Легенда

Тот тёплый весенний вечер и последующий день, день, когда закончилась его юность, Аминтас запомнил навсегда. Почти каждый вечер, когда темнело, он спешил к старому тополю, росшему возле крепостной стены города. Он всегда приходил туда первым, полулежал на ковре травы и, насвистывая песню, ожидал Мелиту. Он любил сидеть на камне и, вскинув голову, смотреть на струящийся на тёплом ветру серебристо-зелёный шёлк листвы. Пирамидальная вершина тополя мягким шелестом листвы тихо беседует там, далеко-далеко, в высоте, с богами. Тополь весь устремлён к солнцу, небу и звёздам. Как бы ни была прекрасна роза, это ей недоступно. У подножия могучего дерева — трава-мурава, белые вьюнки. Бегают муравьи и стрекочут цикады, порхают с цветка на цветок легкокрылые бабочки. После затяжной сухой весны сразу загорелось знойное лето. Не было долгожданной весенней свежести. Население Галатии боялось засухи. «Во дворце засуха никого не волнует. Для отца главное — золото, а его он со своими псами из народа всё равно выжмет. Они-то с голоду не умрут». В этот вечерний час ни один звук не тревожил тишину. Воздух бесконечно прозрачен. На небе не видно звёзд, все просторы его залиты луной. «Отчего такая тоска на сердце и так мне беспокойно, тревожно? — думал он про себя. — Милая моя, где же ты?» Опёршись спиной о ствол тополя, тихо запел песню о золотом городе, которую в детстве пела ему мать. Едва он замолчал, как сухой сучок треснул под ногой пришедшей. Аминтас оглянулся: — Мелита, это ты? Девушка замерла за широким стволом тополя: — Прости, что заставила тебя столько ждать. В эту минуту лунный свет упал на её лицо — и оно стало ещё прекрасней. Будто нарочно порыв ветра растрепал её чёрные кудри, а карие глаза излучали собой целый мир любви и желаний. Аминтас склонился к ней и, взяв её руки, прижал их к своему лицу. Так мужчины Галатии выражали свою любовь женщине. Былинки колыхались под ветром. Серебристый свет луны пронизывал листву тополей. — Ты устала сегодня? — Немного. Как ты хорошо пел! Твоя песня пленила меня. Опустив голову, он промолчал. — О чём ты задумался? — беспокойно спросила она. — Просто так, ни о чём. — И всё-таки. — Матери совсем плохо. — Аминтас тяжело вздохнул. — Ничто не помогает. Отцу всё равно, что с ней будет. Если бы ты только знала, как плохо мне во дворце. Хочу уйти оттуда. — Разве он тебя отпустит? — Если с матерью случится… непоправимое, я не знаю, что будет, — он поднял глаза и столкнулся с её покорным взглядом. Столкнулся… и понял всё без слов. Чуть слышно прошептал: — Мелита… Волна ликования закружилась, забушевала в груди. — Пусть сгорит моё сердце! Аминтас бросился к ногам девушки. Обнял её колени. Мелита опустилась рядом, обвила руками его шею. Он пытался заглушить в себе бушевавший огонь. Хотел бежать прочь, пока он не натворил глупостей, но не мог. Чувствовал, что так нельзя и ничего не понимая, всё сильнее прижимал к себе любимую. Обоих колотила дрожь. В ту пору у него ещё не было никаких познаний в любовных отношениях мужчины и женщины, и то, что он испытывал сейчас, не имело ничего общего с тем, что он себе воображал. Лунная ночь. Весенние лунные ночи, какое тайное чудо свершается в вашей тишине? Какие цветы распускаются в вашей благоуханной тени? Чем вы трогаете сердца? Что пробуждается в нём, не знавшем доныне ни такой сладкой тревоги, ни такой мучительной радости? Всё вокруг подёрнуто прозрачной светлой дымкой… Мелита сидела на измятом плаще Аминтаса, а его голова покоилась у неё на коленях. Девушка перебирала пальцами волосы любимого и шептала как в лихорадке: — Когда ты появился передо мной, моё сердце замерло. Не было ночи, чтобы я не видела тебя во сне, потому что твоя душа до утра летала у моей постели. — Со мной происходит тоже самое, — признался он. — Я думаю о тебе день и ночь. Любимая, всё, что произошло… Ты — моя жизнь! Вот этой луной клянусь, я тебя никогда не оставлю. — Нет, нет, не надо! — испуганно проговорила она, и горячая ладонь коснулась его губ. Он умолк. — Ты не думай, я ни о чём не жалею, — продолжила Мелита, и голос её задрожал. — Я просто люблю тебя и буду с тобой до самой смерти. Она заплакала. По щеке её побежали сверкающие слезинки. Аминтас поднялся на локте и поймал одну из них губами, как росинку на лепестке розы. Капля влаги была слаще мёда. А кто-то утверждает, что слёзы — горькие. — Ты станешь моей женой? — тихо спросил он. — Я тверда в своих обещаниях, — с нежностью отозвалась она. — Я буду только твоей. Верь мне, Аминтас. Он поверил её клятвам. Летели мгновения, счастливые, неповторимые. Они были вдвоём, юные, влюблённые. И луна с ними. Но в тот вечер волнение и тревога не покидали его. Мелита заглянула ему в лицо. — О чём ты всё время думаешь? — Не знаю, — отозвался он, крепко сжав в своей ладони её руку. — Но… что-то говорит мне, что меня ждёт большое горе. — Что ты, — утешая, девушка поцеловала его в щеку. — Что может случиться? Не печалься без причины. — Я убеждён: что-то произойдёт. — Всё будет хорошо, — с этими словами Мелита выскользнула из его объятий. — Пора расставаться. Уже поздно, меня могут хватиться. Отойдя на несколько шагов, повернулась и помахала ему рукой. Сердце-вещун не обмануло: беда уже нависла над ним.

***

Подобрав плащ с земли, он пошёл по направлению к Белому дворцу, полный надежд на скорое счастье с любимой женщиной. Больше никогда так радостно не билось его сердце. Взошедшее солнце унесло во мрак ночи его тревогу. Как на крыльях летел он во дворец, чтобы в одиночестве пережить сладкие минуты свидания с Мелитой. У ворот кто-то окликнул его. — Эй, пропавший! Он остановился и оглянулся. К нему подскочил Тэрапан. — Где ты бродишь? Я тебя обыскался! Иди к сараям рабов. С Иантой совсем плохо. — Что? — Аминтас похолодел. В голове появился странный шум, ноги затряслись, появилась внутренняя дрожь. — Похоже того… кончается. — Умирает? — Там увидишь. Это была первая увиденная им смерть. Сколько раз потом он видел смертей? Но тогда… Он бежал к сараю, где жили рабыни, и по щекам его катились слёзы. Он не стеснялся их и не скрывал от окружающих. Он терял мать. Подбежав к воротам, смахнул слёзы рукой. У входа — царские невольники. Они злорадно шептались. С его появлением умолкли. Морозная дрожь хлынула от крестца вверх по спине. Мать! Аминтас рванулся вперёд — и замер, увидав её. Бледная, растрёпанная, с великим трудом приподняла она свою голову, и он услышал её надрывный, из последних сил, шёпот: — Скорей! Он отступил назад и опёрся о стену. Ослабев, сполз по стене вниз, опустился на пол. Какая-то рабыня заплакала навзрыд. Так прошла минута. Аминтас готов был ко всему, только не к смерти матери. Он больше не плакал. Только крепко сжал руками голову, пытаясь понять хоть какое-то объяснение той непостижимой жестокости, с какой поступила с его матерью судьба. В глазах его застыло тяжкое страдание. Взгляд остановился на материнском лице. Она застонала, открыла глаза и, блуждая взглядом, искала кого-то. Чувствуя, что мать теряет последние силы, он, дурной и потерянный, рванулся к ней. — Мама! — Аминтас… — рот Ианты дышал последними рывками. — Сын… Он убил меня. Кровь разом отхлынула от головы куда-то к ногам, и на миг в уши юноши ворвался жуткий, утробно-дикий стон. — Кто?! — Он упал, разбив колени, на каменный пол, взяв в руки лицо матери. — Дейотар… Его люди привезли сюда, а он — надругался, — Ианта из последних сил пыталась сохранить человеческое достоинство: стыдливо опустила перед взглядом сына глаза. Её исхудавшее, но всё равно прекрасное тело скрутила судорога. Она вцепилась зубами ему в руку. У неё, перенёсшей за эти годы столько унижений и страданий, истерзанной злобой людей, бешеной ревностью Дейотара, оторванной от родины, не было сил дольше жить. — Он причинил мне много горя. Он мучил меня без меры. Он был мне смертельно противен. Избивал до полусмерти. Отправил сюда. Тебя из-за него мало любила. Ты… мой добрый, нежный, ради меня навлекал на себя его гнев… — Ианта задохнулась в кашле. Собрав последние силы, продолжила шептать: — Будь проклят Дейотар! Ненавижу его! — Мама, — из глаз Аминтаса катились слёзы. — Мама! — Беги из проклятого дворца, из этого города! Беги подальше от этого гнусного гнезда, от него… беги! Ведь он убьёт тебя! Милый мой, мало любила тебя… мало берегла. Прости меня… прости… Последние слова замерли на её губах. Ианта, вытянув руки и ноги, неподвижно замерла на подстилке. Глаза её, пролившие слишком много слёз, не хотели закрываться и словно глядели куда-то ввысь. Аминтас, безмолвно окаменев, долго стоял над нею. Ианта. Весенний цветок. Такое обозначение имело её имя на языке племён таинственной и далёкой Невриды. И впрямь, его мать была как робкий весенний цветок, а его растоптали, когда он только распускался. Саднило руку — он раскрыл ладонь. Крупной каплей рубина вызрела кровь на руке. Повернувшись, он пошёл прочь.

***

Аминтас оторвал взгляд от фонтана и раскрыл ладонь: вот он маленький шрам, он почти незаметен, едва различим... Это память о дне смерти матери.