Легенда

Сидя у ложа заболевшего мужа, под задумчивостью, Фрона скрывала честолюбивые помыслы. Когда-то, в юности, она стремилась стать любимой женщиной для властителя Галатии. После пышной свадьбы, ей думалось, что она сумела овладеть крепостью, под именем Дейотар, но вскоре муж показал ей свою неприступность. Быть его избранницей оказалось ещё не получить истинного положения царицы. Завоевав на короткое время непреклонным сердцем царя, удивлённая чрезмерными почестями, которыми он её окружил, внутренне Фрона ощущала неудовлетворение своим положением. Дейотар оказался не склонен, в вопросах политики и управления страной, подчиняться женщине. Дальше порога спальни Фрону он не допускал. Оказалось, что любовное желание Дейотара быстро возникало и так же быстро потухало. До свадьбы с Фроной он довольствовался случайными встречами на женской половине дворца, среди рабынь. Насытившись ласками Фроны, которая, рожала ему только дочерей, Дейотар стал всё чаще заглядываться на других женщин. Она умоляла, плакала, хитрила, притворяясь нежной, чтобы быть желанной своему супругу, и иногда, он остался ночью на её ложе. Только случалось это крайне редко. Имеющая обидчивый и страстный характер, Фрона устала от невнимания и часто ссорилась с мужем. Когда Дейотар соблазнился красотой туземки из страны диких гипербореев Иантой, и поднёс ей подарок, о котором Фрона не могла даже мечтать — незаконного сына, чаша её терпения переполнилась. Её угнетало осознание, что муж пренебрег ею, отдав предпочтение наложнице! Ему показалось мало, что он устранил её от власти, он унизил и растоптал её как женщину. Именно тогда, вместе с затаённой ненавистью, ей в голову пришла мысль поменять в Галатии повелителя. Фрона покосилась на застонавшего во сне Дейотара. Горестно вздохнув, спрятала в глазах удовольствие от вида его серого лица, опустив долу длинные ресницы. Вот она и дождалась своего часа. Третья неделя была на исходе с того дня, как царь почувствовал себя плохо. Его лихорадило и тошнило. Он не мог ничего есть и только пил подкисленную лимоном воду. Беспокоившие его раньше желудочные колики усилились и, поджав под себя ноги, обливаясь липким потом, он лежал на ложе, кусая губы, чтобы не кричать. В течение всех этих дней лекарь иудей не отходил от царского ложа, стараясь помочь Дейотару побороть недуг. Царь сильно исхудал. Редкие, седые волосы, слиплись от пота, а в глазах, обведенных тёмными кругами, залёг немой вопрос: «Неужели это конец?» Когда за Фроной закрылась дверь, Дейотар приподнялся на локте и прохрипел, едва разлепив запёкшиеся губы: — Ты бессилен побороть мой недуг? — Я пытаюсь помешать развитию болезни, — испуганно пролепетал иудей. — Боюсь, одному мне не справится. Нужна магия жрецов и принесения жертв богам. — Будут тебе жертвы… — проскрипел Дейотар. — Что в столице? — Город гудит от суматохи. Никто не знает, каково будет твоё решение относительно войны с Римом. Мы с парфянами или сами по себе?.. — Мы сами по себе! Начинать поход с Парфией и Арменией против Рима сейчас — крайне глупо! — Царица так не считает, — ввернул лекарь, приготавливая для государя питьё. — Всё уже готово для похода. Только дата выступления ещё не назначена. — А… вот оно что?.. — побагровев от гнева, просипел Дейотар. — Она, небось, уже и грандиозные погребальные торжества готовит для меня?! Или много чести для Дейотара, чтобы принять его в сонм Богов? — Повелитель! — увидев полившийся через край гнев царя, затрясся иудей. — Что, апофеоз решили устроить?! Думаете так легко Дейотара прикончить?! Я ещё вас всех переживу, вонючие псы! — Нет, же, нет! — выстукивал зубами дробь лекарь. — Госпожа царица велела зарезать сотню быков и две сотни баранов, чтобы щедро оросить жертвенники их кровью и, задобрить богов во имя твоего выздоровления, а затем раздать мясо воинам и населению. — Не упоминай при мне о щедрости богов, — с трудом справляясь с болью, произнёс Дейотар. — Лучше скажи, чем мне унять эту боль? Иначе ты не вернёшься домой. — Лучшее средство — немного хлеба и тёплое молоко, мой повелитель. И покой. — Для меня покой и так скоро наступит. Прикажи принести эту еду. И правда, после небольшого количества лёгкой пищи Дейотру стало лучше. Он приказал рабам омыть себя, выбрить, облачился в светлые одежды и, опираясь о руки лекаря и начальника стражи, которые держали его под локти, добрёл до домашнего святилища, расположенного во дворце и, принес жертву безжалостным Богам. Вернувшись к ложу, приказал созвать на следующий день всех своих военачальников и придворных, чтобы дать им распоряжение относительно конфликта с Римом и обязательствами в отношении Армении и других союзников. За ужином он опять слегка поел. Его всё ещё лихорадило, но ночь прошла спокойнее предыдущих ночей. Наутро, сидя в тронном зале, в лёгком, инкрустированном слоновой костью, кресле из ливанского кедра, в длиннополом расшитом золотыми нитями кафтане, надменный и строгий, Дейотар внимательно выслушивал своих приближённых. На алтаре дымились душистые травы. Над головой царя — флаг Галатии. Вдоль стен, отделанных отполированными светло серыми мраморными плитами, такие же скамьи на которых расселись придворные. По четырём сторонам зала и возле царского кресла, на возвышении — высокие медные и бронзовые, начищенные до зеркального блеска, жаровни и треножники со светильниками. «Они знают, — оглядывая лица придворных, размышлял Дейотар. — Железная власть жизненно необходима. Ибо только она спасёт государство от войны и разорения, а их головы, если такое случиться, от разъярённой толпы бунтовщиков и рабов. Они сами когда-то согласились отдать мне эту власть. И они же, меня… ненавидят. Хотя, я могу любому из них приказать… любого из них растерзать. И сделают! Потому что не смеют выразить недовольство или упрекнуть меня в жестокости. Ненавидят, а внутренне дрожат от страха. Им нужен царь! Нужен. И кого я оставлю после себя?» Неподвижно сидя, сгорбившись, он молчал, делал вид, что слушает донесения военачальников, а так же прибывших из разных мест Галитии, гонцов. Скрюченные старостью пальцы его рук начали дрожать, а дыхание стало прерывистым и сдавленным. Когда последний доклад был завершён, в наступившей тишине прозвучал его старческий, скрипучий голос. — Сейчас наша сила в лояльности и подчинении Риму. Октавиан слишком юн и во всем подчинён Сенату и Марку-Антонию. А этот бравый молодец, в свою очередь, царице Египта. Он умный стратег и славный вояка, хоть и попал в женские сети. Сейчас мы не можем игнорировать его приглашение приехать в Тарсус и, тем самым, признать Рим, и царицу Клеопатру. Но мы имеем обязательства перед союзниками. Это сложный вопрос. Как правитель Галатии я не могу рисковать. К тому же, последнее время, здоровье стало меня подводить. И я решил отправить к Марку-Антонию своего сына. С моим повелением к нему уже спешит Тэрапан. Аминтас от имени Галатии, а равно и моего имени, выразит наше признание и лояльность римскому наместнику и Клеопатре, а так же Сеанту и юному Октавиану. Галатия по-прежнему будет поставлять зерно, лошадей и воинов в римскую армию. Вы согласны со мной? Гул одобрения и кивание головами был ему ответом. — На днях я послал Октавиану дары и письмо в Сенат относительно признания Аминтаса моим наследником с передачей ему, после моей смерти, прав на царскую власть. Одобрения не последовало. Придворные сидели, лишившись дара речи. — Что же вы не рады? — скривив губы, ехидно спросил старик-царь. — Или наследник мой не по нраву? Придворные молчали. Одно дело, если царь признал незаконнорожденного сына своим и совсем другое — наследник трона и власти. — Вон! — внезапно, брызгая слюной, заорал Дейотар. — Пошли все вон! Будет так, как я решил, иначе… — он перевёл дыхание. — На каждой непокорной шее я затяну петлю! В одно мгновение тронный зал опустел. Никто не хотел попасть под горячую руку разгневанного царя. Оставшись один, сгорбившись и опустив голову на грудь, Дейотар до самых сумерек, сидел на троне. Напрягая глаза и зябко кутаясь в тёплый плащ, он глядел, сквозь узкое окно, в ночь, на тёмные массивы стен Анкиры, за которыми мигали огни в стойбищах пастухов.

***

Низкий и зычный голос Ионаса звучал на заднем дворе. Его сила и грозный вид всегда пугал, но Флора знала, что за этой внешностью силача скрывается добродушный и даже мягкий человек. Он и несколько рабов, весь день накануне, таскали и грузили на повозки тяжёлые, кожаные мешки с зерном, пифосы с солёной рыбой, амфоры с маслом и вином, корзины с сушёным изюмом и фигами. Утром, извиваясь длинной змеёй, обоз двинулся в дорогу по направлению к Арташату. В его хвосте брело большое стадо беспрестанно блеющих овец. Охраной служили гонцы царя Армении во главе с князем Тагавором. Когда обоз скрылся за поворотом, Ионас закрыл ворота. — Ну, а теперь, — он повернулся к двум немым рабам и к Филу. — Будем собирать домашний скарб. В несколько сундуков Саламо и Флора сложили одежду и весь необходимый скарб, скатали ковры, в небольшую плетёную корзинку были аккуратно уложены алабастры* и арибаллы* с пахучими египетскими и сирийскими смолами, маслами и благовониями. Окончив работу, невольники отправились во внутренний дворик, и расположились справа, там, где падала тень от высокой кровли дома, и журчал небольшой фонтан. В жаркую погоду, после работы, отдохнуть возле притягательной влаги было счастьем. Они напились воды, умылись и, прячась от палящих лучей солнца, сели в тень у колонн. — Я принесу поесть, — предложил Ионас. Вскоре он вернулся с кувшином, в котором плескалось молодое вино, сыром и с большим куском хлеба. Хлеб и сыр были разломлены на четыре части. Ионас, Фил, Саламо и Флора принялись есть. Мужчины запивали еду разбавленным вином, девушки — водой. — Ты знаешь, зачем царевна приказала всем рабам собраться вечером в её покоях? — поинтересовалась у Саламо Флора. — Не знаю, — не отрываясь от еды, отозвалась Саламо. — Мало ли, зачем мы нужны ей, — предположил Ионас. — Наверное, распорядиться как вести хозяйственные дела в их отсутствие. Он разбавил водой остатки вина и разлив их по чашам, протянул Филу. — Ты чего такая не весёлая, Флора? — спросил он, заметив печаль в глазах девушки. — Так, — неопределённо пожала она плечами. — Саламо уезжает, а я останусь тут, одна. — Ничего не одна! — воскликнула смуглянка. — Госпожа берёт тебя во дворец. Она решила, что ты будешь помогать мне. Ты едешь в Арташат, подружка! — Надоело это пойло! — поморщившись Ионас отбросил чашу в сторону. — Как его вообще можно пить? — Ты не грек, — рассмеялся Фил. — Тебе только целиком вино подавай. — Его, как и нашего господина, от разбавленного вина воротит! — подхватила весёлая хохотушка Саламо. — Потому что они оба — варвары, — многозначительно поднял палец, захмелевший Фил. — А ты — грек! — фыркнул Ионас. — Я — эллин, — гордость блеснула в глазах Фила. — Эллин, — передразнил его Ионас. — А варвару прислуживаешь, и остатки вина с его стола слизываешь. — Я слизываю?! — взвился, покраснев от негодования Фил. Он вскочил, сжав кулаки. Ионас, как гора навис над обиженным греком. — Перестаньте, — останавливая их Флора, встала между ними. — Нам нельзя ссориться. Мы здесь все равны и не должны становиться врагами. — Уйди, женщина! — Фил оттолкнул Флору в сторону. — Не лезь в мужской разговор. — Фил, не забывайся! — Я помню своё место и не забыл, что я раб, но во мне течёт кровь вольного народа, а вы!.. — Что мы? — пророкотал Ионас. — Грязные варвары! — выпалил, разгорячённый вином, Фил. — Фил, перестань, — Флора умоляюще сложила руки у груди. — Хозяева услышат. — Пусть! А ты, — он вперил злобный взгляд в её голубые глаза. — Рада, что поедешь в Арташат, да? Конечно, поближе к нему! Удивлена, что я знаю, о чём ты мечтаешь! Ужас плеснулся в широко открытых глазах девушки. — Ты не смеешь, — прошептали её губы. — Что, испугалась? Конечно, дева из храма, ты весьма умелая и он может тебя облагодетельствовать, и скоро ты будешь спать с… Звук пощёчины звонко прозвучал в тишине. Из глаз Флоры брызнули злые слёзы. — Замолчи! — сквозь зубы твёрдо повторила она. — Ах ты! Фил замахнулся, но крепкие, как клещи, пальцы сомкнулись на его запястье. — Собака! — взревел Ионас. — Да я выверну тебе потроха наизнанку! Он злобно сощурил глаза, брови поползли вверх. Уже были готовы на голову Фила посыпаться удары пудовых кулаков, когда прозвучал тихий голос Флоры. — Ионас, не надо. Оставь. Он не со зла так говорил. — Ладно, — казалось, миролюбиво проворчал Ионас. — И всё–таки… Отступив на три шага от побледневшего Фила, он, неожиданно, махнул рукой и сильным ударом свалил грека на землю. — Брось, Ионас! — наконец закричала Саламо. — Не жди, когда госпожа прикажет тебя наказать! Обливаясь кровью из разбитого носа, Фил оторопело сидел на земле и мутно, не понимаю произошедшего, смотрел на Ионаса и Флору. — Другой раз, если услышу о ней какие-нибудь разговоры, — склонившись к нему вплотную, прошипел Ионас. — Голову откручу. Бледный, со струйками крови на подбородке, Фил поднялся на ноги. И свирепо оскалив зубы, глядя на него налитыми кровью глазами, прохрипел: — Слепец. Когда прозреешь, поздно будет. — Уйди! — Саламо стала пихать его в спину к калитке, ведущей на задний двор. — Не хватало ещё, чтобы о вашей драке узнали хозяева. Пьяные дураки! Ступай, ступай прочь! Фил пошёл к калитке, искоса бросив ненавидящий взгляд в сторону Флоры и её защитника.

***

Вечером рабы, жившие на вилле, собрались в комнате Лилэйи. Оглядев молодых и старых, здоровых и изнурённых работой и годами невольников, она сообщила им, что отпускает всех на свободу. Без выкупа. Это неожиданное известие об избавлении от рабской доли, люди восприняли по-разному. Молодые радовались свободе. Старики плакали и просили не прогонять их, потому что им было некуда идти. В этом мире, больные и потерявшие силы, с клеймом на плече, они никому не были нужны. Да и кто поверит им, что они не беглые рабы. Ушли немногие. Те, кто остался, попросились и дальше работать на вилле, обрабатывать землю и пасти скот. Единственное, что радовало людей, теперь никто их не ударит и не продаст. К удивлению Лилэйи, не захотели покинуть её и уйти гигант Ионас, верная Саламо, Фил и недавно выкупленная из храма Девы, рабыня Флора. — Куда я пойду? — Ионас низко склонился перед Лилэ. — Я всегда служил хозяевам. И в каменоломнях и здесь. — Он покосился в сторону притихших вольноотпущенников— Разреши служить тебе, светлейшая госпожа. Лилэйя посмотрела на гиганта с жалостью. — Кто ещё не хочет уходить? — вздохнула она. — Я, — раздался голос грека Фила. — И мы тоже. Я и Флора. — За обеих ответила Саламо. — Оставайтесь, — разрешила, обрадовавшись в душе, Лилэ. Вдруг Фил зарыдал и упав к ногам Лилэйи, стал целовать её сандалии. — Встань, Фил. Нехорошо когда один человек унижается перед другим. Тем более женщиной. — Ты не женщина, — воскликнул бывший раб. — Ты — богиня! Моя единственная госпожа! Я твой раб навеки! — Не нужно таких слов. Об одном вас прошу. — Мужчина поднял на неё залитое слезами лицо. — Всегда помните, что вокруг вас такие же, как вы, люди. И нет разницы кто они греки или римляне, чужеземцы или невольники. — О, госпожа! — горячо говорил бывший раб. — Благодарю тебя! Лилэйя хотела ответить, как почувствовала на себе чей-то взгляд и подняла голову. В дверях стоял Аминтас и молча созерцал её и бывших рабов. Ионас, проследив взгляд хозяйки, оглянулся и заметив усмешку на губах молодого хозяина, насупился. К тому же, лицо Флоры, как только она встретила взгляд Аминтаса, озарила светлая улыбка. Затаённая неприязнь к молодому господину колыхнулась в сердце Ионаса. Скрыв свои чувства, он повернулся к Аминтасу и попросил: — Разреши, царевич, нам остаться и по-прежнему служить нашей госпоже. Вместо прямого ответа, галатянин обратился к жене. — А что скажешь ты? — Пусть остаются. Идите в комнаты прислуги. Саламо покажет вам, где это. Как только за вольноотпущенниками закрылась дверь, Лилэ села за пяльцы и принялась вышивать. Аминтас прошел к ложу и опустился на цветное покрывало. Он посмотрел на её красивое и совершенно спокойное лицо и подумал: «Если бы я мог, в душе, быть так же спокоен, как она». Шли минуты молчания. Наконец Лилэйя прервала работу вопросом: — Наверное ты хочешь со мной поговорить? — Я? — Аминтас невольно вздрогнул. — Хотел когда-то, но сейчас такого желания у меня нет. Бесполезно. И времени у тебя нет… — Зато у тебя его много, — перебивая вспылила Лилэ. — Слишком много! Боюсь, наш разговор будет не скоро. Ничего не ответив Аминтас поднялся и пошёл на террасу. Сел там на скамью. Холодный ветер пронизывал его насквозь, но галатянин как будто не чувствовал этого, подставляя лицо под струю свежего воздуха. Лилэйя, опустив голову, сидела возле пялец. Ей было стыдно. И чего она набросилась на Аминтаса? Видела: после гостей из Анкиры, он сам не свой. Не может решиться объявить ей, что ему нужно возвращаться в Галатию. Мучается… А она? Она проявила холодность и эгоизм. Молодая женщина вышла на террасу и виновато произнесла: — Я не хотела тебя обидеть. — Я не сержусь, — отвернувшись от неё, отозвался сын Дейотара. — Ты мне так и не сказал, что же поведал тебе отшельник в пещере? — Так, пустое. — Аминтас неопределённо пожал плечами. — Как и все предсказатели, он наплёл что-то невразумительное и туманное. — И это всё, что ты вынес из общения с ним? — Мне жаль этого человека. — Аминтас уловил удивлённый взгляд Лилэ. — Всё останется в этом мире. Никто и ничего с собой не заберёт. Всё, что мы имеем здесь: золото, дома, деньги, земли, власть, останется тут. Это на земле, мы все разные, а под землёй одинаковые. И всё, что мы с собой возьмём, это наши поступки и деяния. Наверное, поэтому, осознавая тщету всем этим миражам, за которыми в жизни гонится человек, я никогда не завидовал богатству и власти. И мне жаль тех, кто видит в этом цель жизни. — Если бы все люди так думали, мы жили бы в пещерах. Всё бы в мире остановилось! Стремление к богатству это и есть созидание. Я бы хотела, чтобы все были богаты. — Разве я говорю, чтобы все были бедны? — вздохнул Аминтас. — Нищета отравляет жизнь. Поверь, я это знаю. Но когда у тебя есть больше, чем тебе нужно на хлеб, одежду и крышу над головой, можно ведь помочь нуждающемуся, а не кичиться тем, что у тебя золотая сбруя у лошади и много рабов. — Я согласна с тобой во многом, но отшельник? Его-то уж никак не назовёшь богачём или стяжателем. Почему же ты его так воспринял? Или… он предсказал тебе то, что ты не считаешь целью жизни? Аминтас не ответил и отвернулся. — Ну, что же, не хочешь, не рассказывай. — И робко предложила: — Идём спать. — Иди, — ответил он кратко. — Я скоро приду. Лилэйя вернулась в комнату, села на ложе. В её памяти всплывали воспоминания о недавней счастливой жизни здесь на вилле. Будет ли ещё такое в их жизни? Степь. Они вдвоём едут к озеру. Аминтас сидит на белом коне, она на вороном. Как она мечтала тогда? «Мы идём дорогой счастья. Все беды закончены для нас. Мы на пороге счастья». — Да, счастья…- прошептала она сквозь слёзы. — Тогда оно было. Были торопливые руки, горячие губы и смелые ласки, которых она с наслаждением ждала. Тогда свершалось отдание сердца, ибо их поцелуи соединяли не только тела, а сами души. Они стремились друг к другу и старались раскрыть и показать глубочайшую свою сущность. Тишина и счастье объятий, в которых они засыпали. Казалось, тогда исчезали между ними все тайны. А теперь он не хочет открыться ей. Отчего же так произошло? Где она потеряла доверие Аминтаса? Где совершила ошибку? Между днями счастья и днями духовного одиночества пролегла неодолимая завеса. «Наша дорога привела вникуда», — молодая женщина, глотала невидимые слёзы. Сумерки быстро заполняли комнату. Тихо лилась вода из клепсидры**. *Алабастры и арибаллы — глиняные сосуды для косметических средств. ** Клепсидра — водяные часы.