Легенда

Звук его шагов гулким эхом раздавался под высокими сводами. Женщина тенью скользила вслед за ним. Внезапно остановилась и позвала: — Царевич! Аминтас остановился и оглянулся на зов. Полумрак сводов скрывал женскую фигуру. — Ты не узнаёшь меня? — Нет, — отозвался он. — Кто ты? Женщина оглянулась, проверяя, не идёт ли кто за ней и не подслушивает ли. Всхлипнув, едва слышно выдохнула: — Не узнаешь? — и вышла из темноты на свет. Лицо её до самых глаз прикрывала тонкая вуаль. Она быстро откинула ткань и взглянула на галатянина своими миндалевидными, чёрными как ночь, глазами. — Аминтас… От этого взгляда и голоса сердце Аминтаса дрогнуло. Запинаясь от растерянности, он взволнованно произнёс: — Мелита?.. Ошарашенный неожиданной встречей, Аминтас уставился на бывшую возлюбленную. Наступило молчание. Оба замерли не сводя друг с друга глаз. Взгляд Аминтаса гипнотизировал Мелиту и она, невольно вздрогнув, улыбнулась, смущённо пролепетав: — Время всех нас не щадит. — Нет, — проговорил сын Дейотара. — Ты по прежнему прекрасна, словно только вчера… Это я изменился. В один миг, перед глазами обоих, пронеслись годы, минувшие со дня их последней встречи. Мелита сделала шаг и попыталась припасть к его ногам, однако её удержал возглас: — Нет, Мелита! Она подняла взор и увидела светлые глаза с прорисованными временем тонкими лучиками морщинок и печальными складками, которые протянулись к губам, повторившим: — Нет. Не осознавая, почему, Аминтас шагнул к Мелите и протянул ей навстречу руки. Крепко обняв, прижал к себе так, что у женщины перехватило дыхание. Замерев, они долго стояли, ощущая, как сильно бьются их сердца. Положа голову на плечо Аминтаса, Милита притихла в объятиях. — Боги, как я ждала, — наконец прошептала она. — И как боялась встретить тебя. На глаза галатянина набежали слёзы. Придя в себя от неожиданности он тотчас смахнул их рукой. — Помнишь, ты подарил мне одну вещь? — Смущённо моргая Мелита отводила от его пристального взгляда глаза. — Вот. — И протянула правую руку, на среднем пальце которой, в золотом кольце, поблёскивал красный рубин. — Неужели, то самое? Возбуждённый голос Мелиты долетал до Аминтаса будто издалека. — Оно! Я спрятала его в тот день, когда сообщили, что ты… Отец испугался, — торопливо и сбивчиво говорила она. — Он думал… Ведь нас могли продать в рабство! Поэтому, я согласилась выйти замуж. — Да, — руки Аминтаса задрожали от волнения. Он разжал их и отпустил плечи Мелиты. — Ты ушла от меня именно в тот день. Нахмурившись, он не сводил глаз с волос молодой женщины, на которых поблёскивала драгоценными камнями диадема. Перехватив его взгляд, Мелита торопливо добавила: — Теперь я замужем за братом царя Киликии. Ты не спросишь, почему? Аминтас наконец придя в себя. — Какое это имеет значение? Особенно сейчас. Я вижу перед собою знатную госпожу. Она свежа, как цветок на заре. — Тебе не интересно, как я шла к этому? Как мечтала, хоть на миг приблизится к тому, чтобы стать равной для тебя. — Это, неправда! — воскликнул Аминтас отступая от неё. — Если бы ты хотела стать равной со мной, тебе надо было отказаться от всего. Стать осмеянной и попранной всеми бродяжкой. Именно так я жил! Не знаю, как мне удалось замереть на краю пропасти и дожить до сегодняшнего дня. Мелита, не лги мне! — Понимаю, эти годы для нас обоих были страшны, — зашептала Мелита и в голосе её зазвучала страсть. — Но ведь теперь всё по-другому. Не взывая к царской милости, ты можешь всё! Теперь ты сам стал власть! Поверь, эти годы я думала о тебе. Не забывала. Огорчалась, что жизнь так бесповоротно разлучила нас! Аминтас, протяни мне свою руку, а я протяну свою. Скажи, что простил меня! Что между нами нет вражды, а есть прежнее… наша любовь. — Вражды нет и никогда не было. — Аминтас тяжело вздохнул. — Я не проклинал тебя. А что до любви… — на мновенье он замолчал и Мелита осознала своё поражение. — В те дни и бессонные ночи, когда ни на минуту я не переставал думать о тебе, о погибших друзьях, я выплакал свою любовь. Она умерла. Вскинув голову, Мелита, с едва заметным оттенком горечи, произнесла. — Прости, царевич, что осмелилась потревожить тебя докучливыми словами. — Слегка склонила голову в поклоне. — Просто совесть моя, мне покою не давала. Успокой и ты свою. Благодарю за милость, но… думаю, истинно честному человеку нечего бояться осмеяния и злопыхательства. — Она притворно вздохнула и медленно, смакуя каждое слово, продолжила: — Вот только если совесть не чиста и вина перед погибшими имеется, то… Обиженная, она наслаждалась побледневшим лицом Аминтаса, понимая, что своими злыми словами попала ему прямо в сердце, открыв старую рану. — Извини, мучить себя больше не желаю, потому, как не за этим шла. — Тряхнув головой, усмехнулась, с вызовом глядя на него. — Позволь мне удалится. Иди, — сквозь зубы процедил Аминтас. На миг Мелита растерялась. Расстаться? Опять?! И не просто надолго, наверное, навсегда! — А вот это от меня! — она с силой сорвала с пальца кольцо и всунула его в руку Аминтаса. — На память! Аминтас, подрагивая закушенными до крови губами, секунду вглядывался в лицо Мелиты, потом, молча кивнул и, резко повернувшись, пошёл по коридору. От сквозняка, гуляющего по закоулкам коридора, полы его алого плаща взвились за спиной и, Мелита увидела, как сверкнув в пламени факелов брызгами самоцветов, с тонким звоном, покатилось в тёмный угол кольцо. Ощущение победы от унижения над некогда любимым человеком, внезапно переросло в боль, да такую нестерпимую, что Мелита впилась зубами в ладонь, заглушая крик, рвущийся из груди. Она упала на колени и поползла туда, куда укатилось её счастье. Рыдая, шарила руками в темноте и когда ощутила под пальцами холод металла, прижала кольцо к груди, и лишилась сознания. Жаль, что взгляды их не умели пронзать темноту. Иначе бы увидели они пару черных глаз, пристально следящих за каждым их движением, за каждым словом.

***

Прочитав тонкий лист пергамента, Дейотар сел на ложе и, спустив на холодный пол босые ноги, растерянно посмотрел на тени от пламени двух светильников, колеблющиеся в тёмных углах его опочивальни. Содрогнулся, отгоняя от себя дурные мысли. — Ты посмотри, как она осмелела. А что если… — он запнулся на полуслове и тут же вскочил с постели. Сунув ноги в сандалии, схватил серебряный светильник и ринулся по коридорам в гинекей. Через минуту он был возле опочивальни царицы. Нетерпеливо толкнув дверь, вошёл. Увидев мужа, Фрона приподнялась на постели и оперлась о локоть. Распущенные роскошные, чёрные волосы, как лёгкое покрывало, укрывали её тело почти до колен. Дейотар глядя на её блестящие глаза и влажные губы, соблюдая приличия, ждал, когда рабыни покинут покои, оставив их одних. Когда за последней рабой закрылась дверь, Дейотар приблизился к ложу и сев на край, склонился к супруге ближе. — Знаешь, кто ты? — самым миролюбивым тоном проговорил он. — Тварь. Красивая тварь. Так ведь и змея красивая. Кто он?! Холодок пробежал по спине Фроны, а лоб покрылся испариной. Она поняла, нужно, во что бы то ни стало, заставить Дейотара поверить ей. — А как ты со мной поступал всю жизнь?! — взвизгнула она и, во взгляде её загорелось безумие. — Как дочь нашу не пощадил, помнишь?! А внука?! Помнишь?! — Моя воля, — процедил, закипая ещё больше Дейотар. — Не будет мужа-изменника поддерживать и против отца козни плести! Это твоя подлая кровь в ней заговорила! — Кровь… — прохрипела Фрона. — Тебе крови мало? Ну, давай ещё больше крови! Убей ещё кого-нибудь! К примеру меня, по грязному навету! Дейотар схватил непокорную супругу за горло рукой и стиснул его. Ему со страшной силой хотелось задушить её, чтобы не слышать пузырящиеся на её губах страшные слова. Однако, даже в гневе Дейотар понял, что Фрона не боится его. Значит, не виновата, потому как нет в ней страха смерти. Наоборот. Её лицо исказила гримаса презрения и гадливости к нему, повелителю Галатии. — Неужели это правда? — пробормотал он, отпуская шею царицы. — А ты как думаешь? Какой-то болтун оговорил меня, даже не знаю в чём, — Фрона растирала тонкой ладонью покрасневшую шею. — Ты, скорый на расправу. Уже готов избить меня. — За то, что ты сейчас наговорила, не мешало бы оттрепать тебя… Он не успел договорить, как губы царицы впились в его рот. Вначале Дейотар опешил, а потом желание задушить супругу сменилось совсем иным желанием. Он стиснул полный стан царицы в объятиях. Как же была ловка и искусна в любви эта женщина! Давно он не испытывал такого сладостного наслаждения, как сейчас, после ссоры с женой. Дейотар не сомневался: Фрона была ему верна, и поклялся отыскать, хоть из-под земли, клеветника, приславшего ему оговор на царственную супругу. Улыбаясь, царица медленно опустилась в кресло с подлокотниками. Опёршись на локоть и подперев щеку ладонью, спросила: — Помнишь, нашу последнюю встречу? — Давненько было, — хохотнул Дейотар, потягиваясь на мягком ложе. — Три месяца. — Уточнила Фрона. — Ты редко навещаешь мою опочивальню. Это всем заметно, отсюда и слухи. — А ты очень горюешь? — приободрился, довольный царь. — Да! Наверное, для того чтобы ты обратил на меня внимание, тебя надо разозлить. — Фрона вздохнула. В её голосе звучала искренность. — Я ведь твоя и всегда была только твоей. Считаю твою суровость наказанием, — обиженно добавила она. — Причём незаслуженным. А если наши встречи принесут свои плоды? — Это в наши-то годы? — По-твоему мы неспособные старики? — Ну-ка сознавайся, — царь не смог удержать улыбку. — Неужели? — Вот именно! Со дня свадьбы Аминтаса. — А я думаю, отчего ты такая… оказывается, ты сердита на меня. Надеюсь, на этот раз будет сын. Дейотар привлёк жену к себе. — Сильно я тебя придушил? Фрона всхлипнула и отвернулась. Дейотар примиряющим тоном предупредил: — Помни, за измену — убью. Фрона знала, мужа легко обмануть показным смирением. Он обожал покорность, особенно женскую. Но если бы он увидел, что у неё на сердце, без промедления свернул бы ей шею. Ей было страшно. Как никогда в жизни — страшно. Опять приходится покоряться и смирится с судьбой.

***

Всю неделю Саламо рассказывала Лилэйе о том, что происходит на половине её мужа. У красавицы сирийки, в охране, приставленной к молодожёнам, был воздыхатель, который за минуту её благосклонности, был готов рассказать всё, что было и всё чего не было. К тому же, навещавшая её Катраминэ, пыталась развеять тоскливое одиночество. Они вместе завтракали, обсуждали новые рисунки для вышивки, прогуливались по саду, любуясь диковинными, пышными цветами. На днях, со счастливым блеском в глазах, Катраминэ созналась, что её обожаемый Тагавор наконец купил небольшое имение недалеко от царской виллы. Теперь они смогут проводить время вместе не только во дворце. Когда Катраминэ уходила, Лилэйя, обложившись свитками, читала новые творения поэтов. Ей очень хотелось посетить театр и утешиться игрой актёров, однако одной, без супруга, в театр ей ехать не хотелось. Так она терпела несколько дней после пира, на который Аминтас не явился. В прошлую ночь нервы её не выдержали. Ей не спалось. И какой тут сон, если чувствовала: нужно срочно объясниться с Аминтасом. За её спиной придворные перешептывались: «Супруг покинул ложе царевны! Быстро же она ему наскучила!» В эту ночь, до неё донёсся шум из покоев Аминтаса. Они располагались напротив её комнат, через длинный коридор и, поэтому она слышала приглушённые голоса. Вскоре всё стихло, а через полчаса в коридоре послышались множество лёгких шагов, и зазвучала музыка. Лилэ долго ворочалась и, всё же любопытство взяло верх. Она встала и, приоткрыв дверь, выглянула в коридор… и застыла на месте. Проникающий в коридор лунный свет позволил ей рассмотреть, как из покоев её мужа, охрана выводит трёх женщин. Это не были рабыни или наложницы. Это были служительницы богини Девы, прекрасные жрицы, которые своими умелыми ласками дарили мужчинам божественную сладость любви. Лилэ смутно представляла себе, что это за любовь, но Катраминэ как-то уверяла её, что отведав неземных ласк жриц Девы, мужчины забывают о жёнах. Поэтому она держит своего Тагавора возле себя, не позволяя ему даже приблизиться к храму Девы. Лилэйя прижалась лбом к косяку двери. «Значит… — подумала она. — Вот как Аминтас развлекается по ночам. Познавая любовь жриц!» Она упала на холодную постель и сжалась в комок, чувствуя, что её бьёт озноб. Теперь она понимала, что все её надежды на взаимность, лишь иллюзия. Вспоминая, как муж целовал её, как они были близки и дарили друг другу радость, она прижила ко рту кулачок и впилась зубами в костяшки пальцев, чтобы не закричать от обиды. Проплакав всю ночь, Лилэ заснула когда восточный край неба окрасился в нежно розовый цвет.

***

Погасив последний золотой луч заката, лилово-прозрачной дымкой, сгущались сумерки. Всё: дворец, сад, статуи богов и богинь, превращались в наливающиеся чернотой тени. Луна ещё не встала, а чёрный бархат неба пронзили мириады звёзд. Аминтас стоял в глубине сада возле кромки пруда и пустыми глазами глядел на цветы лилий на его поверхности. Вздохнув, направился к беседке, которую мог, без труда, разглядеть по огню двух светильников возле входа. Он остановился на пороге и сердце его ёкнуло. Всё, как тогда! Взойдя, луна послала в этот укромный уголок свой бледно-серебристый луч. Аминтас быстро вошёл в беседку, но в глубине её не увидел, укутанную в покрывало, неясную девичью фигуру. Восторг улетучился и, душа наполнилась тоской. Он сел на уже знакомую скамью и отрешённым взглядом уставился в темноту. С того момента как живёт на мужской половине дворца, он ни разу не виделся с женой. По утрам, выходя из покоев, неизменно сталкивался с охраной. Видимо главный среди них, высокий и черноглазый, с крючковатым носом, с поклоном приближался к нему и спрашивал: «В чём нуждается господин»? Аминтас отмахивался от назойливых вопросов. Казалось, стражники отстали от него, однако сын Дейотара знал, что они следят за каждым его шагом. Эти дни и ночи он покидал своё широкое мягкое ложе, только для умывания и еды. Вернее не еды, а пытке, которой он изводил себя. Всё началось с того момента когда он встретил Мелиту. Комната с роскошным ложем, с белыми, покрытыми мозаикой стенами, с раззолоченной с драгоценными камнями утварью и гирляндами цветов, казалась ему не раем, а адом. В тот вечер, вернувшись к себе, он приказал погасить все огни в покоях, а сам повалился на ложе и, накрывшись с головой, едва сдерживал в себе вихрь пережитых чувств. Командир охраны, одиноко стоял у порога с приказом от царевича, под угрозой наказания, его не беспокоить. Все светильники потушили и комната погрузилась во тьму, только возле ложа страж осмелился оставить тлеть небольшой светильник. Неизмеримо долго тянулось время, а тишина угнетала и давила. «Мелита… Ну, ладно, вышла замуж, а выходит и она… как все, поверила, что я предатель. Лилэ сюда тоже не придёт. Никому не нужный, чужой я здесь». До него донёсся голос: — Может чего нужно, господин? — Чего нужно? — он сел на ложе. — Вина. Аминтас налил две чаши и протянул один из них охраннику. Взглянул на алый, как кровь, цвет жидкости почувствовал, как забилось сердце. Даже поссорившись с женой, он старался не пить, подавляя в себе болезненное желание. В последнее время оно стало ослабевать, но время от времени всё же мучило его, с прежней силой. — Я могу не пить, но… что же, — сказал он, поднимая чашу. — Пора вернуться к жизни изгоя. Тем более, сегодня, особый случай. Осушив чашу, Аминтас швырнул её на пол. Ни с чем несравнимый вкус, пощипывание в горле. Тёплая волна прокатилась по всему телу и принесла ему наслаждение и радость. По его знаку рукой, стражник поднял с пола серебряную чашу и вновь наполнил её. Сегодня утром, очнувшись, увидел рядом черноглазого охранника. Аминтас сел на ложе и, ошалело огляделся, толком ничего не понимая. — Господин, — стражник навис над ним. — Нужно что? — Нет, — отстраняясь от стража, пробормотал он. — Иди прочь. Убирайтесь все! Оставь меня в покое! Черноглазый безропотно отступил к двери. У порога обернулся. — Плюнь, царевич! — бархатный баритон звучал успокаивающе. — По пьянке не такое бывает. — Что бывает? — внутренне Аминтас съёжился. — Эй, ты, погоди! Что я тут?.. С трудом сохраняя внешнее спокойствие, Аминтас смутно, припомнил трёх красавиц, с вызывающей желание наготе, извивающихся перед ним. Эта нагота сияла и манила через полупрозрачный серебристо-белый шёлк их одежд. Призыв был в движении их рук, ног, повороте голов, в краешках алых губ, в трепете ресниц. В движениях танца, их тонкие талии гнулись как тростник, высокие груди и бёдра призывно колыхались под стремительный и ритмичный звук флейт. Когда они откидывались назад, косы их касались пола. Он любовался игривыми взорами, мелодичным позвякиванием браслетов на руках и ногах танцовщиц, на их грациозные и изящные движения. Соблазнённый чувственным танцем, он уже был готов ответить жажде страсти. — Иди ко мне. — Аминтас поманил одну из танцовщиц. — А вы — уходите. Отослав музыкантов и телохранителей, подхватил на руки лёгкую, как пушинка, танцовщицу и опустил её на роскошное ложе. Не успел задёрнуть тяжёлые занавеси, как начальник стражи всунул голову между ними. — Что ещё прикажешь, царевич? — Вина столько, сколько захочу. — Может… — Пошёл вон, болван! — Аминтас запустил в его голову подушкой. И целуя шею девушки, прошептал: — Какая ты нежная. И кожа белая, как снег. — Он потихоньку развязывал шнуровку на её плечах. — Волосы пахнут мускусом… Как тебя зовут? — Флора, — шепнула она, не отрывая от его лица серых глаз. — Ты — гречанка? — Наверное… — нерешительно отозвалась она. — Не знаю. — Боишься? — У меня ещё никого не было. — Бедняжка. Я тоже боюсь, — признался он. — Никогда не думал, что вот так буду… Ведь сюда не придёт она. Сквозь сон я не буду ощущать её аромат, не коснусь нежных губ. А давай выпьем! Выпьем, чтобы нам не было так страшно. Налив полную чашу он поднёс её к губам девушки. Она сделала несколько глотков и отвернулась. Он был порядочно пьян и, расплёскивая вино, выпил его до дна. Опустил голову на подушку. Лёжа на спине, несколько минут любовался её распущенными волосами и тонким юным профилем. — Ты прекрасна, — прошептал он и нащупав под подушкой деревянный, резной молоточек, стукнул им в висевший над головой медный гонг. Тот час появился страж. Аминтас поднёс к губам маленькую ручку девушки и поцеловал её. — Прости. Такая красота не должна страдать. Красавица подняла на него томный взгляд и подавшись вперёд, обвила за шею гибкими руками, прошептав: — Душа нетронутой девушки чиста и светла. Но только наполненная силой мужчины она становится дочерью богини любви, которая приносит нам, смертным, радость и гармонию. Флора будет счастлива отдать тебе свою чистоту. Войди в мой сад и наслаждайся упоением красоты и неги. Она припала поцелуем к его губам. Дальнейшее Аминтас не помнил. До его сознания донёсся голос стражника: — Ты выпил лишнего, с кем не бывает и, заявил, что немедленно уезжаешь в Галатию. ибо тебе тут одиноко, ты никому не нужен. Затем потребовал невольниц. Мы исполнили требуемое и привели трёх жриц из храма Девы. Заметив, как позеленело лицо царевича, страж поспешно протянул ему чашу. — Выпей, станет легче. Аминтас, жадно-алчным, не чувствуя вкуса, глотком, опорожнил чашу. Сделав последний глоток, резко поднял голову и покачнулся от внезапного головокружения. Стражник подхватил его под локоть. — Я не помню. — Аминтас отстранил его рукой. — Нечего не помню. Страж посторонился. Сын Дейотара был поражён своим поступком. Краешек теплящегося сознания дал ему возможность вспомнить, как он кричал что-то неразборчивое, танцовщицу, а дальше… пустота. Провал в памяти. — Ты мог быть этой ночью господином над неземной красавицей, — продолжил стражник. — Но ты слишком много выпил. Соития не произошло. Аминтас нахмурился. — Но мы всё сделали, как ты приказал, мой господин. — Не сомневаюсь, — буркнул галатянин. — Иди. Как только за охранником закрылась дверь, Аминтас подумал, что обстоятельства в силах управлять человеком.

***

Лилэйя изливала свою тоску Катраминэ. — Он изменил мне! Жрицы храма Девы утешают его взор, слух и тело! Именно поэтому я днями здесь в гинекее… Одна! Растерянная Катраминэ, утешая, гладила её по рукам. — Все мужчины валандаются с гетерами и жрицами. Думаешь, этот галатянин пришёл к тебе чистым? Его жена — ты и… смотри на эти дела сквозь пальцы. Мой Тагавор не лучше, только волю дай! — Тагавор любит тебя, — почти простонала Лилэйя. — А я, наивная, надеялась. Мне показалось, что я тоже что-то значу для него. Залитое слезами, распухшее лицо, покрасневшие глаза царевны, сжимали доброе сердце Катраминэ состраданием. — Ты уверена, что царевич равнодушен к тебе? — спросила она. — Да! — Лилэйя зарыдала. Юная супруга князя Тагавора, философски заметила: — Моя повелительница, не мучь себя понапрасну. Если Аминтас не захочет сам вернуться к тебе, ты его не заставишь. Не сиди в гинекее, как мышка и вспомни, какой ты была до замужества. Весёлой и свободной! Время покажет, любит он тебя или нет. После ухода подруги, Лилэйя приказала служанке вынуть из волос нити жемчуга, которые перевивали их. Скользнула равнодушным взглядом по нескольким разложенным на сундуках роскошным туникам и покрывалам. — Зачем всё это? Не для кого быть красивой. Саламо удивлённо уставилась на госпожу. — Усни, — посоветовала она. —  и ты станешь ещё красивее. Отдых вернёт тебе свежесть и силы. Она поспешила удалиться из просторной опочивальни и Лилэйя осталась одна.

***

Сейчас, сидя в беседке, и глядя на лунную дорожку на воде, Аминтас, внутренне, содрогнулся при мысли, что едва не изменил Лилэйе. Почувствовал, как в сердце вползает щемящая жалость к той, кого судьба дала ему в жёны. И стыд за то, что не совершил, но мог совершить. Аминтас понимал, что после пары чаш вина он теряет контроль над собой и не способен предугадать свои дальнейшие поступки. Поэтому, чтобы не сорваться и не наделать глупостей, старался сдерживаться и не пить. К тому же он явно недооценил силу своего влечения к Лилэ. Прошло немного времени со дня их знакомства и, он не мог поверить, как же прежде, почти не замечал этот гибкий стан и стройные ноги, терпко-ароматный, возбуждающий запах волос и бархатно-шелковой кожи? Лилэ была немного близорука, и когда она, прищуривалась, чтобы лучше увидеть, смотрела на него, взгляд её чёрных очей, становился глубоким, непонятным, проникал в самое сердце и беспокоил его. Стоило ей обратиться к нему, или коснуться рукой, как огненная волна пробегала по всему телу. Что-то невообразимое творилось в душе. Аминтас стал напоминать себе влюбленного юношу, испытывающего первое чувство влечения к женщине. Воздержание от вина оказалось гораздо труднее, чем он ожидал. По вечерам он становился раздражительным, ему ничего не хотелось. Привыкший к пьянящему напитку организм требовал своего. Иногда он просыпался по ночам от того, что ему снилось, как он пьёт чашу алого напитка. Аминтас даже чувствовал его аромат во рту, ощущал растекающееся по телу, от нескольких глотков, тепло. Искушение выпить был столь велико, что ночами он зажимал в зубах край дорогого покрывала, чтобы сдержать крик от терзающей его жажды. Он видел, Лилэйя понимает происходящее и поэтому, в особенно тяжёлые минуты, держится с ним насторожённо. Опасаясь её огорчить, и проведя не одну бессонную ночь, он продолжал стойко держаться. Поддавшись ревности, ему не хватило такта избежать того, о чём уже утром сожалел. Несколько последних вечеров он изрядно напивался в одиночестве, о чём, как он думал, не было известно никому, кроме его стражи. Одурманенный вином он едва не дал слабину и чуть не лёг в постель с другой женщиной. Оставалось только надеяться, что о происшедшем не узнает Лилэйя. Однако это не очень утешало. Встав со скамьи и, на ходу сбрасывая одежду, Аминтас, сбежал по ступеням беседки и, рухнул в искристую, наполненную лунным таинственным сиянием, воду. Он плавал в прохладной воде до изнеможения, чтобы хоть как-то снять напряжение этих дней и по возвращении к себе, просто уснуть. Выбравшись из воды и одевшись, сел. Сплетя пальцы на коленях, опустил голову и, заскрежетав зубами, застонал. Он старался не думать о том, что произошло. И о Лилэ не думать! Её имя, как и имя Мелиты, стало для него равносильно прикосновению раскалённого железа. Но такой боли он не ожидал. Боли, в сто крат, сильнее прошлой.

***

Освещая дорогу стражник, с факелом в руках, шёл впереди. Аминтас чувствовал как с каждым шагом, сердце его стучит всё сильнее. Остановившись перед дверью, страж отворил её перед сыном Дейотара. Эти сутки Лилэйя изо всех сил боролась с тяжёлым отчаянием, потому что её надежды на счастье рассыпались в прах. Она прятала слёзы даже от слуг и рабов. И сейчас никого не хотела видеть. Не поворачивая головы, спросила: — Саламо, это ты? Вошедший не ответил. У Лилэйи затрепетало сердце. Она обернулась и слёзы тонкими ниточками побежали по щекам. Закрыв двери и прислонившись спиной к стене, Аминтас смотрел на неё глазами полными мольбы. — Тебя так долго не было, — только и смогла прошептала она. — Я боялся… — его голос дрогнул. Лилэйя выбралась из постели и подошла к мужу. — Эти дни мы расплачиваемся за то, что сами сделали. — Взглянула в потухшие синие глаза. — Я ждала тебя. Взяв её руку и прижав к губам, Аминтас почувствовал, как хрупкие пальцы сжались в его ладони. — Прости меня. Услышав мягкий мелодичный голос, просящий о прощении, Лилэйя вздрогнула. — Что ты говоришь? — Мне стыдно оттого, что я дал волю низким чувствам. — Дрожа, Аминтас слегка отступил назад. — И ревности. — Он не мог больше сдерживаться и с силой привлёк жену к себе. Измученная размолвкой и переживаниями, Лилэйя с облегчением вздохнула. Ласковое прикосновение губ мужа и у Лилэйи перехватило дыхание. Она таяла в его объятиях. Облегчённо вздохнув, отдалась во власть крепких рук и нежных поцелуев. Страсть захлестывала их и несла в своем жарком, бурном потоке. Все чувства молодой женщины были связаны только с любимым. Она слышала его дыхание, биение сердца, ощущала силу обнимавших ее рук. — Аминтас, — прошептала она, испытывая верх блаженства и глаза её наполнились слезами. — Мой любимый.