Легенда

Прошло немного времени, и служба стала казаться Тусу скучной, тягостной и пресной. Сидя в сторожевой башне, то греясь на солнце, то прячась от его зноя в тени, он всё чаще вспоминал дом и родных, при этом тщательно отгоняя от мысленного взора… Звуки его кифары на которой он негромко играл, жалобно тренькнули и замолчали. Сидящий напротив него и напевавший под музыку солдат по имени Атаис, вдруг вскрикнул и, раскинув руки, повалился под ноги Туса. В его спине торчала стрела. Нападение было внезапным. Каппадокийцы не в первый раз наведывались к пограничной крепости и пытались овладеть ею. С четырёх башен, со стен с бойницами, защитники сокрушали напавших, рубя их мечами, топорами, пронзая копьями и градом стрел. Свистели пращи и летели свинцовые шары, раскраивая головы неприятелей. Жестокость распалила молодого князя и он дрался врукопашную мечом, кулаками, ногами. Он испытывал возбуждение, нанося удары, ибо ярость в сто раз увеличивала его силы. Уже в первые минуты боя воинами крепости были убиты десять всадников и столько же велитов*. Разгорячённый своим первым боем Тус не заметил, как его окружили несколько воинов. Один из них остриём пики ранил его в руку, державшую щит. Тус выронил его и стал уязвим. В любой момент копьё или меч могли пронзить его. Окровавленной левой рукой князь закрыл бок и грудь, чувствуя, как его правая рука, в которой подобно молнии сверкал и вращался меч, онемела от напряжения. — Берегись! — загремел рядом голос Бабура. Глаза юноши заливал горячий пот, уши глохли от звона металла, криков, треска ломающихся щитов и хруста разрубаемой плоти. Однако этот возглас влил в него новые силы. Клинок Туса стал наносить удары с удивительной ловкостью, быстротой и силой. Уроки старого воина не прошли для него даром. Потерявший в пылу сражения шлем Бабур, лохматый и разъярённый, с двусторонним топором, походил на бога войны Марса. Обрушивая на капподакийцев отточенное лезвие топора, он рубил, не глядя, всё подряд: от щитов и древков копий до панцирей и человеческих костей. Небольшой отряд защитников крепости сбивал с ног тех, кто подступал к её стенам, и кромсал на куски тех, кто осмеливался, взобравшись по приставленным лестницам, проникнуть на её территорию. Бабур уложил вокруг Туса несколько человек и улыбнулся юноше. Вернее, точно измазанный кровью жертв волк, оскалил зубы в одобряющей ухмылке. Удар он не почувствовал. Только резкая и острая боль, от затылка к вискам, опоясала змеёй голову и ужалила в темя. Перед глазами пульсировали красные и золотые круги. Из-под шлема — тёплая струйка крови залила глаза. Тус беззвучно повалился на землю под ноги сражающихся солдат.

***

Аминтас несколько недоверчиво, но с явным любопытством, согласился на предложение тестя присутствовать на государственном совете. — О чем ты будешь с ними говорить? — поинтересовалась Лилэйя, провожая мужа до покоев отца. — Найду о чём. Она весело подзадорила его. — Наверное, о философии? — Возможно, — уклончиво ответил он. — Ты мало знаешь о науках, — заметила молодая женщина. — Почему так решила? Думаешь, я неуч? — Я? — Лилэ смутилась под его пытливым взором. — Нет. — Да будет тебе известно, я учился в гимнасии, а во дворце была неплохая библиотека. — Понятно. Это там ты нахватался знаний. — Не нахватался, я учился. — Да нет, это я так сказала, к слову. Извини. Странно, в Белом дворце и вдруг — библиотека. — Ты полагаешь, я всю жизнь был… — он запнулся на полуслове и ласково провёл ладонью по щеке притихшей жены. — Ты мало знаешь меня. Возвращайся к себе. Аминтас скрылся за дверями мужской половины дворца, а Лилэ еще долго стояла возле окна и глядела на небо. Около трёх десятков высокородных армянских князей собрались в тронном зале Артавазда, чтобы решать насущные вопросы страны. Аминтас, как зять царя и наследный царевич Галатии в качестве почётного гостя, сидел немного в стороне, в кресле, приготовленном специально для него. Как только он переступил порог зала, несколько десятков пар глаз тут же обернулись в его сторону. Заметив, как нахмурился зять, Артавазд подал знак Урванду начинать совет. Разговор шёл о защите границ царства от набегов соседей. Первый визирь долго говорил о том, что в пограничных районах с Каппадокией неспокойно, что они объединились в союз с киликийцами и что, в случае военного конфликта, воевать они будут, простив Армении, плечо в плечо. При этом в их рядах всё чаще мелькают красные плащи римских наёмников. Видимо, тем не хватает драхм, которые платят ветеранам в Риме, и они подрабатывают наёмниками у добрых соседей Армении. Аминтас с равнодушным выражением на лице смотрел холодными глазами на кричащих и бьющих себя в грудь князей, которые выступали перед царём. Прослушав их речи, наконец, он понял, в чём суть совета. Если в армии служили свободные, то личные убытки, связанные с воинской службой, возмещались воину денежным вознаграждением из царской казны. Если же воин погибал, то его семья пожизненно получала его жалование. Очередной набег каппадокийцев показал, что выделяется недостаточное количество людей для охраны пограничных территорий. Надо увеличить отряды в несколько раз. Следовательно, в такие же разы вырастут расходы на содержание солдат и семей погибших. Где взять деньги? Народ и так обложен налогами и увеличивать их сейчас небезопасно. Это может вызвать недовольство и бунт. Значит, придётся раскошеливаться знати. Совет решил, что нужно, на всякий случай, быть готовыми к отражению неприятеля, а князьям внести в царскую казну средства на содержание армии. В пылу споров со своего места поднялся уже не молодой, грузный, с густыми бровями над блеклыми глазами, горбоносый, с хищным выражением на лице человек. — У меня нет лишних денег, — заявил он громким фальцетом, так не вяжущимся с его фигурой. — Если бы ты, повелитель, повёл войска в Месопотамию, чтобы выдворить оттуда римлян и вернуть то, что принадлежало нашим предкам и нам, я бы продал последний кафтан. В этом бы был смысл! А бесконечно пополнять казну неизвестно для чего, отдавая последнюю полушку… — Это для снаряжения солдат! — крикнул ему в ответ князь Зан Аршакид. — Если не охранять границы, завтра каппадокийские собаки будут рыскать в Арташате. — У меня нет денег! — Отпарировал ему горбоносый. — Ты всё лжёшь, Асакс! — закричал весельчак Тагавор. — Это у тебя-то нет денег? А новая земля, новые рабы, которых ты недавно купил?! Что же это получается? Все мы, когда угрожает неприятель, рискуем жизнями и платим за свободу Великой Армении собственной кровью. Тебя Асакс в наших рядах я что-то не видел! — Не хочет платить жизнью, пусть платит золотом! — вставил своё слово главный визирь. — А не хочешь платить золотом — надевай шлем и панцирь, бери копьё, меч и отправляйся на границу! — добавил Зан. — Как твой сын? — Как многие наши сыновья и братья, — отпарировал князь. — А он только на женской половине дома храбрец! — вставил Тагавор. — Ты, Тагавор, — с пеной у рта обрушился на молодого князя Асакс. — Меньше бражничай, а то моё золото и женская половина в доме тебе спокойно спать не дают. Это ты деньгами разбрасываешься, а я их умею беречь! И не распускай слюни в сторону моей жены! — Бедная твоя жена, от синяков света не видит! — вскипел Тагавор. — Ты же издеваешься над ней как хочешь, особенно под пьяную руку. Не позавидую Клео сегодня. Будет свистеть плётка. Собрание загудело как рой потревоженных пчёл. Аминтас опустил голову. Никогда в жизни он не поднял на женщину руку. И теперь, глядя на орущего, с пеной у рта, Асакса, его передёрнуло от чувства гадливости к этому человеку. Чтобы остановить перебранку, Артавазд поднял руку. Совет умолк. Царь заговорил, едва сдерживаясь. — Ну что же, я выслушал все ваши доводы и решаю. Надо найти средства. Слышишь, князь Асакс, придётся платить. — Да, — нехотя процедил горбоносый. — Правильно! — воскликнул Тагавор. — Что правильно?! — завопил ему в ответ Асакс. — Это грабёж! Крупный пот тёк по его гладкому лицу. Он смотрел на молодого князя с нескрываемой ненавистью. — Ты живёшь на армянской земле и обязан подчиняться её законам. — Не хочу! — Однако! — фыркнул князь Зан. — Знакомые слова. Мы их уже слышал. — Я!.. — яростно закричал Асакс. — Я попрошу помощи у Дейотара! Ропот возмущения вначале прокатился по рядам собравшихся, затем наступила тишина. Подобная наглость возмутила даже видавших виды князей. Увидев угрозу в обращённых к нему глазах царя, Асакс попятился. Артавазду не было жаль этого жадного и сварливого князя. Каждый сестерций у него вытаскивали силой. Ему не хотелось, чтобы Асакса убили прямо здесь, в тронном зале. Все присутствующие должны уважать богов, царя и власть. Царь усмехнулся и этим разрядил напряжение. — Попросишь помощи Дейотара? Ты забыл, что он наш родич. И когда мы сами соскучимся и захотим увидеть или услышать царя Галатии, то мы обратимся к нему. — Артавазд кивнул в сторону Аминтаса. — Мы видим его здесь в лице его сына и нашего зятя. Князья поднялись со своих мест и почтительно поклонились сыну галатского царя. Ни единый мускул не дрогнул на лице Аминтаса, только сурово сдвинулись брови и потемнели глаза. «Хорошо, что я допустил его на совет. Глядишь и, правда — пользу принёс», — подумал Артавазд, пряча от окружающих удовольствие от этой мысли. — Асакс, слушай, что скажет тебе твой повелитель, — продолжил совет царь. — Защита земли нашей — священная обязанность каждого. Поэтому плати или золотом, или кровью, как другие. Иначе придётся забрать у тебя всё твоё имущество, а самого изгнать из страны, как мы прогнали твоего старшего брата. Справедлива ли моя речь, князья? Все одобрительно загудели. Послышались выкрики: — Справедлива! — Ты прав, государь! — Причём тут мой брат! — взвизгнул Асакс, ударом ноги опрокидывая стул, на котором сидел. — Моего брата изгнали за то, что он посмел посмотреть на твою дочь и посвататься к ней! — Твой брат был изгнан не за это. Он пытался ограбить царскую казну, когда ему доверили её охранять! Он преступник! Моя дочь = почтенная женщина и супруга царевича Галатии. И не такой грязной свинье, как твой брат, быть рядом с ней! — Моего брата оболгали! — Вот как? А его дальнейшая жизнь? Ну-ка скажи нам, кто такой Харон? — Какой ещё Харон? Бог, перевозящий души умерших в загробное царство Аида. Другого Харона я не знаю! Брата не видел много лет, и неизвестно жив он или нет! Забирайте всё! — Асакс ударил кулаком в грудь. — Всё! Только помните — Боги тоже всё видят! — Не забывайся, князь! — одёрнул его первый визирь. Асакс болезненно скривился. Совет решил, что князья и знать пополнят золотом казну. Дрожа от ярости, Асакс первым покинул дворец и направился домой. За всё время, что длился совет, сын Дейотара не проронил ни слова. Он только всё больше хмурился и недобро сверкал глазами.

***

Пока муж отсутствовал, Лилэйя томилась на женской половине дворца, в покоях мачехи. Добрая супруга Артавазда угощая падчерицу всякими сластями, рассказывала ей о последних новостях, о братьях Лилэ и о своих женских секретах. Молодая женщина слушала царицу вполуха, но когда мачеха коснулась в разговоре её супружеской жизни, насторожилась. — Твой муж не обижает тебя, Лилэ? Всем заметно: не очень-то он приветлив. — У меня хороший супруг, матушка. Он не ругает меня, не обижает. — Рано еще судить, какой он, — резонно заметила женщина. — Вы вместе всего два месяца. — Она замялась на минуту, не находя нужных слов. — Тебя не настораживает, дорогая, что твой муж много пьёт? Лилэ вспыхнула и опустила голову. На глаза выступили слёзы. — Вы и раньше слышали о нём не самое лучшее, — прошептала она. — Аминтас сдерживается, но я вижу, как тяжело ему это даётся. И чему удивляться? Он прожил страшную жизнь. Непонятно, как еще живым остался. Я не смею осуждать его. — Он рассказал тебе о своей жизни? — Нет. Он не любит вспоминать, а тем более, говорить о прошлом, — отозвалась Лилэ. — Иногда он как будто оживает и я вижу другого человека. Весёлого, ласкового, нежного и доброго! А потом всё окутывает мгла и этот человек исчезает. Но я-то знаю, что он есть! Несмотря ни на что я люблю Аминтаса таким, какой он сейчас. — Я заметила, Лилэ, как на него смотрят женщины. Он слишком красив. — Зато мой муж не смотрит на других женщин! — воскликнула Лилэйя. — Он только мой! — Знаешь, дочка, поезжай-ка ты с ним на виллу. Там вы будете одни. И кто знает, может, тебе удастся привязать к себе этого мужчину. Усмири свой нрав и сделай так, чтобы он раскрыл перед тобой свою душу. Запомни, девочка, женщина может не только рождать, но и убивать тоже! Лилэйя тяжело вздохнула, а мачеха продолжала наставлять: — Всели в его сердце великую силу Анахит и сумей удержать её там. Тогда он станет твоим. Если этого не произойдёт, считай, что твой брак не удался. Лилэйя подняла на мачеху глаза. Отчего эта мысль не пришла ей в голову? Это же чудесно! Аминтас успокоится, придёт в себя. К тому же одиночество, как говорил Аристотель, способствует сближению. Наскоро простившись с царицей, побежала в свои покои. Вилла на берегу озера была приданым её матери. Отец всегда говорил, что дом, земля, виноградники — всё это принадлежит её по праву владелицы. Взглянула на клепсидру. Уже три часа длился совет. Лилэйя нетерпеливо постучала ноготками по ручке кресла, в котором сидела. «Скорей бы он пришёл. Я уверена, Аминтас согласится уехать из Арташата».

***

После совета Артавазд вместе с визирем Урвандом, отправился писать письмо Дейотару. Напомнить, чтобы согласно их договору, царь оказал армянам помощь против каппадокийцев. Царь Армении просил галатянина направить в Каппадокию посольство и предупредить правителя, что в случае нападения на границы Великой Армении они рискуют получить войну с Галатией. Эти разбойники должны почувствовать, что им теперь не удастся безнаказанно грабить приграничье армян. Когда Лилэйя увидела сердитые глаза Аминтаса, то приуныла и не стала расспрашивать, понравилось ли ему то, что он услышал на совете. И так было ясно, что не понравилось. Из боязни поссориться или обидеть его вновь молчала. Аминтас взволнованно и долго прохаживался по комнате из угла в угол. Наконец сел возле горящего очага и, задумчиво вертя в руках золотую чашу, любуясь игрой драгоценных камней в мерцающем свете огня, неожиданно заговорил: — Из всего, что я сегодня узнал, понял одно. Человек будет вечно под пятой другого человека. И не важно, бедняк он или богач. Это замкнутый круг, из которого человечество не вырвется никогда. Бессмысленны все наши духовные искания и бунты против установленного земными и небесными царями порядка, который подавляет человека. Лилэйя села рядом и протянула к огню озябшие руки. — И что же делать? Аминтас грустно улыбнулся и негромко ответил: — Не стоит пытаться распутывать это клубок. Если станет невмоготу, просто… — он махнул рукой в сторону огня. — Сжечь. Холодная волна прокатилась по телу Лилэйи от этих негромко сказанных слов. Испуганно воскликнула: — О, Анахит! Что пришло тебе в голову?! Порывисто обняла за шею и, поцеловав в щеку, прошептала:  — Забудь! Не пугай свою Лилэ. — Погоди, — Аминтас мягко отстранился от неё. — Хочу объяснить. Я пробовал однажды сжечь… — под пристальным взглядом жены опустил глаза. — Не смог. Не хватило решимости и сил уйти из жизни. Что же остаётся? Остаётся жить дальше, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Жить, отстранившись от мира. От всего. Впервые Лилэйя видела мужа таким спокойным. Куда исчезли ехидный сарказм, насмешки и раздражение. Огонь очага освещал его бледное лицо, которое сегодня не искажали никакие эмоции. Влажно блестели синие глаза. Аминтас говорил медленно, вдумываясь в каждое произнесённое слово. И всё же, услышав его слова, Лилэ не могла смолчать. — Как? Отстраниться от всего, а вокруг тебя пусть рушится мир? Что ты говоришь? Подумай хорошенько. Если бы человечество пошло по такому пути, то через декаду бы вымерло с голода! Мы не кроты и мыши, чтобы прятаться от жизни по норам. — Что мне до всего человечества?! — возмутился Аминтас. — Я… я хочу покоя! Хочу уйти от людей, от волнений. Я устал. — Что приносит тебе эту усталость? — Жизнь, — едва слышно отозвался сын Дейотара. — Я устал от жизни. Не отрывая взгляда, он смотрел на огонь, блики которого, как в зеркале, отражались в его зрачках. — Ложь! — не выдержав, закричала молодая женщина. — Ты просто убедил себя в этом! Ты… — она осеклась, чувствуя, что может сказать резкость. — Ты встретил в жизни плохих людей и из-за них возненавидел жизнь. Но не все такие! Ничего на это не ответив, галатянин горько усмехнулся и поднялся с кресла. Он не собирался продолжать долгий и бесполезный спор с женой. — Уже поздно. Идем спать. Поразмыслив, Лилэ не стала больше возражать. Плохо или хорошо, но быть может, Аминтас перестанет терзаться и постепенно избавится от яда, впитавшегося в его кровь и душу за время общения с такими людьми, как Дейотар.

***

С тех пор, как Бабур принёс с поля боя бесчувственного Туса, прошла не одна неделя. Молодой князь почти поправился. Рана на руке ещё давала о себе знать, но он не сомневался, что сможет как и раньше жонглировать четырьмя ножами. Бывший раб-лекарь Асертак лечил от ран не только командира и воинов крепости, но и местных рабов. Он искусно зашивал раны и накладывал на них повязки с лечебными мазями, варил отвары и настои из лекарственных трав, прикладывал примочки и компрессы к опухолям и нарывам, а также удалял больные зубы. Лекарь был мал ростом, с круглой, лысой головой и глубоко посаженными, внимательными чёрными глазами. Его небольшие, с короткими пальцами руки были ловки и приятны при прикосновении, а терпеливая безропотность и не многословие довершали его облик. После тридцати лет, проведенных в крепости, ему была обещана свобода. Наконец став вольноотпущенником, он был несказанно рад, но ничем не показывал своего счастья, продолжая лечить воинов. Разматывая повязку на голове Туса, лекарь резко дёрнул её кончик, отрывая присохшую ткань от раны. Из раны показалась кровь. — Осторожней! — воскликнул юноша. — Вместо лечения ты оторвёшь мне голову! Лекарь усмехнулся и, смазав рану целебной мазью принялся нарезанными тонкими полосками ткани, обвязывать его голову. — Сынок, — проворчал Бабур, наблюдая, как его юному другу делают перевязку. — Гнев присущ глупцам и не пристал мудрым. Если подумать, кто как убит, то выяснится, что каждый человек пожинает плоды своих действий. Вот ты подставил свою голову под удар. Хорошо, что шлем крепкий оказался. А всё почему? — Я смотрел на тебя, — отозвался юноша. — Запомни этот урок. Если вокруг тебя нет никого, опасайся стрелы, прилетающей издалека, а если рядом враг, смотри только ему в глаза. Иначе… посмотришь в глаза Аиду. Ну что, заживает твоя царапина? — Я почти не чувствую боли, только когда перевязывают. — Пустое, — махнул рукой воин. — Сколько их ещё будет на твоём веку, царапин этих. Сегодня день тонул в тумане. Тус высунулся в окно и бросил взгляд на каменную кладку стен. Они были прочны. — Я бы хотел побывать в Арташате, — вдруг признался он. — И если повелитель разрешит. — Я послал с гонцом два письма. Одно государю, другое твоему отцу. Сообщил о нападении на крепость, о наших потерях и о твоём ранении. — Спасибо. Много у нас потерь? — Шесть человек погибло, и почти столько же ранены. Гонец и охрана увезли тела погибших в Арташат. Они были славные воины! И бились с бешеными каппадокийскими псами, как разъярённые львы! Да примет их души мудрый и великий Митра!

***

Артавазд видел тщетные усилия дочери в отношении мужа. Порой девочка просто унижалась, но красивые глаза галатянина оставались холодными как зимнее небо. С дочерью царь виделся редко, а при встречах говорить о её семейной жизни не решался. Его отношения с зятем оставались прежними. При совместных пирах, если таковые случались, Аминтас хмурился, нехотя отвечал, отворачивался и молча пил вино. Когда Артавазд видел, как на глаза дочери набегают слезы, ему хотелось, грохнув кулаком по столу, оттрепать мальчишку по щекам. Да провались он в Аид! За что такие страдания дочери? После тяжёлого дня, войдя в книгохранилище, он застал там дочь. Лилэйя сидела в кресле, склоняясь над свитком пергамента и, читала. На протянувшихся вдоль стен полках лежали ряды свитков — рукописей, в деревянных и кожаных футлярах. Книгохранилище было гордостью повелителя армян. Тут были рукописи по математике, логике, риторике, философии, географии, истории, медицине, свитки стихов всевозможных поэтов Рима и Греции. Артавазд с любовью смотрел на дочь. Это он приучил её любить науку и искусство. Она была его гордостью. Приблизившись, погладил её по мягким волосам. Лилэ подняла глаза. На бледном личике появилась улыбка. «Она плакала сегодня», — с горечью подумал царь, вслух же произнес: — Посмотри, дорогая, что у меня есть. Это свиток из Александрии. Стихи римского поэта Гая Валерия Катулла. Это тебе от меня. Прочти. Глаза дочери заблестели. — Спасибо, отец, — поблагодарила она, беря в руки свиток. — Твой подарок бесценен. — Теперь рассказывай, — он сел напротив дочери в кресло. — Как живёшь? — Не спрашивай ни о чём, — потупилась Лилэйя. — Значит, плохо. — Не плохо и не хорошо. Не знаю. — Так, — протянул Артавазд и, встав, в волнении заходил по комнате. — Что же это он, в самом деле! Может, мне всё-таки поговорить с ним, как мужчина с мужчиной? — ярился царь. — Ведь нельзя же так мучить тебя! — Не надо! — испуганно вскрикнула Лилэйя. — Нет, надо! Он мужчина и твой муж. Он обязан быть ласков с тобою. Существует супружеский долг, наконец! Артавазд замолчал, не зная, как объяснить дочери, что он имеет в виду. — Ты не понял, отец, — догадалась Лилэйя. — Аминтас — мой муж, а я его жена. У нас все хорошо. Я не об этом. — Я-то подумал. — С облегчением вздохнул обрадованный царь. — Может, он ругает тебя или бьёт? Нет. Вижу, бражничает. А может, изменил? Нет. Так чем же ты недовольна, доченька? Лилэйя печально вздохнула и уронила руки на колени. — Не в этом дело, отец. Я уже говорила тебе, Аминтас — странный человек. Но самое печальное в том, что мы с ним — разные люди. Всё, что дорого мне, вызывает у него презрительную насмешку. Он всё отрицает! — Не забывай, он галатянин, — отозвался царь. — Конечно, всё наше ему чуждо. — Он и галатянам не друг. — О, Митра! Что же, он, в самом деле, римлянам друг? — Нет! Никому. Он даже себе не друг. Самое ужасное в том, что он презирает всё и всех, а себя больше других. Мне кажется, он… — Лилэ перевела дух и шёпотом добавила: — Ненавидит жизнь. Порой мне становится страшно за него. Артавазд с удивлением смотрел на понурившуюся дочь. — Ну, это ты глупость болтаешь, — наконец проворчал он. — Аминтас, конечно, нелюдим, но не до такой степени! Ты, дочка, лишнее не говори. — Но это правда, отец! — горестно воскликнула Лилэйя. — Ну, знаешь! — рассердился Артавазд, однако, заметив слёзы на глазах дочери, смягчился. — Вы оба слишком умные, как я погляжу! Выбросьте эти глупости из головы! Он посмотрел на понурившуюся дочь, и сердце его вновь заныло от жалости к ней. Взяв её за руку, уже мягче проговорил: — Не мучайте вы друг друга, не думайте о том, чего не изменишь. Живите спокойно, как все. А тебе, дочка, я вот что скажу, — царь замялся, но преодолев неловкость, продолжил: — Тебе… тебе ребёнка нужно. Пожалуйста, не красней. Я не враг тебе, а отец. И супруг твой мне не чужой. Какой ни есть — а зять. Вы мои дети. Станешь матерью, по-другому на жизнь посмотришь. И Аминтас станет отцом — переменится. Сама увидишь, как всё по-другому у вас пойдет, стоит только ему взять на руки своего ребёнка. Ведь ты говорила, он не плохой человек. Молодая женщина печально покачала головой: — Не знаю, что и кто сможет изменить его к лучшему. Люблю его и живу надеждой. — Да, — вздохнул Артавазд. — Не повезло тебе и со вторым супругом. И разорвать ваш союз я не могу. Это политика. — Что ты говоришь? — Лилэйя удивленно смотрела на отца. — Разорвать? Нет! — Полюбила ты его. — Я сама согласилась на этот союз. Знаю, кто сломал, умертвил его душу. Его отец. И это ужасно! — Дейотар? Для него никогда не было ничего святого, дочка. Он своей железной рукой многих сломал, и Аминтас — всего лишь одна из его многочисленных жертв. — Но он его сын! — Сын. — Артавазд вздохнул. — Крепись, моя дорогая, может, не всё ещё потеряно. — Царь крепко обнял дочь. — Жизнь большая. Она подскажет, кто чего в ней стоит. А я не оставлю вас и помогу. Придумаю что-нибудь. Главное — встряхнуть твоего красавца. Лилэйя с горечью в сердце в согласии кивнула. * Велиты — пехотинцы.