/retrograde/

Он выводит Клариссу из здания – выход для сотрудников: узкий коридор, ровно горящие лампы дневного света, гладкий мрамор пола. Клэри мельком видит кухню (ей едва не поджигают волосы, пока обжаривают фламбе-ягненка), Клэри едва не падает, запутавшись в чертовом платье на лестничной клетке, Клэри пытается дернуть рукой, но он сжимает запястье слишком сильно, тащит за собой, будто за ними сейчас погоню устроят. Клэри теряет салфетку по пути. Ее и остатки здравого смысла. Потому что она не зовет никого на помощь. Он тащит ее непонятно куда, наверное, не совсем понимая, что вообще взял с собой – и она идет, спотыкаясь и не зная, какого черта ничего другого не может сделать. Пока они наконец-то не оказываются на заднем дворе. Среди машин сотрудников и урн, вокруг которых валяются фильтры от выкуренных сигарет. - Джонатан! Останавливается, матерится сквозь зубы, выпускает ее руку. Кларисса все еще не бежит. Кларисса даже не орет на него (хотя у нее есть на это право). Кларисса даже не зла. Она даже не особо напугана. Ей просто жалко, что на платье теперь кровь, которую точно ничем не ототрешь – даже комочками снега – только пятно сделается больше. Он достает сигареты – элегантная упаковка Treаsurer Mild Gold наполовину пустая, внутри можно разглядеть золотой бок «Зиппо» – любезно протягивает ей. Клэри интересно с чего это он взял, что она курит. Клэри мотает головой и зябко ежится. На улице все еще зима. Пусть сейчас и не идет снег. Она ждет, что он начнет говорить. Что он начнет объяснять, что имел в виду Джейс. Чтобы не создалось никакого ложного впечатления. Или чтобы опровергнуть теории заговора в ее голове. Вместо этого Джонатан молчит. Он молчит и курит. И сейчас только дрожь кончика сигареты единственный свидетель тому, что еще две минуты назад он был готов убить человека. И что он все еще в бешенстве. Он выкуривает три чертовых сигареты подряд. У него это вместо медитации, видимо. Вдох – неубитьнеубитьнеубить – выдох. Дым уходит сизой лентой вверх – запах резковатый, но не вызывает желание тут же упасть в обморок, как это бывало, когда мимо нее проходили курящие в Нью-Йорке. Кларисса узнает терпкий изысканный запах, который уловила еще в тот злосчастный день, когда едва не поймала головой пулю из двустволки. Какая-то часть дыма табака сорта Вирджиния оседает у Клэри в легких. Она все еще не уходит. - Ты знаешь, что такое депривация сна, сестренка? «Сестренка» - чистое издевательство. Он называет ее так впервые, а Клэри вспоминает, что точно таким же тоном он называл Джослин мачехой. - Нет. И знать не хочу. - Я расскажу тебе о симптомах, маленькая. Клэри очень хочется прожечь ему сигаретой глаз. И она ни черта не понимает, почему стоит рядом с ним. Симптомы депривации Джонатан ей рассказывает, смакуя, будто ей назло заучил все. (чрезмерная сонливость в течение дня, потеря чувства личности и реальности, ослабление иммунной системы, обморочное состояние, галлюцинации (визуальные и слуховые), тремор конечностей, головная боль, раздражительность, провалы в памяти, тошнота, нистагм, бледность, замедленное время реакции, неясная или несвязанная речь, делирий, повышение артериального давления, высокий риск возникновения фибромиалгии) Ей особенно не нравятся галлюцинации, головная боль, раздражительность. Потому что первые три уже есть. Совсем рядышком с тошнотой, тремором конечностей и потерей чувства личности и реальности. Она спрашивает, что такое делирий. Джонатан косит на нее взгляд, для чего-то еще раз протягивает сигарету. - Оно может проявляться у тебя в дезориентации, мышечной слабости, галлюцинациях и депрессиях. Еще лучшая и еще более радужная картина. Джонатан был настолько добрым парнем, что не поленился рассказать все возможное. Кларисса прислушивается к своему телу, но не слышит никаких голосов и не видит никаких лисиц. Ее речь вроде нормальная (слишком мало говорит, чтобы хоть как-то анализировать). И помнит она все хорошо. Относительно. Просто дни какие-то однообразные. А за окнами не сразу поймешь даже – день или ночь. Да и профессор сколько информации выливал на нее. Зато Кларисса слишком хорошо помнит чертов ужин, чертов диалог с отцом, чертово равнодушие матери, чертовы таблетки, чертову кормежку из ложечки, чертовы мурашки по коже, чертовы красные кровавые следы на снегу, и еще она помнит чертово крещение Марсалой. Нет, с ее памятью все просто отлично. - А теперь скажи мне, сколько ты спала за эти дни. - Не вижу смысла посвящать тебя в такие подробности моей жизни, братец. Обращение-шпилька. Всего лишь возвращенная услуга, без какого-либо желания задеть побольнее. Для такого есть совсем другие слова и средства. - Ты можешь и дальше закидываться седативными, Кларисса, но они тебе особо не помогут. - Мне бы очень помогло, если бы из моей жизни исчезла пара людей. – Она произносит слова в небо. Возможно, она обращается к Богу. Просто высказывает предположение. Оно точно такое же, как и то, что чрезмерное количество украшений может испортить впечатление и вместо изящества получится китч. Сигареты перестают казаться такой уж плохой идеей. Особенно, если они с таким приятным запахом. - Не соблазняй, маленькая. – Долетает ей в спину. Джонатан наконец-то замечает, что на улице зима (а она только в платье) и отдает ей пиджак (она вымазывает рукава в крови). На какие-то секунды его руки задерживаются на плечах, снова. Клэри ощущает дыхание на своем правом ухе – ничего не обычного, вроде бы. Улыбается ему неуверенно – улыбкой с привкусом седативных таблеток и скорого нервного срыва. Она еще не знает, шутит ли он. Кларисса ни черта не разбирается в психопатах и их видах. Кларисса ни черта не разбирается в бихевиоризме. Ей не особо хочется вычленять причины поведения остальных индивидуумом и сортировать их в соответствии с Фроммом или Фрейдом. Даже сейчас, когда она оказывается слишком близко к черте… заказа на убийство? инцеста? настоящего нервного срыва? - Среди них твой наш отец. Он всего лишь повторяет «Не соблазняй». Все с теми же интонациями, с легким намеком на улыбку. Клэри почти интересно, что было бы, если бы она сказал «Среди них – ты». Руки (теплые, сильные ладони с длинными пальцами, хорошо проглядывающиеся синие вены, чернила татуировок точно по лучевым костям, на мизинце печатка – серебро и гравировка), которые она уже знает, потому что рисовала их едва ли не чаще, чем лицо принца, ложатся ей на живот – и попытаешься не получится вырваться. У него подушечки пальцев должны быть шершавые и еще шрам между указательным и большим. Только татуировок быть не должно. Чернила с очертаниями деревьев (как раз по венам и артериям ветками) темные, впитались в бледную кожу, исчезают голыми верхушками в закатанных рукавах белоснежной рубашки. Она лишь указательным касается темных стволов (оставляет отпечаток пальца, будто на память, чтобы, если сбежит, то можно было найти). Ощущает, как он вздрагивает, едва заметно, но рук не убирает. Видимо, пытается согреть так. Клэри еще раз вдыхает в себя запах дыма и думает о том, что вместо табака сорта Вирджиния, так вполне могла быть травка сорта Брюс Беннер № 3. Код 420 на свадьбе матери и отца – почему бы и нет? - Ты можешь начать с билета на самолет в Америку и с фальшивого паспорта. Не с убийства. Добродушное расположение духа – добродушные разговоры. Никаких тебе угроз. Только мирные предложения-альтернативы-компромисы, поиски консенсуса . Потому что Клэри очень хочется вернуться в нормальную жизнь. Где убийство это событие, а не повседневная рутина. Где психопаты и опасные маньяки сидят за решетками, а не спят в десяти метрах от тебя. Где есть возможность, что их поймают и накажут. И чтобы не было чертовых мурашек по коже от прикосновений парня, которого она рисовала три года подряд. Особенно последнего. Кому расскажи – не поверят. А потом она может показать портреты и они то ли поедут вызывать священника, то ли за журналистами из ближайшей газеты, то ли за психологами. Или за ребятами в белых халатах. Ей некстати вспоминается предупреждение Валентина. - Если ты хочешь спрятаться, то Америка это не выход. Даже фальшивое имя это не выход. Между ними повисает почти осязаемое «Потому что твою мать это не спало». - А что же тогда?.. - Попытаться не плыть против течения, на первое время, Клэри. Пока ты не поймешь куда попала. Она усмехается, думая, что сюда могут прийти в любой момент. Озвучивает мысли вслух. Выпускает предположения в воздух, будто птиц на волю. Клэ-ри. Клэ-ри. - Зная отца и твою мать, они тут же подумают самое худшее. – Выдыхает в копну рыжих волос, опирается подбородком на макушку. Укрывает собой. Не отходит. Если закрыть глаза и абстрагироваться, то можно даже заснуть (потому что она не могла спать прошлой ночью нормально). - Давай-ка уедем отсюда. Ей бы задаться логичными вопросами. Куда? Зачем? Почему? И ей бы еще наорать на него, за вспыльчивость и не самый приятный нрав, за свой палец, который так и не обработали антисептиком, но Кларисса устала, на нее вдруг навалились все часы, пока она смотрела в потолок, доходя до тысячной овцы в считалочке (может просто нужно было считать не овец, а лисиц?) разом – никакими таблетками такого эффекта не добьешься. Всего-то позволь брату позажимать тебя, где-то у черного входа одного из самых дорогих ресторанных залов Ричмонда – и все, как рукой снимет. Терапия прикосновениями это вещь. Кларисса сидит на заднем кожаном сидении, вырисовывая ему на ладони треугольники и ломаные линии. Водитель понятливый. А может дело в Джонатане, который отдает приказы так, что не можешь его ослушиваться. - Едем домой, Ричард. – Естественно. Будто не происходит ничего необычного. Будто его приказы никогда и никем не оспариваются. Будто он не сбегает со свадьбы отца, прихватив с собой почти ничего не соображающую сестру. - Властный какой, - она не уверенна, звучит ли это в ее голове, или она опять освобождает слова от решеток и всех возможных преград. Но в этом нет смысла. Они все равно не улетят дальше затемненных окон и кожаного салона. Она ухом слышит (как раз напротив груди, будто мушлю-ракушку приставили, только вместо шума моря – ток крови) смех, который зарождается где-то в самой-самой глубине его тела. Кларисса вырубается почти мгновенно, стоит мерно загудеть двигателю.