/retrograde/

Клятвы обновляются в церкви святого Марка. (Ведь, по сути, папа Римский не давал им разрешения на развод, так что они все еще в браке) Говорят, что вторник это хороший день для свадьбы. Особенно этот – декабрьский. Они с Джонатаном стоят по обе стороны от родителей, и Клэри даже не успевает удивится, что фамилия мамы не Фрей, а Фэйрчайлд. Сейчас не время задавать вопросы, сейчас не время начинать задумываться над тем, за что регулярно платила мама Магнусу Бейну, не время осознавать, что «мама» и Джослин Фэйрчайлд это двое абсолютно разных людей. Потому что ее мама не была если не атеисткой, то агностиком, а тут оказывается, что она знакома со всеми молитвами не хуже, чем Джонатан или же Валентин. Видит Бог, на фоне остального такая маленькая деталь, как то, что Джослин намеренно пряталась от Валентина сущая мелочь. Даже если этого не отрицал ее биологический отец. Они с Валентин одинаково подобострастно целуют крест, предложенный священнослужителем, становятся на колени перед алтарем – всем своим видом показывают настолько все для них важно и нужно. Церковь величественная, угнетающая, украшенная ликами святых, которые вобрали в себя всю скорбь этого мира – они окружили собой мраморную фигуру распятого Христа. Свечи горят ровно, не давая никакого тепла, пока Кларисса, чувствуя себя самой большой лгуньей на свете, крестится, а потом принимает причастие. Она думает о том, что в религии слишком много неправильного, пытаясь заглушить монотонный голос священника. - Пришли ли вы сюда добровольно и свободно хотите заключить супружеский союз? Ее мать отвечает коротким «Да». Отец ей вторит. Клэри хочет спросить, насколько грешно лгать перед лицом Господа, и на какой круг Ада за такое отправляют. - Готовы ли вы любить и уважать друг друга всю жизнь? Клэри смотрит на это огромное количество людей, которые собрались здесь – ни одного знакомого лица, все они на стороне Валентина, они – море, готовое поглотить ее и Джослин. Задержать, сожрать, принести своему хозяину, как дар, чтобы получить благосклонность. Клэри нравится притворяться, что она не слышала никакого синхронного «да». - Готовы ли вы с любовью принять от Бога детей и воспитать их согласно учению Христа и церкви? В этот момент она пересекается взглядом с Джонатаном. На секунду его губы сгибаются в ухмылке, полной презрения ко всему, что происходит вокруг. Клариссе кажется, что она видела тень лисы, спрятавшейся у ее брата за спиной. Она моргает – грязные следы-отпечатки и кусочки листьев на мраморном полу исчезают – отводит глаза, натыкаясь на распятие в позолоте. Ее родители то ли снова лгут, то ли они и вправду планируют заводить еще детей. - Если есть в зале тот, кто знает причину почему этот брак не может состояться, то пусть скажет сейчас или умолкнет навечно. Клэри хочется представить себя одной из второстепенных героинь комедии, хочется, чтобы двери церкви распахнулись и Люк, словно рыцарь, разорвал все это торжество, увозя маму в закат, но реальность отбивается тишиной от стен. Ее родители, будто впервые, обмениваются кольцами, пока Кларисса стоит с прямой спиной, сжимая в руках букет из белых королевских лилий, так сильно, что можно услыхать, как давятся под пальцами нежные стебли. На секунду она ощущает мягкое прикосновение к пояснице. Чья-то теплая ладонь – даже через шелк платья можно почувствовать – словно жест поддержки. Клэри смотрит на Джульетту, та едва заметно ей улыбается, продолжая стоять и изображать заинтересованную подружку невесты. Потерпи еще немного, Кларисса. Скоро все прекратится. Церемония заканчивается слишком внезапно. Кларисса внимательно смотрит на Валентина и мать, которые позволяют себе только едва заметные улыбки, когда уходят из церкви прочь. Теперь они официально одинаково ледяные, холодные, скупые на эмоции, когда это касается публики. Клэри стает рядом с Джонатаном – все по традиции: ее платье точно в тон его галстуку – стараясь не поднимать взгляд. Нужно смотреть только вперед, даже когда позволяешь кому-то смертельно опасному вести тебя под руку. Кларисса давит из себя тихое «Спасибо», когда он помогает ей надеть пальто у белого «Роллс-ройса», касаясь пальцами «кошачьего места» между лопаток, что заставляет ее замереть и напрячь все тело. Джонатан убирает пальцы – она оказывается окутана в кашемир, который быстро согревает ее замерзшие плечи. На улице все еще декабрь месяц, подъездная дорожка припорошена снегом, деревья совсем голые и замерзшие, бьют друг друга ветками в совершенно бесполезных попытках согреться. До Рождества осталось не так уж и много. Встретим праздник, который особо никогда не был для нее важен, в кругу настоящей семьи – вот каков замысел Валентина и Джослин. Она почти что насильственно заталкивает себе в мысли что-то хорошее. Например: «отличная погода», «красивое черное платье», «интересные новые люди», «мама выглядит счастливой». Джонатан, Джульетта, Уорнер стоят рядом с ней, будто отгораживая от других гостей. Остальные, видимо, тоже далеко не так безмятежны, как могло показаться, и держатся от этих троих на расстоянии. А значит держаться на расстоянии и от нее. Джослин зовет их с Джонатаном для семейной фотографии. Кларисса жалеет, что не надела перчатки – от холода за считанные секунды пальцы начинают мерзнуть. Как и голые руки. - Прекрасно выглядишь, милая. Да. Да. С утра им просто не хватило возможности поговорить. Так иногда бывает. - Спасибо. Ты тоже. На ее матери платье из плотного французского шелка, украшенное золотой нитью. Кларисса знает, что обычно такие платья надевают вдовы, золотой – дань памяти погибшему мужу. Клэри касается пальцами меховой накидки у матери на плечах, (будто шкура убитого волка из Красной Шапочки), выдавливает из себя улыбку, пытаясь не ослепнуть от вспышек и щелчков камеры - по уровню притворства ей еще очень далеко до Джонатана. - Пойдем, самая сложная часть еще впереди. Он снова уводит ее прочь от людей, которые даже пытаются познакомиться. Клариссе кажется, что сейчас лучше положится на него, нежели потом безуспешно пытаться избавится от плохой компании. Он уводит ее к Уорнеру и Джульетте, наверное, единственным двум людям, которым по-настоящему доверяет. Кларисса садится в декорированный «Роллс-ройс», один из целой вереницы таких же дорогих представителей английской классики, и понимает, что смотреть на Ричмонд, откинувшись на заднее сидение из кожи, куда приятнее, чем стоять на ветру, рядом с парком, полным гектаров диких местностей, смотря на едва различимое стадо молодых оленей. Даже кутаясь в кашемировое пальто. Ей осталось не так уж и много. Только бы дожить до завтрашнего утра.