Легенда

Малиново-лиловый отсвет вечерней зари погас над горизонтом. С лощины поднимался туман, и от реки потянуло прохладой. Воздух наполнился горьким ароматом полыни сырой, промытой дождём земли и травы. Тусу не хотелось уходить в душное помещение с крепостной стены. Склонив голову, он смотрел на тропинку, которая петляла по крутому склону между густыми зарослями кустарника и деревьев. Посреди широкого, мощёного каменными плитами двора разгорался костёр. Солдаты подбрасывали в него сучья сырых веток, отчего от костра вперемешку с пламенем, поднимался густой дым, тем самым отгоняя от людей надоедливых комаров. В темноте сверкали вздымавшиеся вверх искры. Этот костёр еженощно разжигали для ночной стражи. Тус зябко поёжился. Даже жар костра не мог согреть его. Вечера возбуждали его, вызывая болезненную тяжесть в душе. Ему не хватало присутствия Лилэйи. Неся службу во дворце, пусть на расстоянии, за кованой дверью гинекея, но он знал, она — рядом. И утром, выходя из своих покоев, она приветливо, как старому другу, улыбнётся ему. Тус смотрел вперёд себя невидящими глазами. Бабур поймал этот взгляд и спросил: — Чувствуешь, как земля дышит после дождя? Тус неопределённо кивнул головой. — О чём ты задумался? Юноша метнул в сторону Бабура взгляд и в оцепенении сжался. — Ни о чём, — произнёс он. Мучительное чувство к Лилэ и внутренняя тяжесть заставляли юного князя проводить ночи без сна, блуждая по путям своего воображения, из непроницаемости которого не появлялось желанное видение любимой. Проклиная свою слабость и устав от этой бессмысленной борьбы с самим собой, Тус подчинился интуитивному чувству самосохранения и уехал в эту глухомань на границе. Уехал от шумного, кипящего жизнью Арташата, от прекрасных храмов с колоннами, от садов и фонтанов, от сказочной красоты беломраморных статуй и, от той, с кем не расстался бы никогда. Но и здесь Лилэйя жила в его сердце и занимала мысли. Её прекрасное лицо приходило к нему в душных и тяжёлых снах. А сейчас, под пристальным взглядом Бабура, Тус почувствовал себя глупо. — Ты приехал сюда не случайно, — заключил старый воин. — Любовь. От этих слов юношей овладело желание бежать и спрятаться. Куда и от кого бежать? От себя? Ответа Тус не знал. Быть может ему нужно поговорить с Бабуром и облегчить свою душу. — Потом, если захочешь, всё расскажешь, — опережая его, продолжил воин. — Одно скажу. Нельзя так о женщине задумываться, а то Арумазда душу унесёт. Молодому князю показалось, что Бабур прочёл его мысли. — Откуда тебе известно? — Люди говорят и зря болтать не станут. Ведь твоя любовь… ночь беззвёздная. — Верно. — Тус вздохнул. — Это гораздо серьёзнее, чем ты думаешь. — Бабур нервно погладил бороду. — Ты пошёл на её зов без колебаний, без промедления. Это безрассудство, сынок. — В любви нужен рассудок? — усмехнулся Тус. — Ты жертва безответной любви. Такая любовь влечёт, но она безжалостна. Она напоминает мне холодную, несгибаемую силу смертоносного клинка. — Любовь к ней прекрасна… — И гибельна! — Ураган тоже вызывает ужас и восторг. — И его разрушительная сила сметает всё с лица земли. Не страшно, что эта любовь коснулась твоего тела. Оно бренно и подвластно искушению. Но если её сила коснётся твоей души, она поглотит её и изменит… не к лучшему. Недовольный отповедью Бабура Тус сжал зубы. — Я здесь, чтобы испытать всё и сполна, — глухо произнёс он. — Иди своим путём, сынок, — вздохнул суровый воин и похлопал князя по плечу. — Когда-нибудь ты сможешь прийти к себе. «Его гордость, как угли, тлеющие под ворохом бессилия и отчаянья, — подумал Бабур, провожая взглядом юношу. — Он наследник благородного рода Аршакидов и не должен уронить своей чести».

***

Дейотар беспокойно, с нескрываемым подозрением смотрел на жену. В последнее время Фрона подурнела и утратила гибкость стана. Она пополнела, и смуглое лицо её, покрылось тёмными пятнами. Ссылаясь на жару, царица редко выходила из своих покоев. Нежась в прохладе гинекея, она лежала на мягком ложе, развлекалась пением и танцами рабынь, готовых к любому капризу или распоряжению госпожи, слушала городские сплетни и весёлые истории. Чаще всех посещал царицу тетрарх Тэрапан. Он подолгу оставался с госпожой наедине. Такие новости докладывал царю новый лекарь, взятый на место погибшего иудея. Этим вечером Дейотар, тщательно выбритый, пахнущий благовониями, решил навестить женскую половину дворца. Подойдя к дверям, он услышал звуки кифар и лютней, пение, весёлые взрывы смеха и звон посуды. Фрона устроила для своих любимцев и приближённых пирушку. Прислушавшись к звукам из-за двери, царь понял, что вакханалия достигла того предела, когда стыд, укрывшись плащом, засыпает. Внушительных размеров золотые и серебряные блюдами с дичью, мясом, рыбой, фруктами и овощами красовались на столах. Вперемешку с ними — кувшины и чаши с вином. Раскрасневшиеся лица, перебивавших друг друга, мужчин и женщин, сидевших и лежавших в немыслимых позах у низких столов. Звякала посуда, булькало вино. Грохот бубна перекрывал визгливый голос флейт и нестройное треньканье кифар и арф. Перед хмельными гостями в непристойном танце, с распущенными волосами метались обнажённые танцовщицы. Наряженный в сатира актёр хлопал нимф ниже спины, сопровождая свои действия двусмысленными стихами. Всё это сопровождалось хриплым хохотом десятком пьяных мужских глоток и визжащих женских фальцетов. И над всем сборищем на возвышении, лежала, утонув в мягких покрывалах и беспорядочно разбросанных одеждах, царица Фрона. При виде переступившего порог покоев царя веселье прекратилось. Присмирев гости, осоловевшими глазами уставились на грозного старца. Фрона приподнялась на ложе. — Ну, что же вы смолкли? — скрипучим голосом спросил Дейотар. — Разве я был, когда-нибудь гонителем веселья и славных пиршеств? — Он повернулся к жене. — Я думал как в былые времена, мы проведём время вместе, — покривился, окидывая взглядом придворных. — Вижу, опередили меня. — Неужели ты снизошёл до меня? — с деланным удивлением спросила Фрона. — Признаюсь, не ждала и растрогана. Невиданное счастье видеть тебя здесь, а не в постели с очередной рабыней. Гости, замерев, смотрели на разыгрывающуюся перед ними супружескую сцену. Дейотар молча проглотил вызов жены, делая вид, что не замечает его.  — Ну, раз пришёл, присоединяйся к нам, — сверкнув холодными глазами, предложила ему Фрона. — Музыканты — играйте! Пей, Дейотар или прочь отсюда! Наполните государю «кубок Диониса», — приказала она рабу-виночерпию. Она взяла в руки большую чашу с вином, отхлебнула глоток и протянула вино царю. Дейотар принял чашу и стал медленно пить. Он не допил ещё и до половины, как больной желудок выплеснул алую влагу назад. Фрона расхохоталась. Окружающие её гуляки стали тихо похихикивать, но встретив свирепый взгляд Дейотара, тотчас умолкли. Что было позволено царице, было заказано остальным. За каждую свою улыбку любой из них мог поплатиться головой. — Не хочет великий Дионис благословить тебя, о, царь! — визгливо воскликнула Фрона. — Стар ты! А помните, каким он был, друзья?! У наследника своего поучись. Аминтас от этой чаши даже бы не захмелел! — довольная своей колкостью, она продолжала жалить с ехидством. — А может, ты хотел приласкать меня, а? Ха-ха-ха! Или не можешь уже? Так зачем притащился сюда?! Красный от конфуза и злости повелитель Галатии удалился из покоев царицы. В дверях перед ним низко склонился любимец Тэрапан. Однако гнев настолько затмил глаза царя, что он не заметил довольной усмешки в уголках рта тетрарха и прошёл мимо. Ночью, лёжа в объятиях любовника, Фрона тихо шептала: — Через несколько месяцев он увидит свет. К этому времени Дейотар должен быть мёртв. Иначе умрём мы! Ты еще не знаешь, на что способен этот гнусный старик! — Что с Аминтасом делать будем? Он же наследует ему! Уверен, это признает Рим. — Ха, — фыркнула царица. — Вот уж не думала, что ты придаёшь ему такое больше значение! Насколько я знаю, это царство щенку даром не надо. Хотя… кто знает. Когда-то он мечтал не о царстве, а о республике. — Вот как? — удивился Тэрапан. — Да! Он же участвовал в том заговоре. Помнишь? Старик хитёр. Не казнил его, но швырнул на самое дно, из которого Аминтас не должен был вернуться. — Я в подробности не вдавался. В мальчишке мятежника трудно было разглядеть. Никто не мог даже подумать! — Это только с виду он неопасен, но я уверена, в нём до сих пор жив дух этой мерзавки Ианты! Его я возьму на себя и о супруге его позабочусь. — Фрона крепче прижалась к любовнику. — Чтобы мы были счастливы, они все должны уйти из жизни. — Она положила руку Тэрапана на живот. — Слышишь, как он бьёт ножкой? Властелин! Колдунья Гедия предсказала: сын. А её гадание верное. Тэрапан, соглашаясь с ней, кивнул. — Я верю, наш сын будет царствовать. Тетрарх крепко обнял царицу и поцеловал. Если он и не любил Фрону, то с этого момента от неё зависело всё его будущее. И он был благодарен ей. Когда Тэрапан ушёл, Фрона предалась своим мечтам, прислушиваясь к зародившейся в ней бьющейся, новой жизни. Иногда в её глазах появлялся хищный блеск. Отчаянное, жестокое желание охватывало её. Отомстить! Не только за себя, но и за своего отца, которого она считала бездарным правителем, но всё же он был её отец. И он был единственным человеком, который понимал её, который был ей ближе всех и действительно любил её. Он никогда не упрекал её, никогда не оскорблял! Он дал ей всё, что можно дать, даруя своему ребёнку жизнь. Он заменил ей мать и отца одновременно. Дейотар разом всё отобрал! Жизнь отца, будущее и власть над Галатией! Сколько унижений и оскорблений пришлось ей перенести от ненавистного мужа, скрывая свои истинные чувства под прекраснодушием! Жажду мести может утолить только месть! Выйдя замуж за Дейотара, Фрона переступила не только через труп отца, но и через саму себя. Только она знала, чего ей это стоило. Она вспомнила свою клятву богам. «Когда-нибудь, может быть, спустя годы, всё равно когда, я отомщу тебе, проклятый старик! — шептали её губы. — Зверь, негодяй, подлый изверг! Пусть ты захлебнёшься в своей крови!» Наконец приблизился тот час, которого она ждала почти полжизни. Она у своей цели! Она борется не только за себя, но и за будущее своего сына.

***

Время приближалось к полдню, когда молодожёны добрались до ипподрома. В это время солнце изнуряет людей до полусмерти, каждый уголок земли пышет жаром, и, кажется, нет места, где бы можно было укрыться и передохнуть от зноя. Улицы Арташата вымерли. На них не встретишь ни знатного, ни простолюдина. Все прячутся в тень, ища живительную прохладу. Только рабы с потрескавшейся от ожогов кожей, бредут, сгибаясь под тяжестью своих нош и самой жизни. Стены ипподрома из обожжённого кирпича и с мраморной облицовкой внутри. Окружённый портиком с одной стороны и трибуной с другой, с которой семья царя и его приближённые наблюдали за зрелищами и выступлением гимнастов и борцов. Украшенный мраморными и позолоченными статуями богов и героев ипподром был величественен. Передние ряды для зрителей были каменными и предназначались для знати. Остальные зрители, которых было большинство, сидели позади на деревянных сидениях. Возницы, одетые в разноцветные хитоны, обмотав вожжами вокруг пояса, стояли на двухколёсных колесницах, запряжённых четвёркой лошадей. Если колесница опрокидывалась, возница должен был быстро освободиться и перерезать вожжи. От этого зависела его жизнь. Гонка составляла двенадцать кругов. Побеждал тот, чья колесница первой заканчивала забег. Собравшаяся публика вежливо приветствовала галатского царевича с супругой. Молодожены заняли почетное место, отведенное им на трибуне под навесом. Как только они уселись, состязание тотчас началось. Музыканты заиграли торжественную музыку, запели певцы. От входа двинулись жрецы, за которыми шли слуги. Они несли золотые и серебряные кадильницы, источающие фимиам, а также изваяния богов и богинь. Богов приветствовал гром аплодисментов. Поднявшись на возвышение, главный жрец взмахнул белым платком. Начались заезды. Первые четыре колесницы рванулись вперед. Аминтас остался равнодушным к заездам. Его не трогали ни бешеный галоп лошадей, ни рискованные на поворотах аллюры возниц, ни возгласы зрителей. Про себя он сожалел, что не прихватил с собою что-нибудь почитать. На этот раз гонки закончились благополучно. Никто не сломал себе шею, не покалечил лошадей. В заключение состязания выступили лучшие бойцы Армении. Воины двигались легко, уклоняясь от ударов друг другу. На одной руке у каждого по широкому ремню с медными наконечниками, в другой булавы. Каждый удар по лицу, спине, голове противника оставлял кровавую полосу-рану. У одного бойца заплыл глаз, у другого была зацеплена скула. Один из них явно превосходил противника силой. — Великолепная пара! — воскликнула Лилэйя. — Посмотри, что за сила, что за быстрота! Галатянин поджал губы и недовольно покосился на жену. «Что она находит в этом зрелище достойного?» — с раздражением подумал он. Внезапно один из бойцов нанес удар правой рукой в челюсть противника. Раздался хруст костей и оглушительный рёв трибун. Поверженный боец рухнул наземь и остался лежать неподвижно. Судья объявил победителем некоего Трдата и присудил ему лавровую ветвь. Проигравшего унесли с поля боя. При виде крови и неподвижно лежащего на носилках бойца Аминтас побледнел. Ему показалось, что он не на ипподроме, а опять попал в застенки Дейотара. От запаха крови тошнота подкатила к горлу. Он опять посмотрел на жену. Она была увлечена зрелищем. Судорожно сглотнув и чувствуя, что его может стошнить, Аминтас поднялся и, не обращая внимания на окружающих, пошёл к выходу. Лилэйя догнала его за воротами ипподрома. — Что с тобой? Он не ответил и направился к носилкам. — Почему ты уходишь посреди представления? В свою очередь Аминтас задал ей вопрос: — Что это за побоище? Молодая женщина рассмеялась. — Что ты! Это упражнения! Они меряются силой, вот и всё. — Упражняются?! — воскликнул возмущенный галатянин и остановился. — Хороши состязания, ничего не скажешь! И после каждого — кровавый след! Они стояли посреди неширокой улицы, ведущей от ипподрома к дворцу. Прохожие с любопытством оглядывались на них. — Ты думаешь, нам легко даётся защита своей земли? — вызов зазвучал в словах Лилэйи. — Да, чтобы воспитать хороших солдат возможен и кровавый след! — она гордо вскинула голову и смерила галатянина высокомерным взглядом. — Если все армянские мужчины будут такими неженками, как ты, кто защитит нас от врагов? Аминтас пошатнулся, будто получил удар в грудь. От слов Лилэйи в глубине его души что-то встрепенулось, острой болью резануло по сердцу и заполнило горечью сознание. Первые мгновения он сумел сдержать спокойствие с привычной скукой на лице. Но потом побледнел и вздрогнул, как будто яд обиды достиг его рассудка. — Ты полагаешь, я трус? — произнёс он одними губами. — Вот, значит, как… — Ты?.. — спохватившись, что сказала лишнее, быстро пролепетала Лилэ. — Нет. Несколько мгновений он стоял с закрытыми глазами, потом провёл узкой ладонью по лицу и отвернулся. — Прости, я не хотела, — покраснела молодая женщина. — Ладно, — процедил сын Дейотара сквозь зубы. — Так даже лучше. Честно и от души. Развернувшись, Аминтас направился по дороге, ведущей к воротам города. Вначале он шёл медленно, затем ускорил шаг, как будто торопился поскорее уйти от неё. Лилэйя осталась стоять посреди улицы. Одна. — Аминтас! Он не оглянулся и не остановился. Забыв обо всём она, как девчонка, бросилась за ним следом. Догнала. Схватила за руку. Быстро заговорила, глядя в его погасшие глаза: — Я обидела тебя… Поверь, не хотела делать тебе больно. Ну, прости меня! Клянусь, больше никогда в жизни я не скажу тебе таких слов! Что же ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь. Отругай меня, ударь! Только не молчи так! Галатянин отстранил её от себя и пошёл дальше. — Тебя кто-то ждёт?! — крикнула она вслед. Аминтас остановился и с трудом выдавил: — Никто. Она подбежала к нему, упала на грудь, всхлипнула: — Ты мой! Только мой. Я никому тебя не отдам… — обняла его за шею. — Слышишь? Никому! Галатянин подавленно молчал. — Пожалуйста, не уходи! Прости… — скользнув к его ногам, Лилэйя встала на колени. — Прости меня! Гордая армянская царевна заплакала. Горько, навзрыд, как плачут маленькие дети. Наклонившись, Аминтас поднял её с колен и крепко обнял. — Не надо, Лилэ. — Прости… — всхлипывала она. — Не плачь. — Аминтас укрыл жену плащом, чтобы окружающие не видели её слёз. — Давай вернёмся к себе. Медленно ступая, он повёл Лилэ по направлению к дворцу. Носилки, рабы и охрана покорно последовали за ними. На несколько дней между молодыми супругами установилось тягостное молчание. Нет, они не понимали друг друга, эти два совершенно разных человека. В их взглядах не было ничего общего.

***

И опять Фрона пришла в хижине Гедии. Наморщив лоб, спросила у выжидавшей её вопросов старухи: — О беременности ты мне прошлый раз рассказала. Скажи, а ты можешь угадать судьбу ещё одного человека? Это молодой мужчина. Он раньше жил здесь. Недавно уехал. — А-а, — проскрипела старуха, мешая в котле какое-то варево. — Ты печёшься о сыне той рабыни? Фрона невольно сжала кулаки. — О нём! Как и его варварка-мать, он мешает мне жить! Я думала, он исчез навсегда. Но нет! Дейотар вытащил его обратно! Он наследник престола! Моё дитя никогда не будет у власти, хоть имеет на это право по рождению, потому что обойдено каким-то выродком. Старуха, я хочу знать о нём всё! — У тебя есть что-нибудь, принадлежащее ему? Иначе я не смогу рассказать тебе его судьбу. — Постой! — Фрона вынула из-за обшлага рукава пожелтевший пергамент. — Вот, держи. Это стихотворный пасквиль, написанный им. Сама не знаю, почему храню его много лет. — Не то, моя госпожа, не то. — Гедия покосилась на руку, протягивающую ей пергамент. — Мне нужны его кровь, волосы или же принадлежавшая ему одежда. Хотя… погоди. — Старуха развернула свиток. — Островатые, ровные буквы. Хм. Видно, что характер у него не простой. — Верно! Замахнулся на самого Дейотара. — Не испугался. Пылкая, горячая кровь, острый ум. Этот человек способен совершить невозможное. Сейчас ему и больно, и радостно… Он держит в руках свет, только… — Гедия внимательно вглядывалась в пергамент. — Опасность. — Какая? — встрепенулась Фрона. — От кого? — Не пойму. Всё расплывается, госпожа. — Старуха протянула ей свиток. — Скажу одно, у него есть смертельный враг.

***

Невесомой дымкой исчез сон, но Аминтас открывать глаза не спешил. Прислушался, как тяжёлые капли дождя барабанят по ставням, а порывы ветра со свистом раскачивают тополя под окном, ветки которых стучат в окно. Наконец, медленно открыл глаза и огляделся. У стены на высоком трехногом светильнике, полыхало пламя, красочными сполохами скользило по расписанным фресками стенам. Мозаика на потолке в свете пламени, отбрасывали угловатые тени. Пламя освещало женскую фигуру у окна. Невысокая, с точёными формами, пышной копной чёрных волос, она стояла возле него и смотрела на улицу. Ощутив взгляд, Лилэйя обернулась. — Как чувствуешь себя? — нежный голос её прозвучал тоскливо. — Лучше, — Аминтас отвёл глаза. — Видимо, к дождю голова разболелась. Гроза? — Да, гроза, — медленно проговорила она и, прошелестев по полу длинной туникой, села на краю ложа. На миг их взгляды встретились. Аминтас нахмурился. Боль обиды душила его. Как гордо она вскинула голову, там, возле ипподрома. Какие презрительные молнии метали её глаза. А слова? Они как огонь опалили его душу. Хотелось уйти и никогда больше не возвращаться и не видеть её. Не ушёл. Почему? Да потому что не мог! В тот момент возле ипподрома он с невероятной ясностью, ощутил одуряющее отчаянье и пустоту в душе от одной мысли: без Лилэйи он не в силах будет заполнить эту пустоту ничем и никем. Поднял веки с полузакрытых глаз, хрипло выдавил: — Дай мне чашу. И почувствовал, как Лилэйя напряглась. — А может, не надо… — робко произнесла она. — Аминтас, пожалуйста. Он оборвал её слова взглядом. Молодая женщина поднесла ему в побелевших пальцах небольшую, на короткой ножке, серебряную чашу. Внутри сосуда, вспыхивая рубиновыми искрами, плескалась пьянящая влага. И в глубине глаз Лилэ вспыхивали такие же искры. — Тебе сейчас это нужнее всего, верно? — Какая ты догадливая, — язвительно отозвался галатянин, но увидев искаженное отчаянием лицо жены, поставил чащу обратно на стол. — Болит моё сердце… — в голосе Лилэйи кипели слёзы. — Зачем я только повела тебя на ипподром? Зачем сказала злые слова? Прошу, Аминтас! — голос её сорвался в крик, взмыл к потолку, разбился о стены и, разлетевшись множеством отголосков, обрушился звонким эхом на него. — Прости меня! Сын Ианты сел и, отвернувшись к тёмному окну, вздохнул. — Лилэйя, ты... не плачь больше. — За слепоту мою — прости! — жарко и сбивчиво шептала она. —  Не увидела я твоей боли. Не знала… Не хотела… Клянусь, всеми богами, слова больше не скажу! — Забудь об этом. — Его рука легла на её плечо. — Слышишь? — Не сердись на жену свою глупую. Аминтас не мог наговорить ей резкостей. Стоило Лилэйе заплакать, как все его обиды исчезли, и он становился безоружен перед ней. И в то же время с тихим ужасом, понял, что даже сейчас не может отказаться от соблазна выпить. Из последних сил преодолевая эту тягу, глядя на быстро гаснущий огонь в светильнике, прошептал: — Ты на меня тоже не сердись. — И в мыслях не было! В голосе женщины зазвучала нежность, которую Аминтас так хотел слышать сейчас. — Знаешь, я всегда думаю: это была воля богов, чтобы мы встретились и были вместе. — Наверное, — отозвался Аминтас, а сам подумал: «Такова была воля Дейотара и мой страх перед ним». Очнулся от своих мыслей, ощутив её дыхание на своём лице и подумал, что в чём-то Лилэ всё-таки права. Он чувствовал себя беззащитным перед этой женщиной. Приподнявшись на локте, Лилэйя по привычке пропускала между пальцами его густые волосы. После бурного примерения, ощущая нежное прикосновение её рук, Аминас наслаждался тихим шёпотом нежного голоса: — Лучше тебя мне невозможно было отыскать. Почему, почему мы не встретились раньше? Всё бы могло быть по-другому, верно? — Верно, по-другому, — он обнял жену и прижался губами к её губам, ища в этом поцелуе спасения от самого себя. Отдавшись во власть страсти, упиваясь волнами наслаждения, Аминтас не думал больше ни о чём. Он тонул в неге, и, похоже, его жена тоже забыла обо всём на свете в его объятиях. Очнулись они в полной темноте. Светильник давно погас, и только иногда по комнате пробегали сполохи зарниц удаляющейся грозы. Глаза быстро привыкли к темноте, и молодой мужчина, с облегчением вздохнув, улыбнулся. Гроза миновала не только на улице, она утихла и в его сердце. Опустив голову на обнажённую грудь жены и, прошептав: — «Спи, милая», — моментально уснул. При всей разности во взглядах их крепко связывало глубокое, точно рана и сильное, как боль, чувство любви, которое дочь царя Армении испытывала к своему странному мужу-чужеземцу. Она примирилась с его характером и решила принимать его таким, какой он есть. К тому же, тонким чутьем женщины она поняла, что и его неудержимо влечёт к ней. Аминтас больше не таил своих желаний и не избегал их. Ласки его была неимоверно горячи и нежны, отчего женщина заключила: муж не так уж равнодушен к ней, как хочет казаться. Совсем наоборот. Только влюблённый мужчина может так отдаваться страсти и любви с желанной ему женщиной. И у Лилэйи родилась мечта: пробудить его спящий дух к настоящей жизни, вывести из-под гипноза недоверия, равнодушия и неверия ни во что. Мягкой настойчивостью, а где и женской хитростью — слезами, перед которыми, а она теперь хорошо это знала, Аминтас не устоит, она ломала его сопротивление.