/retrograde/

Кларисса рисует своего Бога. С жестокими глазами и руками в крови. (Можно притвориться, что это кровь из продырявленных гвоздями рук — лучшее из доказательств самопожертвования) А рядом с ним — Принц Джонатан. Он почему-то словно цепной пес, готовый сорваться по первому же приказу и убить, чтобы «изящность бытия» не была нарушена, а чаши весов оставались идеально уравновешенными. Если смотреть на картину в целом и очень со стороны, то во всем этом есть логика. И это кажется правильным. Аксиомой, написанной уже миллионы лет назад, как та, которая вращает Землю вокруг Солнца, которая не дает вселенной остановиться и умереть. Но Кларисса не в стороне, она в самом центре, и она видит не равновесие — вокруг нее сплошная жестокость. На минуту она отрывает карандаш от листа. И видит, что все неправильно. Откуда Бог рядом с Принцем? Ее новелла не о нравственности и не о смысле бытия. И заповеди никто не нарушал. Здесь нечего делать Богу. Джонатану нечего делать в ее жизни. Но он есть. Появляется точно новый виток сюжета, переворачивая все с ног на голову. Делая все неправильным и чужим. Кларисса теряет контроль даже над собственными рисунками, даже над собственным воображением. Сейчас ее жизнь — хаос в своем первозданном виде, подчиненный Гением, но все еще слишком опасный, для тех, кто в эпицентре бури. Сейчас ее жизнь неправильная. Сожаление на вкус, как таблетки. Ксанакс, паксил, неурон, рагипнол? Что там давала ей Джульетта, заботливо подавая чашку чая с бергамотом? Горьковатые, оседающие на миндалинах отголосками вкуса, который будет напоминать о себе в самые неподходящие минуты — никаким чаем не заглушишь. В момент, когда твое душевное равновесие начинает зависеть от химического состава таблетки, можно понять, что ты теряешь контроль над всей своей жизнью. Шаг за шагом. Нормальность становится просто не по плечу. Она комкает лист, а потом рвет его на восемь неровных частей, уничтожая все образы. Открывает окно — холодный ветер приносит легкую морось прямо в лицо — выбрасывает кусочки, давая им разлететься, смотрит, как они падают на припорошенную снегом землю, размывая карандаш и искажая черты до неузнаваемости. Даже если захочешь — снова не склеишь. Таблетки нагоняют на нее апатию. Вновь. (А по всем правилам должны заставить ее заснуть) Чувства уходят вместе с размываемыми снегом и моросью чертами лица. Она представляет Рим. Утро. Там, наверное, жарко. На площадях полно народу и голубей. А в Колизей можно попасть вместе с группой туристов, слушая проводника, или заказать себе отдельное путешествие (вы можете выбрать на любой вкус, какой голос хотите слышать — чистый английский, английский с итальянским акцентом, китайский, французский, русский, американский английский). А потом можно сидеть где-то на набережной Тибра и пить кофе. Или есть мороженное. Она представляет Сицилию. Полдень. Виноградники. Август—сентябрь — прекрасное время для сбора урожая. И тепло Средиземного моря. Под ногами давится виноград, алые брызги летят во все стороны, руки становятся липкими от сока (который так похож на кровь цветом). Солнце в самом зените, легкая хлопковая рубашка прилипает к ее спине. Вокруг шум, составленный из криков чаек и поющих итальянцев, которые угостят ее вечером сладким вином, пахнущим яблоками и специями. На ее голове венок из виноградных побегов и белых цветов. Она представляет Флоренцию. Вечер. Дворцы, построенные столетия назад, улицы, дома, площадь Синьории, купол собора Санта-Мария-дель-Фьеро — все заливает свет фонарей. Воздух прохладный, наполненный запахом жасмина и роз. Окна в доме открыты настежь — сквозняк колышет шторы и лепестки синих гортензий. Белое вино как прекрасное дополнение к такому же белому вечеру. Небо над холмами окрашено в темно-мандариновый. Вариации Гольдберга вносят свои ноты в ее реальность. Позолоченные рамы зеркал и позолоченные дверные ручки, которых Кларисса касается пальцами, оставляя невидимые следы своего пребывания. Ей тревожно. Музыка замолкает. Его шаги все так же не слышны. Клэри вздрагивает, ощущая кончики пальцев между лопаток. Прикосновение, призывающее успокоится. (Даже на расстоянии чувствует ее напряженность, будто дикий зверь, полагается на свои инстинкты: они никогда не подводят) Невысказанный приказ она воспринимает плохо. Уходя в другой угол комнаты — прячась за мольбертом и бокалом с белым вином. Кларисса слышит сонеты Данте на безупречном итальянском и начинает срисовывать «Весну» Боттичелли. Она представляет Венецию. Ночь. Город тихо уходит под воду, забирая ее с собой. Кто-то заходит в комнату, внося с собой запах жаренной с пряностями дичи. Какое-то время она все еще пытается сориентироваться (выплевать из легких несуществующую воду, превратившую Венецию во вторую Атлантиду), пока кто-то подходит к окну и со щелчком закрывает его на щеколду. Она открывает глаза. Джонатан стоит к ней спиной, какое-то время не шевелясь, и только потом поворачивается. — Глупая маленькая девочка, — в глазах — зрачки отливают красным, но это всего-лишь иллюзия — скорее не недовольство, а любопытство (если она не ошибается, если соображает правильно). — Решила слечь с болезнью за день до свадьбы родителей? Ей надо что-то сделать. Например: встать и уйти из комнаты или попросить его удалиться. Но вместо этого она остается сидеть, уставившись на тарелку с супом, пока Джонатан достает из шкафа плед и укрывает ей плечи. Ей бы взять в руки ложку, но замерзшие пальцы совершенно не слушаются. Тело само по себе ее не слушается. — После вина, ничего не поев, принимать седативные препараты, Кларисса, в своем ли ты уме? — Он зачерпывает ложкой бульон и дует на него. Кормит ее с ложечки, будто маленького ребенка; Кларисса думает о том, что вкус супа резковат, и мотает головой, видя там кусочки мяса. Джонатан послушно зачерпывает ложкой только бульон. Это можно расценить как заботу. Учитывая, кем они друг другу приходятся, к заботе можно прикрепить ярлычок «извращенная». Понемногу комната заполняется теплом. Как-то слишком быстро, учитывая, что это за дом. Зеленый чай без сахара становится последним штрихом в цепочке лекарств, которые должны заставить ее заснуть. Кларисса ложится под одеяло, прижимая ноги в груди, и закрывает глаза. Он остается в комнате ровно до того момента, пока у нее не выравнивается дыхание. На прощание почти незаметный поцелуй в висок и поправленное одеяло. Ей снится тропа и лес времен позднего ноября. С алыми, будто кровь, листьями и туманом, который скрывает в себе все самые страшные секреты. Она идет по мокрой земле, слыша позади шаги хищника, вышедшего на охоту.