/retrograde/

В банкетном зале, рассчитанном на четыре сотни людей, нет свободных мест. Кларисса смотрит на толпу, которая переговаривается в полтона, ощущает аромат первых блюд, которые подали к столу (ризотто со спаржей и лососем, шпинат с фетой, форель в соусе из белого вина, базилика, оливкового масла и трав, сырные тарелки), улавливает едва заметный запах только открытого красного и белого вина, слышит, как лопаются пузырьки воды в минералке, звякают кубики льда в бокалах и фужерах. Кларисса аккуратно расправляет салфетку у себя на коленях, тоскливо понимая, что Джульетта и Уорнер оказались за два стола от них, и сейчас единственный человек, с которым она может поддержать беседу – ее брат. Валентна и маму она сейчас трогать не хочет, а этот незнакомый ей Джейс не вызывает особого доверия, не смотря на одобрение его кандидатуры в качестве сопровождающего самим Валентином. Она так и не понимает, чем Джейс заслужил место за семейным столом. Джейс говорит о том, что Валентин практически вырастил его и что всем, что есть у него сейчас, он обязан именно ее отцу. Валентин хвалит Джейса и его достижения на поприще музыки и экономики. Очередной внебрачный сын? Приемный сын? Валентину одного проблемного было мало? Или потому что Джонатана был ужасно проблемным, Валентин взялся за Джейса? Кларисса даже особо не удивляется всему этому. Кларисса даже особо не удивляется тому, что Джейс быстро завоевывает симпатию Джослин, обращаясь к ней исключительно «миссис Моргенштерн» и искренне ей улыбаясь, чего она явно не может дождаться от дочери. Официанты открывают шампанское, срезая часть горлышек саблями. Они делают это резко и быстро. Кларисса почти не успевает понять, что произошло, только вздрагивает от звона разбитого стекла и шипения белой густой пены. Игристое золотое вино проливается на пол, падают крохотные осколки зеленого стекла и пробки. Когда все получают бокалы, наполненные холодным шампанским, Джейс просит минуту внимания. Кларисса лишь поднимает брови, удивляясь тому, почему первую речь произносит он, а не Джонатан. Зато она начинает понимать, почему Джейс сидит за столом, где должны быть только члены семьи. Они с братом остаются сидеть молча, пока кто-то, кто должен был бы быть чужим Валентину, разливается соловьем, рассказывая какую-то трогательную историю из детства, о ванной из спагетти, рассказывая истории о своих жизненных уроках, о том, каким хорошим, мудрым и сильным отцом был Валентин. И каким мудрым, хорошим и главное безумно искренне любящим мужем он будет для Джослин. Этот бокал первый и последний алкоголь, который сегодня позволит себе Клэри. Она не хочет рисковать и нарываться на неприятности. Она не хочет вновь видеть девятихвостых лисиц. В целом Джейс (которого Джослин целует в щеку и благодарит за такую проникновенную и теплую речь, смахивая несуществующие слезы) кажется Клэри довольно учтивым, хотя кто угодно будет учтивым, если сидит рядом с Валентином Моргенштерном, но особо желания познакомится поближе парень – гордость и радость неродного отца – не вызывает. Кларисса вежливо отказывается от услуг гида-надзирателя-няньки, и еще раз осматривает зал, который только-только перестал тонуть во вспышках фотоаппаратов. Она думает, что это еще не все люди, которые бы хотели сюда попасть. Она уверенна, что не будет удивлена, если выйдет на улицу и увидит там толпу, которая будет готова ждать сутки и рвать другу-другу глотки, лишь бы Валентин обратил на них внимание. Ее отец кажется ей самым умелым притворщиком, он кажется ей самым опасным и жестоким лжецом. Кларисса это знает. Она стояла в тени, рядом с Джонатаном, наблюдая за тем, как их родители получают подарки. Она слышала малейшие изменения в интонации, видела, как умело ее отец показывает благосклонность к людям. Она вспоминает всех королей Европы, которые так же милостиво и снисходительно позволяли подданным себя задабривать. Она вспоминает Отцов Церкви, которых так же приветствовали толпы людей. Она пытается понять почему этим людям так сильно нужен Валентин и не находит ответов, которые бы были правильными. У нее есть надежда на то, что в этот раз Джонатан не будет ее доводить разговорами и поедании устриц живьем и бить по расшатанным нервам. Салфетка все время норовит сползти в шелковой ткани платья. Кларисса плюет на этикет и разглядывает ее, а не свою семью. Она слышит, как Джонатан начинает говорить с Джейсом (она как раз между ними - даже если захочет, то не закроет уши), они говорят о политике, об именах, которые Кларисса никогда не слышала. Джонатан высказывается о том, что новый законопроект совершенно бесполезен и довольно спорным сам по себе, приводя какие-то расчёты на будущее и прецеденты, которые уже случались в прошлом. Джейс же отстаивает полезность и правильность. Он опирается на мораль человечества, на пацифизм, на альтруизм, на доброе начало каждого человека и Кларисса почему-то заранее знает, что он проиграет. Не в том месте он говорит о морали и доброте. Она слышит их, слышит натянутость в разговоре, они будто нарочно выбирают разные стороны. Это не разговоры с Уорнером, когда в воздухе появляется едва заметный дух дружеского соперничества, и который исчезает тут же, стоит им перестать дискутировать. Нет, здесь целенаправленное желание раздавить своего оппонента. И она почему-то беспокоится о Джейсе. Кларисса начинает понимать, что чувствует мусор, зажатый между стенами пресса. Валентин не пытается их остановить – они же говорят, не привлекая всеобщее внимание, хотя Джейс куда быстрее теряет свое терпение, сжимая в руках серебряную вилку. Джонатан замечает это (конечно же, он это замечает) и лишь едва заметно ухмыляется. - Так быстро сдаешься, Джейс? У альтруизма закончились доводы, кроме как выжимать слезы из тех, кто по наивности может принять твои слова за правду? Они словно адвокат и государственный обвинитель. Не отношения, а сплошной конфликт интересов. Кларисса не хочет быть втянутой во все это еще больше, чем втянута сейчас. Она быстро отпивает минеральной воды, не рискуя брать вино или шампанское – ей сейчас нужен кристально чистый ум. - А что же скажет по этому поводу твоя сестра? Улыбка, которую она из себя выдавливает, не обманет даже слепого. - Я далека от политики. И от религии тоже. Так что мне не сильно интересна суть вашего разговора. – Она старается звучать как можно вежливее. Она не дает открыть рот Джонатану, с какой-то защитной речью. Она не хочет быть у него в долгу. Кажется, это срабатывает, хотя бы на какое-то время. - Ты кажешься творческой натурой, Клэри. – Он все еще пытается говорить. Вмешивается в ее мирок. Так же нагло, как этот делал Джонатан. Но Джейс хотя бы не пытается запугать. - Я скорее рисую для себя. Это не призвание, а хобби. Клэри внимательно разглядывает прожилки на зеленых листьях базилика. - Я уверен, что ты так же талантлива, как и твоя мать. Если будет нужна обнаженная модель, я буду рад побыть такой. Судьба может не дать тебе второго шанса нарисовать такое совершенство. Джейс заканчивает говорить, Джейс проебывает все те крохи уважения, которые заработал, выступая на стороне униженных и обиженных. Клэри пытается понять, что нужно отвечать патологическому нарциссу в такой ситуации. Клэри ждет, что сейчас он рассмеется и скажет, что пошутил – человек не может произносить такое совершенно серьезно. Джейс явно ждет от нее чего-то, судя по кривой ухмылке и самодовольству. Вздохов? Восхищений? Кивка головой на предложение нарисовать его голым? - Прости, что? - О, как мило, Джонатан, посмотри, она лишилась дара речи из-за одного моего присутствия! Я, конечно же, знал, что так действую на всех женщин без исключения, но впервые эффект столько силен. Нет, не лишилась. Клэри хочет это сказать, но может только хлопать ресницами, не понимая, как такое вообще возможно. Нет, не лишилась, я борюсь с желанием выбросить тебе свое ризотто на голову. - Моя сестра просто слишком вежлива, чтобы сказать, что отчаянные попытки показать себя альфа-самцом абсолютно провальные, Ангелочек. Скорее внутри нее идет тяжелая борьба между вежливостью и нежеланием терпеть подобное хамство. Джейс, ты спутал Клариссу и своих недалеких воздыхательниц-первокурсниц, впредь постарайся этого не делать. В последних словах появляется угроза. Клэри не знает, как реагировать на все это. Клэри хочет убить того, кто расставлял чертовы карточки с именами. Она накрывает своей ладонью руку Джонатана, пытаясь убедить себя, что между ним и ее Принцем нет ничего общего. Получается это из рук вон плохо. Джонатан руку не одергивает, он лишь едва заметно улыбается. Это можно одинаково расценить, как «я все понял, и не буду творить никаких глупостей» и как «неужели ты действительно настолько наивна, что пытаешься остановить меня каким-то прикосновением?». - А то я повторю судьбу тех троих бедолаг-студентов? Или их было пятеро? Если считать Адама, то их было даже шестеро. Я что-то не припомню точно. Их было шестеро в общей сумме, тех самых, которые так обошлись с твоей мамашей. Рука Джонатана под ее ладонью сжимается в кулак. Клариссу пробирает нервная дрожь. Она не хочет даже предполагать, что может связывать студентов и Джонатана. Она думает, что Джейс ведет себя непозволительно сволочно, учитывая, где он находится. - Дети. Валентин вмешивается только сейчас. Конечно же, он вмешивается только сейчас. Конечно же, он слушал все это время. Конечно же, он знал. Конечно же, он спустил Джейсу с рук хамство. Конечно же, он только и рад попытаться стравить Джонатан с кем-то. Ему неважно с кем, главное поставить сына в наиболее неприятное положение. И если Джейс на это замечание недовольно кривится, потому что ему не дали поковыряться в грудной клетке сводного брата дольше, но отступает, то из глаза Джонатана концентрированная злоба не уходит. Клэри не хочет даже предполагать, что он может сделать, если вдруг задевают не его самого, а – мать. Клэри не хочет это узнавать. Поэтому она вцепляется в его руку, как можно сильнее, вгрызаясь тупыми ногтями в кожу и пытаясь утянуть его на себя. - Джонатан, - шепотом, чтобы не привлекать внимания к тому, что сейчас творится, - прекрати. Джонатан, пожалуйста, положи нож. Ему сейчас не составит труда подняться с места и полоснуть Джейса по горлу, так, чтобы кровь залила собой расстегнутую рубашку и помятый галстук, который болтался на его шее, словно петля. Джонатан бы задел сонную артерию, как раз там, где отсчитывают пульс, кровь была бы яркая, била бы фонтаном, она брызнула бы просто Джослин на лицо, стираю милую вежливую улыбку, которая будто приклеилась к ее матери за сегодняшний день. Кларисса видит, как бы измелилось лицо Джейса в ту самую секунду – от ухмылки, к шоку и отчаянной попытке закрыть горло. Он бы задыхался и дергался, пытаясь скользкими руками спасти себе жизнь, зажимая раненое горло, в абсолютно безуспешных попытках протянуть еще каких-то десять минут. Ей бы сейчас сюда Джульетту и Уорнера. Или хотя бы кого-то одного. Хоть ее, с теплыми ладонями и голосом, который способен убедить тебя делать, что она захочет. Хоть его, чтобы крепко сцепил пальцы у ее брата на плечах и вывел его прочь из зала, пока тот не натворил глупостей. Но они непозволительно далеко. У Клариссы есть только она сама, а еще какая-то слепая и абсолютно дурная вера в то, что его получиться переубедить. - Джонатан… ай! – Она едва касается лезвия ножа, но он насколько острый, что ей хватает и этого, чтобы поранить палец (Джонатану хватило бы едва заметного нажатия, чтобы вскрыть Джейсу горло). – Черт! Кровь тут же начинает капать на белоснежную скатерть, порез щиплет, но это отрезвляет Джонатана. - Клэри! – Ее мать шокирована этим, к ним уже идет один из официантов... - Это я виноват. – Подает голос Джонатан. – Случайно задел. Уже вся салфетка пропиталась кровью, Кларисса не знает, что ей делать с этим чертовым пальцем. - Мисс, я отведу Вас в комнату для персонала, там есть аптечка. – Официанта останавливает Джонатан. Своим уверенным: «Я сам отведу, уберите здесь». Когда они проходят мимо Джульетты и Уорнера, те выглядят обеспокоенными и уже собираются идти следом, но Клэри отрицательно мотает головой, останавливая их. Если у нее ничего не получится, тогда она пойдет, найдет их и отправить к Джонатану, чтобы они как-то подавили очередной приступ ярости – эти двое явно знают, с чем имеют дело. А пока что порезанный палец, если она спасла чью-то жизнь, кажется ей мелочью.