Легенда

Аминтас неподвижно лежал на роскошном ложе из чёрного дерева с резными завитушками в виде лебедей. Бледное лицо его резко выделялось на расшитых подушках. Пот крупными каплями выступил на лбу. Воздух был влажен, в нём чувствовалось приближение грозы. Тяжёлые, вышитые причудливым узором занавески, были опущены. В комнате царил полумрак. Два светильника, подвешенные к толстой балке, покачивались под дуновением ветра влетающего в окно. В полутьме можно было различать столик, уставленный чеканным кубком и кувшином с питьём. Рядом лежали свитки пергамента. Прошло несколько дней со дня посещения супругами отшельника. Сославшись на нездоровье, Аминтас не показывался на женской половине дома. Действительно, после посещения пещеры отшельника, он почувствовал себя нехорошо. Его мучил озноб, кашель, тяжесть и боль в груди. Накануне, ночью, обливаясь потом, мучаясь бессонницей и приступами кашля, он обвинил себя в глупой впечатлительности. «Во имя Богов, как я мог поддаться суеверию? — думал он, ворочаясь в постели. — Даже потерял сознание. Какой стыд!» От таких мыслей почувствуя себя отвратительно. К утру спасительны сон сморил его. Флора, тихо войдя в комнату, поставила поднос с едой на столик. — Господин, я принесла тебе поесть. Аминтас не ответил. Флора склонилась над ложем. Галатянин лежал, закинув руки за голову. Глаза закрыты. — Спит, — прошептала тихо, и щёки её заалели. На этом роскошном ложе молодой хозяин показался ей красивее, чем раньше. Выражение его лица во сне поразило девушку. На нём застыла безмятежность, как у ребёнка. Осторожным, робким движением, она откинула с его лба прядку волос и, заметила, чуть более светлую отметину, спускающуюся к виску, быть может, след от удара хлыстом. Аминтас мгновенно проснулся и открыл глаза. Встретив его пристальный взгляд, девушка вздрогнула. Поднявшись на локте, галатянин удивленно спросил: — Флора… что ты здесь делаешь? — Вот, — она схватила со стола поднос, чтобы скрыть волнение и не видеть этих внимательных глаз. — Еду тебе принесла. Но девушка не смогла скрыть дрожи в запястьях. Ноздри её трепетали, предательские слёзы наполняли глаза и заволакивая их туманом. Ей хотелось бежать из-под чар, приковавших её к нему, но Флора не могла пошевелиться. С каким-то сладким отчаянием она чувствовала этот невыносимый взгляд. — Где Лилэйя? — наконец негромко, прервал молчание Аминтас. — Она с Саламо уехала куда-то. Сказала — скоро вернётся, мой господин. — Господин… — Аминтас смотрел на неё с сожалением и, вдруг заговорил на языке невров: — Какой же я для тебя господин? От его внимательного взгляда бедняжка ещё больше разрумянилась. Быстро подавшись вперед, припала губами к его руке. — Не надо! — он отдёрнул руку. — Ты лучше всех! Всё сделаю для тебя. — Встав на ложе коленями, зашептала она, приближая своё лицо к его лицу. — Если ты только захочешь взять меня… я всецело твоя. Её горячие губы прикоснулись к его губам. От неожиданности Аминтас замер, невольно наслаждаясь, поцелуем девушки. Опомнившись, отшатнулся. — Глупая! — оглянулся на дверь. — Что ты надумала?! — В доме никого нет… Мы одни… — поспешно распуская волосы и расстёгивая застёжку на лифе туники, лихорадочно шептала она. — Я так люблю тебя Аминтас… и хочу стать твоей. С трудом переведя дух, Аминтас отстранил девушку от себя. — Запомни, то, о чём ты сейчас говоришь… этого не будет. Стон, который был ему ответом, походил не то на вой, не то на воркование какой-то дикой птицы. Флора упала на колени, плача и омывая слезами его руки. — Мой господин!.. Умоляю тебя, прости глупу рабыню! — пристыжено рыдала она. — Прости меня! — Не надо плакать, Флора. Я не сержусь. — Аминтас махнул рукой на двери. — Иди. Вытирая полой туники заплаканное лицо, девушка выскользнула из комнаты. После её ухода Аминтас задумался. «Да… Судьба не балует меня. Вначале Мелита, с Лилэ  непрочный союз, теперь Флора. И вся моя жизнь в Армении не более чем обман. — Он передёрнул плечами. — Чужой я здесь. Ненужный. А если брошу всё и уйду, буду ли я счастлив? Нет. Я едва вынес приезд посланников Дейотара и их требования. Приняв ложь за правду огорчил Лилэйю. Отшельник в чём-то прав, наверное, я игрушка в руках богов! Их заложник! И вот это всё называется моей жизнью? Тоска…»

***

От Лилэ не укрылось задумчиво-тревожное состояние мужа. Вначале эти надменные послы Дейотара, внесли в их размеренную жизнь беспокойство и недосказанность. Галатяне, как будто чего опасаясь, неотступно следовали по пятам за Аминтасом. Даже Лилэйя постоянно чувствовала рядом блеклые глаза гнусавого посланника. Эти глаза… Они, как кошмар, преследовали её во всех снах ночи напролёт, пока посольство гостило на вилле. Несколько дней назад, потерявшего сознание мужа, из пещеры отшельника вынес на руках раб. Она ни о чём не спрашивала Аминтаса и, он не пожелал рассказать ей о том, что же ему напророчил предсказатель. Вот и этим вечером, тихонько проскользнув к дверям его комнаты, она увидела, как Аминтас, уткнув лицо в ладони, сидит за столом. «Он боится сказать мне правду. Но, почему?!» Не понимая нерешительности мужа, она направилась в сад, чтобы нарезать роз и украсить ими комнаты. С полной корзинкой свежесрезанных цветов, решительно вошла в его комнату. Аминтас вскинул голову, взгляды их столкнулись, и молодая женщина увидела, как в его глазах засияла радость. Его глаза хотели что-то сказать, а, быть может попросить её помощи. Но Лилэйя, с безразличным видом и гордо поднятой головой, будто не замечая его присутствия, молча поставила в кувшин цветы, и так же молча прошла мимо. Она видела, как взгляд Аминтаса погас и он, устало закрыв глаза, сник. Сердце её рванулось в груди, замерев тяжело застучало. « Что ты делаешь?! — закричало оно. — Это был единственный миг, когда он открылся бы и доверился тебе! Иди к нему!..» О самолюбие и гордость! Сколько проклятий выливается на ваши головы в бессонные ночи. Вы не позволяете нам быть самим собой. Вы запрещаете нам, отринув все выдуманные людьми догмы, по-настоящему, пойти навстречу друг другу. Это из-за вас мы совершаем непоправимые, а порой и страшные, ошибки. Спохватившись, на полпути она вернулась обратно. — Аминтас. Но мужа уже не было в комнате. Вернувшись к себе, бросилась на ложе и зло, досадуя на себя, а заодно и на него, расплакалась.

***

На золочёном троне, с обрюзгшим, серо-блеклым лицом, сидел царь Галитии. Глаза его ввалились и приобрели стеклянный блеск, дряблая кожа на щеках — воскового цвета. За месяц лицо его стало смахивать на маску, снятую с покойника. Он совсем перестал походить на человека, который пережив кровавые войны и распри, воссел на трон и больше тридцати лет правит страной. В эти недели тягостного ожидания вестей из Армении, на Дейотара накатывала глухая тоска, щемящая боль сжимала сердце, а перед ним являлись картины лихой и разгульной юности. Он вспомнил, как надев потрепанную хламиду своего раба, он отправлялся бродить по портовым кабачкам. В полутьме низких каменных сводов кабачков, покупал пищу бедняков: дешевое вино и мидии. Сидя на пустых бочках, подолгу слушал разговоры, песни и крики гуляющих. Он любил Анкиру, он любил Галатию, и тайно, с юности, мечтал стать в ней царём. Тридцать лет назад, ему это удалось. Дейотар стал повелителем непокорного народа и всей плодородной страной. Он пришёл во дворец, сел на золотой трон не для того, чтобы наслаждаться покоем и тишиной. Он пришёл властвовать! Теперь на троне сидел сгорбленный старик. Время и возраст неподвластны даже правителям. Хотя загустевшая от старости кровь, еще кипела и ярилась в его сердце. После последнего приступа колик, жизнь Дейотара перевернулась. Он стал отсчитывать дни и часы долгих лет, и того времени, что у него ещё осталось. Армянский царь слыл сильным повелителем. Умный, храбрый, дальновидный, хитрый. Под стать ему были и князья. Дейотар думал совсем об ином, заключая с ним договор о мире, об обороне и защите городов обоих государств, от коварных набегов соседей. И Артавазд, конечно, согласился, ведь армянам сейчас было не с руки воевать с Галатией. Теперь у Дейотара везде были свои «глаза и уши» из галатян — купцов и жрецов. И только, вконец пошатнувшееся здоровье, и упрямство сына нарушало все планы царя.

***

Тёплые дни миновали. Похолодало. Наступала осень. В середине дня солнце пекло, но по утрам было холодно, и приходилось надевать тёплый плащ. В ветреные дни, охапки жёлтых листьев кружились над остывающей землёй. Урожай был убран и поля, сады — опустели. Запах полыни смешивается с ароматом ветра, пахнущего вспаханной землёй. Над горами плавал туман. Всё чаще лазурное небо хмурилось, затягивалось тёмными, дождевыми тучами. Иногда сутками лили дожди. Безлюдно и безжизненно вокруг. Душа Флоры тревожно дрожала в необъяснимом ожидании. В свободное от работы время, она бесцельно бродила среди камней с цветущим лишайником, в ожидании увидеть хоть тень молодого хозяина. Она просыпалась глубокой ночью, и сон долго оставался радостным видением в её глазах. Он уносил Флору в неведомое и таинственное, где она окуналась в сказочное состояние, полное необыкновенных ощущений и видений, а томная услада растекалась по телу, но глубоко в сердце оставалась тоска, что этот счастливый миг свидания с любимым человеком, всего лишь всплеск ночного видения. Тропа вилась среди густого кустарника, вверх. Среди зелёной пены лесов, стоят серые стены утесов, словно оберегая подход к вилле. Флора замерла на краю утёса. В отчаянье крикнула: — Я люблю тебя! Через минуту ей ответило шестикратное горное эхо. Оно ударилось о скалы, как раненная птица её любви, и медленно затихло. **** Почти до сумерек бродил Ионас, не находя себе места, по двору. Наконец, устав изматывать себя думами, присел возле фонтана. Когда стемнело, заметил вошедшую в ворота молодую рабыню и, окликнул её. — Добрый вечер, Флора. Устала? — Ионас? — нахмурилась девушка. Мужчина исполинского роста, огромной физической силы и неукротимой энергии, за которой чувствовалась безграничная жестокость, поднялся ей навстречу и, как глыба навис над ней. — Отчего ты грустная? — глухим басом, в котором слышалась ласка, пророкотал он. Флора опустила на край бассейна, рядом с ним, кувшин с водой. — Чем я могу помочь тебе? — Саламо обещала замолвить за меня слово перед госпожой. — Хочешь уехать? — Да. — Я тоже сбегу отсюда и последую за тобой. — Тебя поймают. — Пускай сошлют меня на рудник, но и оттуда я убегу! — Не сошлют, — тихо отозвалась Флора. — Госпожа добрая. — Эх, девочка, — с бледной усмешкой отозвался Ионас. — Подумаешь, великое дело — отправить раба на рудник. Они наши хозяева. Я ведь когда-то был рабом-надсмотрщиком на руднике, пока не купили меня у хозяина для царского дворца. Нужен был надсмотрщик на вилле, — вздохнул Ионас. — С того дня, как они приехали в усадьбу, со мной что-то произошло. Всё время злюсь. — Врёшь! — сердито бросила ему Флора. — Угождаешь! Только госпоже твоя угодливость не нужна, а молодой хозяин… — Хозяин! — прервав её, воскликнул Ионас. — Не говори мне о нём! Что сын царя может знать о нашей жизни? Вижу, смотрит на меня с презрением, ухмыляется. Не люблю его. — За что? — Не знаю, а не люблю и всё! Пусть хоть завтра в рудник ссылает. — Нет. Господин рабов жалеет. Сама слышала, как он с царевной спорил об этом. — Блажь, — скривился раб-надсмотрщик. — Не блажь, — строго прервала его Флора. — И не тебе, ничтожному, судить о нём! Быстро подхватив кувшин, она перегнулась под тяжестью ноши. — Давай помогу, — предложил мужчина. — Не нужна мне твоя помощь, — обиженно бросила девушка и направилась в дом. Ионас понурил голову. « Флора… — вздохнул он про себя. — Милая, маленькая Флора».

***

В сопровождении братьев телохранителей, Аминтас ехал по узкой тропе, вдоль берега разлившейся от дождей речки. Братья, вооружённые луками, мечами и копьями, цепкими взглядами, следили за дорогой. Они видели, царевич чем-то озабочен и мрачен. Он долго ехал в молчании и вдруг осадил коня. Впереди на дороге стали видны клубы пыли. Вскоре из-за поворота холма, вылетели, во весь опор скакавшие навстречу ему, всадники. Телохранители тот час выехали вперёд и загородили его от приблизившихся всадников. Они застыли в ожидании и руки их потянулись к оружию. Через минуту Аминтас узнал скакавшего стремглав, впереди всех, на чёрном скакуне, всадника. — Тагавор! — с облегчением воскликнул он и пришпорил коня навстречу князю. Приветствуя его, Тагавор приложил руку к сердцу: — Пусть будут долгими твои годы, царевич! — И твои, князь. Куда путь держишь? — поинтересовался Аминтас. — Спешу к тебе. Тагавор перевёл дух и, перегнувшись через коня, тихо, чтобы не слышали телохранители, добавил: — Приглашение от царя, прибыть без промедления ко двору. Последние слова Тагавора заставили Аминтаса задуматься. — Это приглашение очень напоминает приказ, — мрачно заметил он. Помолчав минуту, добавил: — Вот и кончились моя свобода и спокойствие. От Тагавора не укрылись нотки глухого раздражения в словах царевича. Он придержал коня. — Знаю, ты не любишь двор… Аминтас прервал его: — Потому что всё там — суета, прах, пепел! По мне лучше обнять женщину и выпить божественный напиток. Двор, почести, власть, всё это сковывает меня. — Жизнь не вечна, Аминтас, не стоит без причины рисковать ею. — Даже так? Значит, он был прав… — рассуждая вслух, произнёс галатянин. — При малейшем неповиновении, надо мной могут учинить расправу. — О чём ты, царевич? — удивился Тагавор. — Ни о чём, — как-то странно усмехнулся Аминтас. — Я принимаю приглашение Артавазда. Без промедления! Подстегнув лошадь, он повернул её обратно, по направлению к вилле. Телохранители, последовали, за князем и молодым господином, на почтительном расстоянии. Вскоре вдали показался поросший густым лесом холм, на вершине которого, за высокой, выложенной из камня, массивной стеной, в тени сада стояла царская вилла. Всадники проехали ворота со сторожевыми башнями, на которых стояли вооружённые стражи. Аминтас и Тагавор спешились и по широкой мощёной дорожке пошли к входу. Внутренние покои и несколько залов были выстланы коврами, как полы, так и стены. Колонны с капителями, украшенные узорами, придавали торжественность просторным залам. Аминтас привёл гостя в треклиний с двумя рядами колонн, со столом и ложами. — Тагавор! — воскликнула Лилэйя. Увидев в окне и узнав прибывшего гостя, она поспешно сбежала вниз по каменной лестнице. Радушно улыбаясь, протянула ему руки. — Безмерно рада видеть тебя. — Прости, царевна, что без приглашения, — произнёс князь, почтительно прижимая её руки к сердцу. Он окинул взглядом стройный стан царевны и подумал, что не скоро повелитель Армении дождётся внуков. Поверх синей туники — покрывало из пёстрой ткани, на шее — нить янтаря и никаких драгоценностей. Всё просто, по-домашнему. — Я счастлива, что ты навестил нас. Как Катраминэ? — Жива и здорова, — отвечая Тагавор украдкой поглядывал в сторону Аминтаса. Тот, не вмешиваясь в их разговор, молча, сидел на покрытом ковром ложе. — Чувствуй себя свободно, князь. Располагайся удобнее. Молодая женщина хлопнула в ладоши. В треклиний вошли две рабыни и замерли в ожидании приказа. — Накрыть стол, — распорядилась Лилэйя. И когда всё было сделано, она жестом пригласила гостя к столу. — Угощайся. — С радостью, — склонил голову в поклоне Тагавор. Рабыни наполнили чаши. Аминтас едва притронулся к еде. Зато Тагавор, с удовольствием, отдавал должное жареному ягнёнку. С лица Лилэйи не сходила приветливая, гостеприимная улыбка, но в выражении её глаз проглядывала тревога. Она украдкой бросала взгляды в сторону мужа, стараясь понять, чем он встревожен. По хмурому лицу Аминтаса трудно было что либо понять. Про себя Лилэ отметила одно: мысли мужа витают далеко от происходящего здесь. Удовлетворив свой аппетит жареным мясом, закусками и вином, Тагавор поблагодарил хозяев. — Однако, — продолжил он, переводя взгляд с Аминтаса на Лилэйю. — Ты, царевна, наверное, догадываешься, почему я здесь? Он умолк на минуту и посмотрел на них из-под нахмуренных бровей. Понизив голос, с расстановкой, произнёс: — Царь приказал направить войска в Парфию. Лилэ и Аминтас переглянулись. — Артавазд ясно отдаёт себе отчёт, чем это грозит Армении? — насторожился галатянин. — Бедствием… — Лилэ удручённо опустила голову. Омрачённый Тагавор покачал головой. — И мне не понятно такое его решение. Поэтому он призывает вас в столицу, ко двору. — Боги, — молодая женщина горестно покачала головой. Воцарилась тишина. — Делать нечего, — наконец подал голос Аминтас. — Нужно ехать. — Он поднялся с мест— Лилэ, время позднее. Как они ни старался, а так и не смоги уснуть этой тревожной ночью.