нее мурашки идут по коже. — Уже во Флоренции посещал лекции по истории искусств, наслаждался картинами Боттичелли и работами Данте. Сады Боболи особенно хороши в мае. Там начинают цвести жемчужные и синие розы. Жаль, они отцветают слишком быстро. Ему сейчас должно быть восемнадцать лет. Три года, если верить словам Уорнера, он живет здесь, в Англии, в Итоне никто дистанционно не учится. Еще минус три года, когда он покинул Англию. И того… Кто отпустит в другую страну двенадцатилетнего ребенка?! Какой парень в свои четырнадцать будет искать «душевного покоя» и посещать лекции об истории искусства?! Кто ты? Что ты такое? Он кажется ей слишком нечеловечным. Слишком молодым. Слишком умным. Слишком требовательным. Слишком снисходительным. В нем всего слишком. — Ты путешествовал один? — Нет, я был вместе с матерью. Решил, что ей пора вернуться на родину. Климат Англии явно не для нее. — Может, прекратишь разговоры о ней? — подает голос Валентин. — Джослин всегда может закрыть уши, если ей не нравятся упоминания ма, — в его глазах появляется недобрый блеск. Он готов защищать свою мать так же, как свою готова защищать Клэри. Кажется, эта уже вторая общая черта, которая делает их родственниками не просто потому, что «у вас ямочки на щеках одинаковые». — Ты католичка, Кларисса? — Нет. — Какое-то время она пытается подобрать слова, чтобы объяснить почему, но потом понимает, что это заранее обречено на провал. Поэтому решает, что лучшая защита — это нападение. — А ты? — Верю ли я в Бога как в спасителя нашего? Нет. Знаю ли я молитвы? In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.* — Он макает пальцы в вино и потом крестит ее. Едва заметно касаясь подушечками пальцев лба, плеч, солнечного сплетения. И это выглядит так богохульно, что даже Валентин давится вином. — Отцу было очень важно приучить меня к этому. Святое причастие, исповеди перед литургией и прочие церковные таинства. «Раб же тот, который знал волю господина своего и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много…»** От любого проявление религии Клариссе становилось не по себе. Тогда и сейчас. А от этих слов шли по коже мурашки. — И чему же еще он тебя учил? — она пресекает ответ-пощечину от Валентина, перетягивая внимание Джонатана на себя. — Охоте. Еще с семилетнего возраста. Заставлять ребенка убивать животных? Кларисса с трудом могла представить, что восьмилетний мальчик с воодушевлением вымаливал у отца возможности пойти и убить что-то. О, мама, неужели ты и вправду вновь хочешь выйти замуж за вот это чудовище? Неужели ты и вправду когда-то была его женой? О чем же с ним говорить, чтобы не задевать какие-то больные темы, а? — Почему устрицы? Это очередная премудрость итальянских шефов? — Устрицы, инжир и желуди только добавляют вкуса. Прекрасный аперитив перед подачей основных блюд, особенно если это мясо, — Джульетта улыбается Джонатану. Джонатан улыбается ей в ответ. У Клариссы появляется стойкое чувство, что ей только что сказали зашифрованный секрет. Где-то между этих названий есть небольшая тайна, которую понимают только эти двое. Ну, и еще Валентин, который недовольно сжимает губы, но пока Джонатан не переходит границы, не решается его беспокоить и портить обед. — Корнями все уходит в историю. В древнем Риме этим кормили скот. — Чтобы вкус у мяса был более насыщенным, — тут же добавляет Уорнер. Мягкое мясо устрицы, внезапно становится слишком трудно поглотить. — К тому же устрицы — одни из немногих животных, которых мы едим, пока те еще живы, хоть это и сложно понять. Бам. Взрыв. Финиш. Рекорд. Пять минут разговора-монолога доводят ее до дрожи в руках и рвотных позывов. Это не удавалось никому. До него — никому. Какое же ты чудовище. — Это ты тоже понял, пока охотился и делал чучела из убитых зверей? — Нет. Мне всего лишь сказали это. — Мама, мама, — посмотреть на Джослин. Посмотреть и не найти там нужной поддержки. Да что с тобой, мам? Проснись! Что тебе еще нужно-то, а? Чтобы он убил кого-то у тебя на глазах? Чтобы он предпринял попытку убить тебя?! — Кларисса, — от голоса Валентина у нее на секунду замирает сердце, — ты что-то хотела, дочка? — Да (да, чтобы вы убрались из моей жизни к чертовой матери и прихватили с собой психапата-сына!), я бы хотела уйти к себе в комнату. Мне нехорошо. Ее мама смотрит на Валентина, будто он сначала должен решить, можно ли Клариссе нарушать идиллию обеда, который только начался. И, только когда он одобрительно хмыкает, кивает дочери. — Иди, милая, я попрошу Анну зайти к тебе попозже, проверить, как ты. — Конечно. На меня у тебя времени уже нет, да? В комнате Кларисса места себе не находит. Слишком тесно. Слишком давит. Ей нужно на свежий воздух. Хоть куда-нибудь. К тому же в этот раз можно не бояться, что кто-то будет в тебя стрелять. К тому же в этот раз у нее хватит силы воли не совершать такой глупости, как идти по следам огромной собаки. От дома она далеко уйти не может. Ноги подводят. Подкашиваются. Она сползает по стене, борясь с тошнотой и тремором. — Господи, пожалуйста, если ты меня слышишь, пожалуйста, сделай что-то с ними, что-нибудь, что тебе будет угодно, только избавь от них нас с мамой… — Господь никогда не снисходит до ответа на молитвы. Вмешаться и спасти кого-то — нарушить изящество бытия, — голос у нее напевный. Спокойный. — Все это знают, но никто не хочет признавать. Выпей воды. — Не замерзнешь? — Кларисса смотрит на ее синее платье с открытыми плечами и на голые ноги. — Нет. Джульетта, какое это все-таки мелодичное имя, смотрит куда-то вперед — глаза-хамелеоны сейчас зелено-голубые, будто глубины Саргассова моря, — в сторону полузамерзшего озера. — Как ты с ним познакомилась? Она все не могла понять, что рядом с Джонатаном, таким диким и опасным Джонатаном, делала она. — О, мы втроем посещаем одного психиатра.