Легенда

Царь перевёл взгляд на серую стену и услышал её. Как лёгкий гладкий ветерок, вспорхнул, чуть слышно, вкрадчивый голос. Он умолял, обиженный, просил, как в тот день. И теперь на потемневших стенах царь увидел её образ. Ианта… Дейотар явственно увидел её огромные глаза, в которых, вместо страсти всегда полыхала ненависть. Однажды, вернувшись в свои покои, он обнаружил её там. Верный Тэрапан, решив угодить своему господину, выкопал среди рабынь, недавно купленных во дворец, этот перл. Какой юной она ему показалась тогда: ясное личико, маленький рот и носик, ручки, ножки — вовсе детские. Только глаза — большие, ярко-синие с особенным разрезом. И взгляд — серьёзный, даже какой-то больной, будто она сейчас закричит. Юная рабыня из далёкой и таинственной страны гипербореев Невриды упорно отбивалась — похоже, он не пришёлся ей по душе. После долгой, мучительной ночи она не плакала. Лежала, уставившись на него своими яркими необыкновенными глазами. — Ах, ты, золотоволосое чудо! — вновь, загораясь страстью, Дейотар с силой привлёк девушку к себе. — Нет, я не отпущу тебя. Пригожая, молодая, она так походила на грациозную лань. Но ничем: ни злом, ни добром нельзя было её пронять. «О Боги, — вспоминал старик. — Когда я впервые увидел её, сразу почуял, что меня с нею что-то свяжет. И не ошибся. Сердце — оно не обманет. Сына родила. Эх, собачья кровь! Но почему? Почему она не любила меня?..»

***

Слухи об увлечении царя рабыней быстро облетели царский дворец и дошли до Фроны. Царица мало обращала внимания на похождения мужа, но тут её будто подменили. Гневная, не в себе от ярости, ворвалась она в покои царя. Дейотар заметил, что чёрные глаза супруги мечут искры, и она готова сообщить ему что-то неприятное. — Твои подлые придворные распускают слухи! — с раздражением начала Фрона. — Какие? — невозмутимо поинтересовался царь. — Неужели тебе люба эта варварка?! — Напрасно, — произнес он, стараясь сохранять спокойствие, — напрасно ты сердишься. Глаза Фроны то вспыхивали, то потухали, соперничая с бесценными самоцветами на её серьгах и диадеме. Она хотела высказать ему всё, что терзало её душу, и в то же время из последних сил старалась держаться достойно. — О, государь! И всё-таки не удержавшись, стала поносить пленницу словами, способными превратить честь девушки в честь какой-нибудь базарной торговки. Царь молчаливо внимал её речам. — Довольно, Фрона! — наконец, останавливая царицу, произнёс он. Под его взором Фрона стушевалась и замолчала. Щёки царя заалели, глаза зажглись огнём. Царица заметила нарастающий гнев супруга. Это был плохой знак! Внезапно она рассмеялась колючим, частым смехом, в котором сквозил язвительный упрёк и досада. Страстная персиянка не обладала терпением женщин Галатии. Она была уже готова пустить в голову Дейотара всё, что подвернётся под руку, и только страх перед грозным мужем-царём удерживал её. Разнородные чувства бушевали в ней, переполняя её, переливались через край. — Повелитель, — тихо добавила она, — ты делаешь такое, что мне никогда бы и в голову не пришло. Царь и рабыня. Какая мерзость! Неужели тебе так люба эта бесцветная? Ты находишь красивыми её белые ресницы и бледное лицо? Дейотар с усилием сдерживал себя. Он знал Фрону. Немало ночей провел с нею, но покорная и страстная ночью, она никогда не вспоминала об этом днём, держа себя с неприступностью и независимостью, как и подобало настоящей повелительнице. — Не понимаю, — пожав плечами, сухо отозвался он. — Что тебя так взбесило? — Как супруга и царица, я требую, чтобы ты больше не сожительствовал с этой подлой варваркой! Дейотар отвернулся от неё и, прикрыв глаза, задумался. Перед ним предстал образ красавицы: печальная, со светлыми волосами, в полупрозрачных одеяниях, в которые он облачил её; глаза, напоминающие цвет небес, а ресницы такой длины, что от них падает тень на нежные щеки; походка полна неги и притяжения. При взгляде на её необычную красоту во рту царя пересыхало подобно тому, как если бы он оказался в пустыне. — Не волнуйся, Фрона, — медленно проговаривая слова, ответил он разъярённой жене. — Она всего лишь рабыня. Никто и никогда не сравнится с тобой. Она просто веселит моё сердце и утешает тело. Только и всего. Ты же не запрещала мне развлекаться с другими рабынями. — Я сумею отправить её к самому Аргистосу! — прошипела Фрона и не в силах больше слушать его издевательств, выбежала из зала.

***

Через год от неврской рабыни Ианты на свет появился мальчик. Все сыновья царя и Фроны умерли ещё в младенчестве. В живых остались только две дочери. Чувствуя приближение утраты возможности иметь других сыновей, царь признал мальчика своим и дал ему имя Аминтас. Молчаливый и спокойный, мечтательный, задумчиво сосредоточенный в себе — таким и вырос сын Дейотара. Он был необычного, тонкого, непонятного для других, душевного склада человек. В чертах его чистого, красивого лица сквозила душевная мягкость. Но его выдавали глаза, в синей глубине которых таилось нечто лихое, и серьёзность готова была в любой миг смениться здоровым весельем. В самой же его неторопливости проглядывали вольность и беспечность. Но подросток не сумел привязаться к отцу, а тем более полюбить его. Дикая жажда золота и наживы царя возмущали Аминтаса, а крутой нрав отца заставлял терпеть незаслуженные оскорбления и побои. Этот грубый, чёрствый старик не стал ему другом. Деойтар также был равнодушен к сыну. … Аминтас смотрел на красных рыбок, снующих туда-сюда в фонтане, и не видел их. Мысли его были в прошлом. Закрыв глаза, он вспоминал далёкие времена своей юности.

***

Царский дворец жил танцами и праздниками. Войны не было. Пастухи миролюбиво пасли стада почти у самых стен города. Аминтас не покидал стен греческой школы, куда был отдан на обучение наукам царём. Каменные стены отгораживали школу от всего мира. За ними шумел и жил своей жизнью город, неведомый, притягивающий к себе таинственной силой. В школе у него появились друзья: Леонидас и Кмитос. Юноши быстро сдружились и теперь выходили в город вместе. Вместе они изучали жёлтую гладь пергаментов древних учёных. Вместе стали задумываться над положением населения и рабов. Леонидас часто рассказывал им о восстании Савмака на Боспоре и о царстве рабов, длившемся почти год. Об этом Леонидасу рассказывал его старый дед. Лучше всего, конечно, демократия, как в Херсонесе, и, как было когда-то в Афинах. Вот бы и у них такое. Вскоре Дейотар решил, что для сына знаний достаточно и забрал его из школы. Теперь большую часть времени юноша проводил во дворце. И если не сидел в углу спальни отца, с напряжением слушая его упреки и ругань, то бродил по коридорам, выходил на задний двор. Когда не видел отец, он спешил в сарай рабов к больной матери. Атмосфера дворца с его великолепием не ослепила, не захватила, не зачаровала его юную душу. Он умел скрывать и подавлять в себе подлинные чувства и мысли. Возможно, поэтому, он стал любимцем среди сверстников. И хотя он был полон дружеских чувств к друзьям по школе, в то же время он не мог преодолеть тяги к уединению. Аминтас любил побыть с самим собою, когда никто не мешает видеть и слышать себя. Его беспрепятственно пропускала стража у ворот, и однажды, выйдя за город через восточные ворота, он оказался на старом кладбище. Тишина и умиротворение. Как хорошо, безлюдно и задумчиво вокруг. Надгробные камни замерли в раздумьях о вечности. В кустах щебечут птицы, и манит прохлада тени. Знакомое очарование одиночества среди молчаливой природы охватывало Аминтаса. Он пытался разобрать высеченные на надгробных камнях, кое-где стёршиеся и покрытые лишаём седого мха слова. То были имена давно умерших людей. Раздвинув кусты дикой колючей груши, он обнаружил среди зарослей вход в старый храм. Свод входа зарос кустами и травами, над которыми гудели шмели, пчёлы и порхали бабочки. Спустившись в полуподвальное помещение, юноша обнаружил, что зал храма довольно просторный. Сырости не было, и только слабый свет проникал сюда, рассекая тонкими лучиками сумерки и сухую прохладу. Странно, но Аминтас всегда чувствовал себя в подземелье непринужденно и хорошо. То же ощущение, как и на просторе степи. Начиная с того дня, вместе с друзьями он стал уходить сюда от людей. Юноши обдумывали всё, что видели и слышали. Говорили вслух, не боясь, что их смелые речи подслушают. В те дни он не мог и предположить, какую роль в его судьбе сыграют одинокие прогулки за город. В один из ясных осенних дней произошла его встреча с Мелитой, дочерью гончара Ферара. Был один из осенних тёплых дней уборки урожая винограда. Гибкий и сильный Аминтас таскал тяжёлые корзины с виноградом и сваливал гроздья в углубления давильных камней. Из них выжимали тёмный сок, который стекал в глиняные сосуды. К середине дня женщины приготовили бобы, приправленные маслом, ломтиками мяса, чесноком и петрушкой; разбавили прошлогоднее вино холодной водой. Расположившись под старыми ивами возле ручья, журчащего вдоль виноградника, все принялись утолять голод. Вино помогло разогреть шаловливый дух людей. Смех звучал волнующе, в шутках сквозили намёки. Аминтас тоже смеялся. С непривычки от выпитого вина у него кружилась голова, а непроглядная густая завеса переплетённых лоз возбуждала воображение. Отдохнув, продолжили работу. Девушки и замужние женщины начали обрезать кисти, которые росли пониже, и они могли их достать. Вот так, под одной из тяжёлых кистей виноградных лоз, его рука соприкоснулась с рукой Мелиты. Аминтас поднял взор и замер: с чистого золотистого от загара лица на него смотрели тёмные и живые глаза. Невысокий лоб, брови вразлёт, прямой с мягкими очертаниями нос, с припухшими губами рот, гибкая шея и обвитая иссиня-чёрными косами головка. Девушке было лет шестнадцать. Она походила на дикую серну, так легка и грациозна была её фигура. Впервые в жизни Аминтас испытал волнение при виде красивой девушки. Их пальцы невольно сомкнулись и оставались так несколько мгновений. — Неужели богини иногда спускаются на эту несчастную землю? — прошептал он пересохшими губами, задавая вопрос самому себе. Щёки девушки загорелись румянцем. Она засмеялась тихо и вкрадчиво, обдав его теплом и лаской приветливых глаз. Вырвав руку из его ладони, она исчезла в зарослях виноградника. С тех пор, по вечерам, он спешил на свидание, а девушка ждала его. Мелита рассказала ему, что её отец был не злым человеком, но иногда вставал не с той ноги и поэтому бывал строг с семьёй. Ей же он всё время намекал на то, что ей пора подумать о муже, ведь красота — дело не долговечное. Как цветок, быстро расцветает и также быстро вянет. Обычно девушки её круга выходили замуж за пожилых, степенных или обеспеченных мужчин, поэтому она была вынуждена рассказать отцу правду. От такого известия гончар пришёл в ярость и едва не избил её. Его неразумная девчонка влюблена! И в кого?! В незаконного сына самого царя! — Отец напуган, — печально вздыхала Мелита. — Он уверен, что ты не любишь меня, что для тебя я — игрушка. По его словам, я принимаю всё всерьёз и могу поддаться совращению. Что тогда меня ждёт? — в глазах её блеснули слёзы. — Позор и грязь. Приличный мужчина не захочет взять меня в жёны. Тропинка, по которой они шли, была узкая, но им места хватало. Девушка прильнула к нему, судорожно уцепилась за руку, как будто боялась потерять, уткнулась ему в плечо. — Что с тобой, Мелита? Почему такие мысли? — в волнении он остановился и погладил её хрупкие плечи. — Кто бы я ни был, Дейотар не сможет мне навязать другую! Ты для меня не игрушка. Ты — моя любовь! Девушка подняла голову и улыбнулась сквозь слёзы. — Ну, вытри слёзы и улыбнись мне, — в порыве нежности он, вдохнув аромат её волос, поцеловал их. — Выброси всё свои сомнения из головы. Лицо её стало спокойнее, а на ресницах высыхали последние слезинки. Они стояли на узкой тропе возле святилища Анахиты. Шум города едва доносился сюда. Аминтас достал из висевшего на поясе кошелька золотое кольцо и, встав на колени, надел его на тонкий безымянный пальчик любимой. — Мне? — удивление и восхищение отразилось на её лице. — На память обо мне, — тихо ответил он. С того дня, опасаясь, они стали прятаться ото всех. На людях старались не разговаривать, чтобы не привлекать к себе лишние взгляды, и встречались тайком.

***

В ту пору Аминтас был очень раним. Только под влиянием чувств к Мелите в нём появилась какая-то твёрдость и непринуждённость. Вскоре он возмужал, что стало привлекать к нему внимание женщин; к тому же, природная красота и гибкость в немалой степени способствовали этому. Слишком уж всё было в нём выточено: тёмные брови, подвижный, нервный рот, тонкие пальцы на руках. От матери он унаследовал полные тайны тёмно-синие глаза, мечтательно смотрящие из-под густых ресниц. Но он не отвечал женщинам взаимностью, полностью поглощённый своей первой любовью. На все чужие признания — краснел и упорно молчал. Вдобавок ко всему, сама царица стала бросать на него нежные, томные взгляды — и опять он молчал. Но не такую реакцию ожидал он от матери, когда рассказал ей о Фроне. Ианта принялась ругаться: — Неужели тебе не понятно, что она хочет твоей гибели, потому что ты мой сын! У наших племён таких распутниц привязывали к столбу и до костей пороли плетьми. Здесь все, — она махнула рукой на стены дворца, — все понимают, а ему не скажут. — Нет, они готовы ей пятки лизать. — Если бы только пятки, — Ианта схватилась за грудь и зашлась кашлем. — Мама, тебе плохо? — Аминтас склонился к матери. — Я тут принёс, — он поспешно развязал сумку и принялся выкладывать на стол еду. — Поешь. — Мне недолго мучиться осталось, — Ианта подняла голову и уставилась на хлеб, затем перевела взгляд на сына. — Что это? — Ты должна есть, чтобы поправиться. Прошу… — Это его хлеб! — перебивая сына, закричала она. — Ничего мне не нужно! А ты, — она указала сыну на дверь, — убирайся к нему. — Мама, не надо. Успокойся. Я уйду. Он уходил из сарая рабов. Его мать была очень больна. Она почти не покидала сарая, лежала и надрывно кашляла. Тряпица, которой она прикрывала рот, иногда окрашивалась кровью. И все свои жизненные невзгоды она обрушивала на голову сына. Аминтас понимал это и не мог сердиться на вспышки гнева со стороны больной матери. Он слушал её проповеди, не возмущаясь, внутренне застыв от тоски. Но каждый раз её слова ударом ножа отзывались в его сердце. Мать никогда не замечала его боли. Он редко видел материнскую ласку и не ждал её. Может, оттого Мелита и стала ему так дорога. Каждый раз после проповедей матери он уходил в свою комнату, находившуюся в самом дальнем закутке дворца, чтобы побыть одному. Перед его взором стояла мать с воспаленными, обведенными чёрными кругами глазами. С каждым днём состояние её ухудшалось.

***

Обеспокоенный болезнью матери Аминтас часто ходил в книгохранилище дворца. Там он читал труды Гиппократа о врачевании, ища хоть какой-то рецепт, чтобы помочь ей. В один из таких дней он услыхал за спиной чьи-то осторожные шаги, обернулся: рабыня с женской половины дворца. — Царевич, — она пугливо посмотрела по сторонам. — Государыня просила тебя зайти к ней. У юноши дрогнуло сердце. — Скажи, — поспешно отозвался он, — что я занят. — А если я прикажу? — раздался повелительный голос за его спиной. — Тоже не придёшь? Аминтас внутренне замер. Царица! Приказ рабыне: — Пошла вон. В расшитой золотом тунике, в лёгких сандалиях Фрона присела на подлокотник его кресла. Растерявшись, он не встал царице навстречу. — Ты вырос, — услыхал он её глуховатый низкий голос. Фрона низко склонилась к нему. Так, что глубокий вырез туники приоткрыл её грудь. На неё спускалось жемчужное ожерелье. Обдав его ароматом мускуса и амбры, вперила свой взгляд ему в лицо. — Совсем взрослый стал. Взрослый… — её густые волосы упали, коснувшись локоном его лица. — Уже смеешь перечить. — Повелительница, — смущённо залепетал юноша. — Я не сержусь, — вздохнула Фрона. — Как прекрасны твоя юность и свежесть. Игриво подавшись вперёд, провела ладонью по его щеке. Аминтас отшатнулся. — Ну, что смотришь? — проворковала царица. — Думаешь, мне не известно о твоих похождениях к неумытой девчонке? Он не шелохнувшись сидел и смотрел на царицу. — Ладно, не пугайся, — усмехнулась она. — Дейотару не скажу. Хочу поговорить с тобой. Фрона встала и, медленно прохаживаясь вдоль книжных полок, тихо заговорила: — Знаю, ты ищешь способ вылечить свою мать. Гиппократа читаешь. Только поздно, милый, поздно. Болезнь её неизлечима и опасна для всех нас. Мой лекарь бессилен. И никакой другой врач на свете её не спасёт. Теперь её могут вылечить только великие Мойры. Всё взбунтовалось в сыне Ианты. — Но почему?! — закричал он, вскакивая с кресла. — За что ей это? Кто виноват?! — Кто? — Ехидно фыркнула Фрона. — А ты и не догадываешься? Всё он — Дейотар! Когда он стал царём, то ошалел от безнаказанных и легкодоступных наслаждений! Знаешь, во что превратилась моя жизнь? Я — царица, дочь царя, внучка царя должна была терпеть его наложниц рядом с собой! Ианта была редкая красавица, и в он неё влюбился. А она, глупая, взбунтовалась! Однажды, когда он пришёл к ней, пыталась убить его. Ха-ха-ха! — визгливый хохот царицы резал слух. — Тогда он бросил её подыхать в грязи. Но тебя успела произвести на свет. Я уже не способна зачать, а она, варварка, сына родила! Так пусть же дохнет теперь. Нет, ничего не прощается на земле! Я прокляла её! — зло орала ему в лицо Фрона. — Прокляла из-за тебя! Аминтас внезапно остро, как боль в сердце, ощутил тоску. Уходя, он слышал в спину злобный смех царицы Фроны. Этот смех ещё долго звучал в его ушах.

***

Мрачные мысли не давали ему покоя. Неизвестно, какую судьбу уготовил ему царь. И это не шутка! Он может в любой момент потерять мать, Мелиту. Аминтас испугался за участь девушки и её семьи. Они могли пострадать из-за гнева царя, а она была единственным утешением в его жизни. Он осознавал, что, если прежде искал просто встреч с Мелитой, теперь любовь его окрепла и чувство поменялось. Если раньше для утоления любовной тоски ему было достаточно поцелуя, то теперь он чувствовал, что даже самым крепким поцелуем не потушить огня, разгоравшегося в его сердце. Что он с глубокой страстью жаждет близости с любимой. Он хотел любить только её и быть только с ней. Она была такой улыбчивой, послушной, ласковой. Какую ещё ему нужно жену? Но отец… Разве он позволит? «Может, рассказать всё матери? — часто думал он. — Она подскажет — как подступиться к старику, чтобы он не обрушил свой гнев на Мелиту. Нет. Она совсем плоха. Ей не до меня. Мать молится о скорейшей смерти. Я слышал, как она молила об этом Богов. — он тяжело вздохнул. — О, Боги! Сохраните мою мать! Дайте ей увидеть своих внуков и пережить старого мерзавца. Будьте милостивы к ней!» Он посмотрел в окно и осознал, что судьба его всецело зависит от прихоти отца. Солнце скатывалось к горам, чтобы где-то там, за ними, опуститься в пучину моря. Его последний луч погас, унося с собою мольбу юного сына царя.