Легенда

— Да, были, были, — досадливо поморщился Артавазд на вопрос Лилэ, посещало ли его посольство из Галатии. — Этот посланник Терапан распалялся. Требовал, чтобы царевич немедленно ехал с ним в Анкиру. «Отчего в такое неспокойное время он уехал из столицы? Молодая жена пусть будет ласковей. Привлекайте к делу, чтобы не скучал. Царевич далеко не глуп. Уважайте и цените это». Я им в ответ: «Не нравиться вашему царевичу в столице. Слишком нежный! Пыль, шум — не переносит». В общем, немного пошумели и успокоились. — Много их было? — Человек пятнадцать вместе с охраной. — Среди послов был такой черноволосый, худощавый мужчина с бледным лицом и светлыми глазами? — задумчиво спросила Лилэйя. — Не помню такого. — Артавазд пытался припомнить непрошеных гостей. — А у нас был. От него веет непонятным холодом. — Не пугайся, дорогая, — царь обнял дочь и ласково потрепал по щеке. — Это тебе только показалось. — Зачем они приезжали? — Вначале говорили, Дейотар сильно скучает о сыне, заботиться о нём. — Артавазд язвительно усмехнулся. — Подарки на двух повозках привезли. Тебе венец необычайной красоты. Потом проговорились, хворь с владыкой приключилась. Удивили что ли? Дейотар старик! Болезни и старость — братья. Это, и последние политические события, требуют присутствия Аминтаса в Анкире. Но этот спор не имеет смысла. По брачному договору, Аминтас должен остаться здесь и всё! Я слов на ветер не бросаю. Он уедет в Галатию в одном случае, если Боги призовут Дейотара на суд. — Письма привозили? — Нет. На словах от отца приветы передавали. Не очень-то я доверяю хитроумному отцу моего диковатого зятя. А у вас сильно шумели? Лилэ отрицательно качнула головой. — Надо отдать им должное, вели себя безукоризненно. Погостили, передали письмо и рассказали Аминтасу о незначительных событиях в Анкире, отдохнули и через несколько дней, попрощались и отбыли с охраной назад в Галатию. Только Аминтас после их визита… — глаза Лилэйи набежали слезами, — сорвался и запил. — Значит бражничает. — Артовазд вздохнул. — А я надеялся, что ваши отношения складываются к лучшему. — Всё по-порежнему. — Хм… — задумавшись, протянул Артавазд. — Сегодня, когда жрецы зажгли жертвенный огонь и бросили в него травы, Аминтас так сильно закашлял от дыма, что был вынужден выйти из храма. — Ещё на вилле он простудился. Царь опустился в кресло и покачал головой. — Если Дейотар узнает, что его сын не здоров… Сердце Лилэйи замерло от предчувствия чего-то страшного, пугающего своей неизвестностью. За улыбкой скрыла от отца беспокойство. — Боги! Ну, что с ним может случиться? Скоро совсем выздоровеет. Не волнуйся за него, отец. — Ты думаешь? Ладно. Ещё послы интересовались, не обрадуешь ли ты государя скорым рождением внука. Я ответил, что мне ничего не известно об этом. А меня ты ничем не обрадуешь доченька? — Мне нечего тебе сказать, — потупившись, вздохнула Лилэ. — Видно боги не хотят подарить мне ребёнка. — Не огорчайся, милая. Вы молоды и дети у вас обязательно будут. Жизнь большая. Лилэйе не хотела вдаваться в подробности своей семейной жизни, и перевела разговор в иное русло. — Так мы всё-таки поддержим Парфию против Рима? — Меня гнетут сомнения, дочка. Я не забыл события трёхлетней давности, когда мы были вынуждены принять участие в войне Рима против Парфии. И чем это закончилось, тоже не забыл. — Мне ли не помнить? — горечь зазвучала в нежном голосе дочери. —Тогда погиб мой первый муж и твой друг. Но ты не мог тогда отказаться. Войско Марка-Антония состояло из ста тысяч воинов, против нашего войска, в пятьдесят тысяч. — Его поддержала египетская царица Клеопатра. Уже тогда их связь была всем заметна. В Антропатене он осадил Фрааспу. И так спешил, что помчался с основным войском навстречу триумфу, а осадная техника осталась медленно продвигаться к Фрааспе. Два легиона оказались ненадёжной защитой и парфяне, напав, уничтожили их и всю осадную технику. Было понятно, что на этом осада закончена и все военные планы Марка-Антония — тоже. Я отозвал свои войска из римской армии. Но к тому времени, славный полководец Сурен, который когда-то наголову разбил Крааса, из зависти, был отравлен царем Ородом. Армию парфян возглавил его наследник, царевич Пакор, муж твоей тёти Наринэ. Он сложил голову в одном бою с твоим мужем. Марк-Антоний отступал с кровавыми боями, а парфяне, как стервятники, расклёвывали остатки его армии, преследуя его до самой армянской границы и нанося удары за ударами. — Ты спас остатки армии и его самого, переведя их через перевал на нашу территорию. Ты доказал лояльность Армении. Я помню, как римские солдаты обнимались от радости, что живы, как, не скрывая слёз, целовали землю. Как наши врачи и женщины выхаживали раненных и больных солдат. — Да… — взъерошив ладонью волосы, протянул Артавазд. — Марк-Антоний выказал мне почтительное отношение и доброжелательность, но за его спиной слышалось шипение египетской кобры. Она даже пыталась обвинить меня в военных неудачах любовника. Это не прикрытое лицемерие и двуличие склонило меня в сторону извечного врага. — Ты поступал мудро, отец, игнорируя все попытки Парфии и Марка-Антония, использовать тебя для своей выгоды. Им всё равно, что будет с Арменией? Парфия всегда была наш то тайный, то явный враг, а Рим… он силён. — Я получил письмо от Марка-Антония. Во главе большого войска он прибыл из Александрии в равнинную Киликию. Сейчас, вместе с Клеопатрой находиться в Тарсе. И приглашает нас, всей семьёй на «великие торжества» в честь рождения царицы, а так же решить вопросы по поводу дальнейших военных действий против Парфии. — И что ты ответишь? — вздрогнув, внутренне напряглась Лилэ. — Мы примем его приглашение. — Не лучше ли опять отклонить? — Я проделал это дважды. За время вашего отсутствия здесь побывал Квинт Деллий, доверенный посол Марка-Антония. Искусный политик пытающийся кутаться в изысканный плащ аристократа, сквозь прорехи которого проглядывает грубый и циничный солдафон. На пиру он позволил себе неуважение и явный намёк. Сказал, что вместо вина, в котором, по слухам, Армения купается, его поят уксусом. А он, любимец Марка-Антония достоин гораздо большего, а как солдат предпочитает купаться в крови врагов. Намёк на недовольство наместника за неповиновение. — И это всё, зачем он приехал? — густо покраснела от возмущения Лилэ. — Не хотел расстраивать тебя. Клеопатре нужен междинастический брак. И так как ты уже замужем, то шестилетний Александр-Гелиос и наша малышка Нанэ, подходящая пара. К тому же её сына я должен объявить наследником, в обход своих сыновей. Только так мы докажем свою лояльность Риму. Лилэйя всплеснула руками. — Риму? Лояльность ей! Когда же насытиться эта женщина?! Мы итак в полном подчинении! — В подчинении у Рима, но не у этой женщины! — Отец ты ведь откажешь? Нанэ нет и года! — Я ответил, что подумаю. И вчера отправил гонцов в Рим, к Октавиану, с просьбой о помощи и защиты от египетской царицы. — Но, отец, Октавиан имеет мало власти и сам борется с Марком-Антонием за право первенства. — Есть ещё Сенат! — нахмурившись, оборвал пылкую речь дочери Артавазд. Лилэ поняла, царь Армении принял решение и оно неизменно, даже если оно крайне опасно и может привести страну к краю пропасти. Как часто неверные решения правителей стоят слишком дорого для народа. Лилэйя поцеловала руку отца-владыки. — Я пойду. — Пусть хранят тебя боги, дитя моё, — вздохнул Артавазд, провожая взглядом дочь. Перед входом в свои покои она услышала. — Госпожа. Оглянулась. За её спиной стоял, опустив глаза, вольноотпущенник Ионас. — Чего тебе? — нахмурилась Лилэ. — Сейчас неспокойное время. Могу ли просить, светлейшая госпожа, остаться служить твоим телохранителем, и оберегать тебя? — Не знаю. Я подумаю над этим. Ступай. Вздохнув, Ионас пошел по коридору, ведущему из дворца на задний двор, к конюшням. Этим же вечером, за ужином, Лилэйя рассказала Аминтасу, что его соотечественники, будучи при дворе, вели себя скромно, держались почтительно, во всём соблюдая умеренность. Получив от царя ответные дары, вместе с отказом отпустить его в Анкиру, отправились обратно в Галатию. Рассказывая, она внимательно присматривалась к Аминтасу, стараясь определить, какое впечатление произвело на него посещение земляками её отца. Ей показалось, будто его вовсе не волнует появление посольства в столице и решение Артавазда, по зову наместника Рима, прибыть в Тарсус всей семьёй. Лилэйю удивило и даже покоробило неприветливое безразличие на лице мужа. У него только чуть дрогнули уголки бледных губ. «Боги, что же он за человек?» С этого вечера Аминтас стал ещё молчаливей и Лилэ приходилось прикладывать немало усилий, чтобы вытягивать из него каждое слово. От молодого супруга за стадий несло ледяной отчуждённостью. Душа Аминтаса была заперта на много замков, но при этом Лилэйя чувствовала, как хочется ему жить открыто. Что он жаждет радости и счастья, хочет иметь друзей. И такой нашёлся. Молчаливый, угрюмый, нелюдимый, закрытый на сто запоров, Аминтас открылся бесшабашному весельчаку Тагавору. Со своей стороны, князь тоже прочно привязался к диковатому галатянину. Ежедневно, часами, мужчины тренировались, то рукопашному бою, то на мечах. Верхом на лошадях метали копья и арканы, стреляли из лука. Только с князем Аминтас разговаривал. О чём? Тагавор не открывал этого даже возлюбленной Катраминэ. На Лилэйю навевало печаль осознание, что другом для Аминтаса стала не она. Становилось больно сердцу.

***

Ночи и дни Мелита спала урывками. Думы рвали разум на части, а тело горело как в огне. Прошло полгода с того дня как она увидела Аминтаса. И эти месяцы превратились в сплошную муку ревности и желания. — Неужели ты никогда не простишь меня? — содрогаясь от пережитого ночного бреда, сухими губами шептала она. — Неужели окончательно разлюбил? Я не желаю продолжать жить отверженной. Но и смерти я страшусь, как никогда прежде! Меня покидают силы. Аминтас, пощади. Часто, в одиночестве, Мелита бессильно плакала, отчего глаза воспалились и болели. Она ощущала себя загнанной в ловушку, из которой не было выхода. Её не волновало яркое солнце вновь наступившей весны. Не радовала зелень, и душистое цветение садов, наполнявших свежими ароматами утренний воздух. Не трогали замершие улицы и улочки города, раньше заполненные шумной толпой горожан, торговцев и иноземных купцов. Теперь столица горной Киликии не процветала. Однако для Мелиты всё было безразлично. Она рано вставала и, выскользнув из объятий мирно спящего мужа, прихватив рабыню, в простой одежде, босая, почти бежала по холодным плитам в домашнее святилище, чтобы умолять богов даровать ей счастье. В четырёх углах святилища, горели жаровни с углями, и приятное тепло касалось её тела. Пламя двух небольших светильников, мигающим светом освещало алтарь, на котором, едва различимые в темноте, искристо поблёскивали золотые изваяния, дремлющих богов. Мелита ежедневно умоляла всех богов, каких знала, дать ей возможность вернуть любимого мужчину и, любым способом, навсегда, избавиться от соперницы. — Проклятая, проклятая армянка, если бы ты исчезла! Боги, я принесу вам щедрую жертву, если вы избавите меня от этой женщины. Дайте мне надежду вернуть его. А если нет, — Мелита хохотала безумным смехом. — Один из нас должен будет исчезнуть. Навсегда. Клянусь! Если бы только она могла победить ненавистную соперницу! Во дворце перешёптывались, что жена брата царя, молиться богам о ниспослании радости в царскую семью, рождением наследника. Каждый день Мелиты начинался с разочарования от вынужденного придворного этикета. Она гуляла в саду, принимала участие в пиршествах мужа, его советников и друзей, улыбалась царю, пела для его супруги, каталась на лошадях, смотрела, как тренируются на армейском плацу воины. И всё время давило отчаянье и невозможность действовать, а сердце трепетало от безумной мысли, уехать в Арташат и любым путём увидеть Аминтаса. О, эта острая боль ревности, кольнувшая её при виде армянской царевны! Мелита всматривалась в огромное медное зеркало с отполированной поверхностью. Тёмные, пышные волосы с золотистым отливом, выразительные глаза и тонкий стан. Она красива и ещё долго будет оставаться такой. «Пусть я умру, но умру счастливой!» Вот и сегодня с надрывным криком: «Нет!» Мелита очнулась от пережитого во сне бреда. В окно вливался кровавый закат, и чёрная тень крепостной башни нависла над обрывом в пропасть. Там, внизу, журчала горная речка, несущая свои ледяные струи из ледника за перевалом. И опять рабыня едва поспевала за ней. Боги услышали её молитвы, направив Марка-Антония в Тарсус.

***

Накануне перед отъездом в Тарсус, во дворце армянского владыки было шумно. На пиршество по случаю отбытия, собрались наиболее уважаемые князья, военачальники, главные жрецы храмов Митры и Анахиты, тетрархи и судьи, словом вся знать, живущая в столице. По случаю торжеств, столы ломились от явств: оленина, нежное мясо лани, осетрина, овощи, плоды и старое, выдержанное десятилетиями вино. Сбиваясь с ног, рабы не успевали подносить князьям блюда с едой и наполнять чаши. Утром, накануне торжественного пира, Флора помогла Лилэйе выкупаться и одеться. Отрыв ларец с драгоценностями, молодая женщина выбрала два браслета в виде змей, держащих во рту собственные хвосты. Аминтас, когда она рассматривала свадебные дары Дейотра, рассказал ей, что по верованиям невров, это — символ вечности. Молодой женщине хотелось в этот праздничный вечер показать мужу, что она уважает и ценит веру его народа. Нарядившись в скромную белоснежную тунику, причесалась. — Госпожа, — вздохнув, проговорила Флора. — Ты прекрасна как Анахита! Твоё тело молодо и упруго. Господин околдован твоей красотой. Лилэйя нахмурила брови. Помрачнела. Её губы сжались как от внутренней боли. — Околдован? Нет, Флора. Мой муж избегает меня. — Что ты, что ты! — с жаром возразила девушка. — Мать-прародительница моего народа, мне в свидетели, это не так! Господин любит тебя. — Спасибо, Флора. — Прости, светлейшая, — девушка смотрела на Лилэйю ясными и умными глазами, словно предупреждая, что она готова к любому наказанию. Опустилась на колени. — Хочу сказать тебе. — Что? — Я каждый день убираю в его комнате, — под испуганным взглядом молодой хозяйки она замолчала. — Ну! — прикрикнула на неё Лилэйя и топнула ногой. — Говори! — Простыни постели мокрые от пота. — Прошептала Флора, и глаза её набежали слезами. — У него был жар. Боюсь, господин болен. Ему нужно тепло и пить кобылье молоко. Чувствую нельзя ему ехать в Тарсус!  — Прекрати! — холодея, закричала Лилэйя. — Что ты такое говоришь?! Бывшая рабыня распростёрлась у ног молодой хозяйки и подняла на неё большие голубые глаза, в которых блестели невыплаканные слёзы. — О, мой господин! — не удержавшись, она разрыдалась. — Таких, как он, я больше не встречала. Прости, не могу скрывать от тебя, — лицо Флоры побледнело. — Я люблю его! Люблю редкую радость в его глазах, люблю доброту и великодушие к нам, невольникам. — Девушка захлебнулась в слезах. — Если он умрёт — я не стану жить! Клянусь, тенью моего отца — не буду! Поражённая неожиданным признанием девушки, Лилэйя молчала. Слова Флоры так глубоко вонзилось в её сердце, что она не могла вымолвить и слова. Поняла, любовь Флоры к Аминтасу бескорыстна. Отняв руки девушки от лица, взволнованно произнесла: — Успокойся. Скоро господин будет здоров. Флора, хочешь, помогу тебе вернуться в Невриду? Вольноотпущенница подняла на неё матово-бледное, сосредоточенное, серьёзное лицо. Последовал быстрый ответ: — Нет! Я не уйду. Моё место подле моего господина. Не гони меня! Разреши поехать с вам в Тарсус. И молись за него богам, госпожа, — с жаром добавила она. — Я всё время молюсь, Флора, — с горечью произнесла Лилэйя. — Но боги отвернулись от меня. Иди. Флора встала с колен, поклонилась и вышла. Лилэйя машинально перебирала драгоценности в ларце и думала над словами рабыни. «В её жилах течёт кровь вольного народа. Она молодая, сильная и какая смелая! Так открыто признаться в любви! Вот она, настоящая, верная и преданная женщина!» Вздохнув, бросила в ларец кольцо. «Хорошо, что Аминтас безразличен не только ко мне». Она напряглась, услышав, как тяжёлые неуверенные наги, поднимаются по лестнице. Дверь со скрипом открылась, и в её щель ворвались крики пирующих: «Пусть вечно живёт Царь царей! Выпьем, за удачный поход! Да снизойдут к нам Боги!» Вошел Аминтас. Лилэйя поднялась ему навстречу. Пряча глаза, пошатываясь, он прошёл мимо и упал на ложе. — Не думала, что ты так рано покинешь пиршество, — заметила Лилэйя. — Чтобы напиться много времени не надо, — пробурчал галатянин в ответ. — Чаша, другая, . — укоризна звучала в её словах. — Зачем же напиваться до потери сознания. — Как видишь не до потери. — Аминтас повернул к ней бледное лицо. — Что я там забыл? Не терплю шума и пустой болтовни. — Я хотела присоединиться к тебе, а теперь… — Иди! — пьяно хохотнул Аминтас. — Там тебя с нетерпением поджидает достойный князь Аршакид! От неожиданности Лилэйя отшатнулась. Губы её побелели, но она смолчала. Злить пьяного мужчину, это всё равно, что дёргать тигра за хвост. — А…а, значит, и к нему не хочешь, — вздохнул галатянин и поманил её пальцем. — А меня п-поцеловать хочешь? Вспыхнув и прикусив губы, несколько мгновений, Лилэйя смотрела на него расширенными от обиды глазами. Подошла и села на край ложа. Уступая ей место, Аминтас подвинулся и протянул руку к застёжке на её тунике. Она отвела его руку в сторону и вдруг, запустив маленькие ладони в его взъерошенные волосы, прижалась горячей щекой к его щеке. Почувствовала, как задрожали его губы, ища её поцелуй. — Я не перезревший гранат, чтобы падать в руки кому бы то ни было, — прошептала ему на ухо. — Даже тебе! Запомни это, супруг мой. Намереваясь уйти поднялась с ложа. — Спелый гранат можно и сорвать. — Удерживая, Аминтас крепко сжал её ладонь в своей. — Попробуй! — крикнула она с вызовом и рванула от него свою руку. Но галатянин крепко вцепился в её ладонь. — Сколько можно терпеть твоё равнодушие?.. Хватит! — Ну-ну… расходилась! Горячая какая, — примиряющее снисхождение послышалось в словах Аминтаса. — А если скажу иначе. Азиз, ес кес каротумем. Аранц кез тхурем, суринс. (Милая, я скучаю по тебе. Мне без тебя тоскливо, красавица моя. (амянский язык.) Сколько ночей и дней я ждал тебя. Томился и тосковал, нежная звёздочка. Но если ты не скучала и не хочешь… иди. Я не насильник. Неожиданно слёзы потекли по алым, от обиды, щекам молодой женщины. — Зачем ты так? — едва слышно спросила она. Не ответив Аминтас сел и потянул за кончик пояса её туники. — Погоди, — Лилэйя остановила его руки. — Я сама. Под действием аромата её благовоний, Аминтас будто ослеп и оглох. Неизъяснимое блаженство и нега окутали его. Всё, что накипело и накопилось в нём за эти тяжёлые недели: смутные мысли, беспокойство и недоверие, вырвалось наружу и обернулось в ссору с женой. Выплеснулось и исчезло, а взамен оглушило неистовое желания обладать этой женщиной. Кровь хлынула в голову, в бедра, в низ живота. Как утопающий цепляется за соломинку, обнял он эту хрупкую женщину, боясь разжать объятия и отпустить её. — Надо дверь закрыть на задвижку… — прошептала Лилэйя. — Застанут… Ой, милый… «Они могут всё: угрожать, принуждать, лгать, даже жизнь отнять. Пусть! — с одуряющей ясностью мелькнуло у Аминтаса в голове. — Но любовь отнять не смогут». Флора долго стояла под дверями и, содрогаясь, слушала разговор Аминтаса с женой. Ещё это она смогла выдержать. Но когда до её слуха донеслись страстные стоны, она не выдержала. Закрыв уши ладонями, побежала в свою каморку и, забившись в угол жёсткой постели, проплакала всю ночь.

***

На заходе солнца поднялся резкий ветер. Его холодные порывы гнули деревья и трепали ветви с яркой весенней листвой, гнули к земле траву и били о каменистый берег речные волны. Холодный вечерний туман расползся над Анкирой и окутал белый дворец. Фрона наблюдала из окна, как дымка затягивала окрестности и, они постепенно исчезают в белой пелене. Даже подножия гор и, простор долины между ними, каменный мост через реку, всё таяло, будто и не существовало на самом деле. Вот так и её жизнь, думала она, затянула пелена неизвестности. От этих мыслей чувство невыразимой тоски охватило Фрону. С тяжёлым вздохом, она опустилась на ложе. Приближалось время родов и, с каждым днём царица боялась этого всё больше. Она была уже не молода и, хотя знала, что её ждёт трудное испытание, у неё не было прежней смелости и уверенности. От Терапана пришло два известия. Из-за военных действия Парфии и Рима, ему пришлось остановиться в крепости Дермик. Там его застала ранняя зима. Дороги и горные перевалы завалило снегом. Его путешествие в Армению пришлось отложить. По приказу Дейотара тетрарх остался до весны в крепости. Сам же царь болел, чах, скрипел как старое дерево, однако не умирал. Писал письма и посылал гонцов то в Рим, к Августу Октавиану, то в Египет, к Марку-Антонию и Клеопатре. Содержание его посланий оставались неизвестными. Царица возлегла на ложе. Она казалась безучастной и молча смотрела в потолок. Под порывами ветра шуршит листва. Вся Анкира спит. Какие сны сняться её жителям? Вряд ли такие как Фроне. Каждую ночь ей сниться, то она поджигает погребальный костёр мужа, то получает известие о смерти сына рабыни, то видит сладкие сны о любви. В комнате полумрак, тишина и покой. Все светильники погашены, кроме одного, мягкий свет которого играет на стенах. Две курильницы, недалеко от ложа, дымились тонкими струйками тлеющих благовоний. Стихает за окном ветер. Только не утихает тревога в душе царицы.

***

Всё молчало в эту ночь во дворце. Только завывание ветра за его прочными стенами, скользящего вдоль сонных улиц Анкиры, сторожевых башен городских стен и уползающего куда-то за горные хребты, нарушало тишину этой долгой тёмной ночи. Кое-как доковыляв до стрельчатого окна, Дейотар посмотрел в щели ставен на запад, пытаясь увидеть первые отблески, быть может, последнего для него, рассвета. — Я завоевал всё, что хотел в этой жизни, — вслух произнёс он и медленно перевёл взгляд на стоявшего рядом лекаря. — Кажется, нечего больше желать, а я желаю. Выжить! Я не хочу умирать, понимаешь? Лекарь с трудом глотнул и покрутил головой. — Чего молчишь? Тень сомнения скользнула по лицу царя. Бедный сын Давида не знал, что сказать могучему владыке. Он тоже боялся смерти. И не важно, от кого она придёт, от Дейотара, или от его коварной супруги. Смерть не имеет лица. Вначале он поддался звону монет, которых Фрона, в отличие от скупого Дейотара, не жалела, и добавил в лечебное питьё царя несколько капель отвара олеандра. Но страх овладел им и в душе он отказался помогать царице, при этом докладывая ей, что делает всё, чтобы Дейотар поскорее исцелился от всех хворей. Лекарь понимал, что обманывать мстительную Фрону, это всё равно, что дёргать ядовитую змею за хвост. И поэтому хитрый иудей стал честно исполнять свой врачебный долг. Живучесть же царя оправдывал тем, что, скорее всего он, как и Митридат Евпатор, принимает всю жизнь понемногу различные яды и теперь неуязвим перед ними. — Сколько? — чёрные глаза Дейотара пронизывали иудея насквозь. — Государь… — залепетал он. — Сколько?! — было заметно, что царь едва сдерживает раздражение. — Сколько, по-твоему, я ещё проживу? — Желудок твой… — Я выпущу тебе потроха, пёс, если будешь юлить! — Не знаю, повелитель, только, — лекарь припал к руке Дейотара и зашептал: — Спасение твоё, если ненадолго уедешь из дворца. — Почему? — Воздух и пища здесь тлетворны для тебя, мой повелитель. — Кто?! — чуть не взвыл царь. — Не знаю, — попятился от него лекарь. — Клянусь, не знаю! Я сразу понял, это — яд и помог тебе как умел. Однако если те, кто пытался тебя отравить, сумеют опять это сделать, боюсь, я ничем не смогу. — Иудей с честным выражением преданности на лице, развёл руками. — Твой желудок итак с трудом принимает лёгкую пищу. Резким ударом ладонью о ставень, Дейотар распахнул окно. Ветер ворвался в покои и взметнул занавеси балдахина над ложем повелителя. Весенняя свежесть, запахом недавно промытой дождём земли, травы и листвы, вытеснила из покоев спёртость и затхлость. Первые, робкие лучи солнца разогнали остатки тумана, позолотили вершины горных хребтов, ослепительно засиявших в этих лучах на фоне голубого неба. Крепко сцепив зубы, Дейотар напряжённо смотрел, как ветер рвёт облака, сквозь которые золотом сияет солнце. Гордость, честолюбие, ненависть бурлили у него в груди, готовые в любой момент вырваться наружу, точно лава из вулкана и уничтожить любого, кто попадётся на их пути. — Я уверен, боги милостивы к тебе, государь, — вполголоса пробормотал за его спиной лекарь-иудей. Дейотар, через плечо, глянул на него и ничего кроме почтительного страха не увидел. — Да будет так, — кивнул он. — Пусть боги дадут мне силы обмануть и победить врагов. И ты мне в этом поможешь. Он перехватил испуганный взгляд лекаря и его тонкие, сухие губы раздвинулись в подобие улыбки. Подойдя к чёрному столику из эбенового дерева, стоявшего возле ложа, он взял лежащую на нём тяжёлую цепь, состоящую из множества золотых и серебряных колечек. — С этого дня, лекарь, ты будешь везде следовать за мной. — Он набросил цепь на склонённую шею иудея. — Отвернись! Лекарь поспешил выполнить приказание. За его спиной слышалось кряхтение, вздохи и стоны. Какое-то шебаршение и звяканье металла. Через полчаса ему разрешили оглянуться. Дейотар был одет в одежду простолюдина, обут в сандалии и укутан в плащ-хламиду с капюшоном на голове. Опираясь на посох одной рукой, в другой он держал холщёвую сумку, в которой лежало что-то тяжёлое. — Спрячешь меня в надёжном месте, — тихо проговорил он. — Посмотрим, что они предпримут. Во всяком случае, послов в Рим я уже отправил. Хе-хе… — скрипуче хихикнул он своим мыслям и пригрозил лекарю костлявым пальцем. — Упаси тебя боги, проронить кому-нибудь хоть слово! Поддерживаемый под руку услужливым иудеем, он покинул свои покои и, по истертым каменным ступеням, пошёл вниз, к известному только ему потайному выходу из дворца, в который раз, он спрашивал себя: — Кого оставить вместо себя? Аминтаса? Слишком умён, не от мира сего. Таких дел натворит, за всю оставшуюся жизнь никто не разберёт. Ведь сказано: слишком умный подобен глупцу. Аминтаса нельзя. Антипатра? Этот рано или поздно изменит. Опасный друг. Хоть бы ему шею свернули в Арташате! — Дейотар пожевал старческими губами и сплюнул. — Терапана? Нет. Мелко плавает для царя. А больше, пожалуй, и некого. Так кого же из троих?.. Боги! Зябко кутался в тёплый плащ, лекарь покорно брёл рядом с царём, слушая его рассуждения.