Легенда

Неожиданно, всё в нём начало вызывать тревогу. И парадный зал дворца полный именитых гостей и почти нагие танцовщицы, гнущиеся в призывном танце и, осыпавшие зал розовыми лепестками. Аминтасу показалось, что розы источают приторный аромат, что последний глоток вина кислит, а мясо сильно наперчено. Он догадывался, почему на него, временами, накатывает тревога. Потому что уже несколько дней тянулись празднества, а Марк-Антоний и Клеопатра откладывали начало совета по поводу военных действий. При всей своей неразговорчивости, вчера он задал царю нетерпеливый вопрос: — Почему они не назначают нам переговоры? Взгляд Артавазда был непроницаем, а голос бесстрастен: — Царь Царей не унизится перед женщиной. Здесь, в Тарсе, армянский царь, показался Аминтасу совсем другим. В Арташасе он носил греческую одежду, аплодировал в театре, участвовал в праздниках и устраивал охоты. В Тарсе он был величественный и молчаливо мрачный. Улыбка ни разу не осветила его лицо. Он точно выполнял все тонкости персидского этикета. Сопровождающая его свита, из высокородных армянских князей, следовала каждому шагу властелина. Аминтас почувствовал, что тесть постоянно находится во внутреннем напряжении. При этом он прекрасно понимал, что ему чужеземцу, никто ничего не скажет и больше не задавал ненужные вопросы. И когда его пожелала видеть царица Киликии, он даже обрадовался. Пиршественный зал остался позади. Старуха приказала страже остаться и, с масляным светильником в руке, нырнув в тёмный, узкий коридор, повела его дальше. Через десяток шагов, остановилась и постучала в двери. Они тот час распахнулись, и на пороге возник силуэт воина, чьё лицо закрывал до самых глаз чёрный платок. Его выпуклые глаза сверкнули в сторону Аминтаса. — Милость солнцеподобной безгранична. Она ожидает тебя. Голос воина, показался галатянину знакомым и он не удержался от вопроса: — Отчего ты закрываешь лицо? — Антипатр — великий воин, — встав между ними, тот час вмешалась Алкея. — Его лицо изуродовано на войне. Оно покрытое шрамами и выглядит ужасно. Поэтому, имея снисхождение к нашему женскому малодушию и страхам, повелитель Пакор разрешил, чтобы он закрывал лицо. Однако ничто не ускользнёт от его взора. Рассматривая тёмную одежду Антипатра, которая отличалась от раззолоченных длинных персидских нарядов киликийских придворных сановников, Аминтас уловил устремлённый на него холодный взгляд и невольно вздрогнул. Ему стало не по себе. Антипатр тот час согнулся в сдержанном поклоне и почтительно указал на двери, предлагая Аминтасу войти в покои, где его ожидали. Старуха открыла дверь, и они вошли в небольшую комнату, стены которой были обтянуты тонкой голубой тканью. Узоры на вазах, подушки на креслах, ковры на полу, узоры на потолке, всё причудливо сливалось в разнообразные оттенки голубого: от тёмной синевы до бледно-голубоватого. Посреди комнаты, на шкурах барса были разбросаны множество, вышитых золотыми и серебряными нитями, подушек. В центре, возле курильницы с благовониями сидела женщина. И никого вокруг. Ни рабынь, ни прислуги. Лицо её, как и лицо стража за дверью, до самых глаз закрывала прозрачная ткань. Однако этот нисколько не удивило галатянина. Закрывать лицо на людях, было обычно для персидских женщин. «Значит, это и есть царица, супруга Покора. Но зачем я ей?» — подумал Аминтас и тут же встретился с ней взглядом. Эти чёрные глаза-звёзды обожгли его так же как недавно глаза Антипатра. «Что это, в самом деле?» — подумал он. Наперсница поклонилась царице. Аминтас последовал её примеру. — Госпожа, — вкрадчиво заговорила Алкея, и в интонации её голоса слышались доброта и покорность. — Я привела его. — Пусть будут благословенными твои дни, царевич, — мягко отозвалась женщина, указывая на стул, стоящий неподалёку. — Прошу. Старуха повернулся к Аминтасу. — В эту комнату никто не смеет входить, кроме супруга и повелителя. Тебе оказана великая милость… — Я не покушаюсь на честь твоей госпожи, — гордо вскинул голову, оборвал её речь Аминтас. — Алкея, оставь нас, — остановила служанку царица. — Нам нужно поговорить наедине. Старуха поспешно поклонилась и, плотно закрыв за собою дверь, вышла. Аминтас с интересом смотрел на женщину. Тем временем, она грациозным движением подсыпала в курильницу щепоть какой-то ароматной травы. «Что ей от меня нужно? — думал галатянин. — Во всяком случае, надо быть готовым ко всему». Как бы угадав его мысли, она сказала:  — Я хотела увидеть наследника доблестного Дейотара. Не слушай брюзжание моей старой Алкеи. Присаживайся. Он приблизился и опустился на подушки напротив киликийской царицы. По появившимся вокруг глаз лучикам, понял, что женщина улыбается. Аминтас достаточно знал дворцовый этикет и его встревожила эта ласковая улыбка. — Не удивляйся, просто мне приятно смотреть на тебя. Скажи, ты раньше бывал в равнинной Киликии? — Я здесь впервые. — А в горной, которой правит наш брат? Задавая вопросы, царица бросила щепоть ароматной травы во вторую курильницу. Белая дымка клубами расползалась по комнате. — Нет. Вдруг Аминтас покачнулся. Ему показалось, что сейчас он упадёт прямо ей под ноги. Наступило резкое опьянение, как будто он разом выпил несколько чаш вина. «Как некстати, — с досадой подумал он и вытер ладонью выступивший на лбу пот. — Зачем на пиру я пил?» Женщина, посмотрев на него, спросила: — Ты нехорошо себя чувствуешь? — Нет, — проговорил он, но по её озабоченному взгляду понял, что притворяться бесполезно. — Хотя… не очень хорошо. Голова закружилась… Прости, я немного пьян… — Ничего страшного в этом нет, — кивнула она успокаивающе. — Так ты говоришь, что не был в этих землях и никогда не покидал Галатию. — Нет. Впервые я поехал в Армению. Зачем мне новые земли? — Дейотару нужны новые земли и, он часто нарушал мир между нашими странами. — В отличие от него я хочу только мира. Галатии не нужна война… Чтобы жить лучше, нужен мир. И Армении нужен… И твоей стране тоже… Аминтас ощущал, что трудно сосредоточиться и здраво отвечать. Собственный, неуверенный голос, казался ему чужим, звучащим издалека. Язык не слушался его, и каждая фраза давалась с трудом. Расстегнув кожаный пояс на куртке и ослабив ворот, он, с трудом, уловил очередной вопрос: — Какова польза нашим государствам от мира? — Только сильные и могущественные соседи-союзники… Только тогда, мы все, вместе, сможем противостоять военной мощи и коварным планам римлян. Но если мы переругаемся, то нас… — Постигнет неудача? Аминтас оторвал взгляд от струйки дыма курильницы и поднял глаза на царицу. Её лицо и облик расплывались и колебались перед его взором. — Хуже… Нас не станет. Хочу мира… — запинаясь, говорил он. — И скажу об этом Марку-Антонию. Потому что мир между странами, это благо. Я ведь почти ничего не сделал в жизни… хорошего… — в голосе его слышалось разочарование. Вздохнул. — Я Флоре обещал… — Ты опять не думаешь о себе, — печально глядя на него, произнесла женщина. — Я? Нет… — пьяно рассмеялся Аминтас. — Я о себе думал… и это плохо… Постоянно думал о той, которую любил… Всё было ради Мелиты, а она… бросила меня. А теперь я боюсь, что Лилэ тоже… бросит меня… — он оперся ладонью о подушку. — Этот мальчик… он любит её, а я помешал… Всегда мешаю другим… Часть сознания позволяла Аминтасу видеть то, что происходит. И ему показалось, что при словах о Мелите, тень пробежала по глазам царицы, только остановиться он уже не мог. Его охватило желание говорить и рассказать этой женщине всё, что тяжким грузом лежало на его сердце и томило душу. Неудержимый поток слов полился через край. — Было лето… ей шестнадцать лет… и мы целовались возле старых тополей… — Аминтас горько усмехнулся. — В единый миг всё рухнуло… — он схватился за голову и умоляюще посмотрел на повелительницу. — Почему я это говорю? — Ты говоришь то, что думаешь. И это прекрасно. — Вначале я с брезгливостью вспоминал о её предательстве, потом… с презрением к себе… нет… всё это обман! Дело в том, что я хотел быть рядом с ней, прикасаться к ней! Боги, что я говорю? Аминтас не мог остановиться, пока не рассказал этой женщине всю историю своей любви к босоногой девушке из Анкиры. И в эти мгновения ему виделось, что он сидит под раскидистыми ветвями тополя и смотрит в юное лицо Мелиты. — Именно тогда я понял, насколько она мне нужна. После… я искал её… искал… Она исчезла. Потом... были какие-то женщины, но в них я не находил её. Теперь есть Лилэ… Невероятно!.. Моя жена любит меня. Я поверил в счастье… хоть на мгновение… — Аминтас закрыл лицо ладонями, продолжая свои мысли вслух. — Только… Она до сих пор в сердце… а в глубине души, живет страх… Отчего я тебе это говорю?! — он открыл лицо и вперил взгляд в глаза женщины. — Твой дым… он украл мой разум. Царица долго молчала. Глаза её были печальны и строги. Наконец она разжала губы. И в голосе зазвучали слёзы растерянной женщины. — Твоя история любви заставила меня грустить. Я тоже любила. Давно. И думала, что не увижу любимого… никогда. А увидев, поняла, что никого кроме него не любила и уже не полюблю. — Ты замужем, госпожа, а в сердце — другой. — Но ведь и ты женат. Она сыпанула в курильницу голубоватый порошок. Он заискрился и зашипел. Повеяло свежестью, как будто горный воздух ворвался в помещение. — Странно… ты вызываешь во мне трепет и желание. Надеюсь, прекрасная госпожа, твой супруг не прикажет задушить меня тому изувеченному воину, за то, что я разлёгся в ногах у его красавицы-жены? — Скоро всё пройдёт, — поспешно отозвалась она. — Сегодня все женщины будут казаться тебе красавицами. Даже моя Алкея. — Что со мной? — Действие дурмана, — невозмутимо ответила она. — Его чары опасны и полезны, если хочешь узнать правду. — Мне хорошо, — вздохнул галатянин. — Столько лет это давило меня… мучило. — Теперь тебе станет легче. — Удивительно… и странно, что здесь, в незнакомой мне стране…в момент опасности…вдруг… я встречаю женщину, с которой ощущаю душевную близость, какую не ощущал даже с Лилэ… Я обрёл тебя, моя госпожа… не знаю имени твоего… и я… я должен… уйти. — Ты мне нравишься, сын Дейотара и я приняла решение. Обещаю, что сделаю всё, чтобы заключить мир межу нашими странами. — Благодарю, — Аминтас поднялся на ноги. Его сильно качнуло. Царица поспешно поддержала его под локоть, обеспокоенно спросив: — Можешь идти или останешься здесь? Здесь тебя никто не потревожит. Усни. — Нет, — запротестовал он. — Я пойду. — Алкея! В комнату тот час вошла старуха. Она внимательно посмотрела в бледное лицо царевича. — Проводите его.. в покои. — Слушаюсь, всемилостивейшая. — Прощай, госпожа, — тихо прошептал Аминтас, склоняя перед нею голову. — Прощай, сын Дейотара, — последовал незамедлительный ответ. Придерживая Аминтаса под руку, Алкея вывела его из покоев царицы. Он еще находился под действием дурманящего дыма. Взгляд его блуждал, не останавливаясь на предметах и людях. Его водило из стороны в сторону, и если б не Алкея он бы упал. — Присядь, — она усадила его на каменную скамью возле окна. — Сейчас обвеет ветром и станет лучше. Галатянин почти упал на сиденье. — Какая она удивительная, — не соображая, что говорит вслух, произнёс он. — Или мне это только кажется? — Не кажется. Но, советую тебе идти спать, а то… — Алкея улыбнулась, глядя на размякшего мужину. — Я знаю, каково бывает после. Проводить? — Нет, — твёрдо заявил он. — Я сам. Аминтас, с трудом, встал на ноги, но его сильно качнуло и, он схватил Алкею за руку. — Без помощи ты не пройдёшь и нескольких шагов. Она кивнула молчаливому воину. Подхватив галатянина под руки с двух сторон, слуги царицы повели его тёмными коридорами дворца.

***

Гонец империи тяжело спрыгнул на землю. Ноги его лошади, разгорячённой долгой скачкой, подрагивали от усталости. Ворота белого дворца распахнулись перед посланником. Придворные переглядывались, и их шепот бежал впереди гонца. Этой ночью Фрона родила мертворождённого младенца. Мальчик задохнулся при рождении, так как пуповина трижды перевилась вокруг его шеи. Фрона кричала, рвала на себе волосы, металась, как безумная, по своим покоям и её пришлось сдерживать троим солдатам. Вскоре она обессилела и, в полубреду, затихла на ложе. Лекарь напоил её питьём с целебными травами и приказал не тревожить покой царицы. Один из вельмож попросил гонца подождать, пока повелительница проснётся и сможет принять его. Посланник понимающе кивнул. Одни рабы принялись помогать снимать пыльную одежду, другие наполняли ванну тёплой водой. Банщики готовили масло для массажа, полотенца, стригиль и мыльный корень. Уставший от долгой скачки, гонец безропотно позволял делать со своим телом всё, что было необходимо, чтобы прогнать усталость и изнеможение. После он перешёл в комнату, где улёгся на ложе возле стола с едой и питьём. Рабы услужливо наполнили вином золотую чашу. Не успел он утолить жажду и голод, как двери распахнулись и, на пороге показалась женщина в богатых одеждах, но с бледным лицом и покрасневшими глазами. Она шла не торопливо, с выпрямленной спиной и гордо поднятой головой. Догадавшись, что перед ним царица, гонец быстро встал на ноги и, подняв вверх руку, провозгласил: — Приветствую тебя, великолепная Фрона. Фрона снисходительно кивнула головой. — И я рада вестнику империи. Государь, супруг мой, не здоров и не может сам принять тебя. Все твои желания исполнены? — Благодарю за радушие, — пробормотал он. — У тебя послание от Сената? — Сенат всегда был доволен военной и денежной поддержкой Галатии, — казалось, посланник колеблется. — И поэтому исполнил просьбу царя. У Фроны ёкнуло сердце. Она бросила на гонца озадаченный взгляд. — Просьбу? — от предвкушения неприятностей, которые, а она была в этом уверена, исходили от ненавистного мужа, у Фроны закружилась голова. — В благодарность за верность и преданность, за оказанные империи услуги, Сенат одобрил предложение принцепса Октавиана об удовлетворении просьбы Дейотара и признал его сына Аминтаса — законнорожденным! — проговорил гонец громко, так, чтобы голос его был слышен тем, кто присутствовал в комнате и подслушивал за её дверями. — После кончины царя, его назначают наместником римской империи и правителем Галатии. Глаза Фроны вспыхнули и сузились. — Странный выбор. Из сына рабыни сделать высокородного. Гонец опустил голову. — Я всего лишь посланник, повелительница. «О, Боги, — с едкой горечью подумала Фрона. — За один день я пережила горе, а теперь ещё и унижение. И всё благодаря старому мерзавцу и его отродью». — Надеюсь, кроме этого, ты не скрываешь ничего иного, — голос её звучал чётко и твёрдо. — Никаких тайных поручений? — Нет. Это всё, царица. — Аминтаса здесь нет. Он в Армении, в гостях у своего тестя. По брачному договору он должен оставаться там три года. — Сенат об этом осведомлён. К Артавазду тоже отправились гонцы. Он не смеет более удерживать царевича возле своего двора. Тем более, когда Дейотар слаб. — Гонец отпил глоток вина и, не отводя внимательных глаз от царицы, продолжил: — Наследника ждут в Риме. Принцепс Октавиан желает его видеть. Фрона из-за всех сил старалась не выдать своих чувств. «Принцепс Октавиан… вот оно что, — слушая посланника, соображала она. — Болезненный юнец, совершенно не разбирается в военном деле, зато отлично разбирается в людях и политике. Похоже, он окружает себя нужными людьми, такими же, как он, сторонниками римских свобод и противников Марка-Антония. Этот полководец скверный политик. К тому же, египтянка окончательно вскружила ему голову. Почему Дейотар обратился именно к Октавиану? А…а, этот хилый выскочка тоже сирота. Цезарь усыновил своего племянника. Раз Дейотар предпочёл сбежать, мне ничего не стоит объявить его умершим, а тем временем отыскать его хоть из-под земли и умертвить». Ничего не вышло. Пусть! Сейчас, главное не вспоминать об умершем сыне и о прошлом. Она сможет вспомнить прошлое тогда, когда убедится, что у неё есть будущее. Её почти звериное чутьё подсказывало, что сейчас она должна затаиться и ждать своего часа.

***

Когда Аминтас очутился у дверей в какую-то комнату, он даже не спросил, куда его привели и, опершись о резные створки, облегчённо вздохнул. Его взор, по-прежнему, застилал туман и сквозь эту пелену все предметы теряли чёткие очертания и колебались. Он оглянулся. Стражник и Алкея неслышно ушли, оставив его одного. С трудом открыл двери. В глаза ударил яркий свет. Аминтас зажмурился. В одурманенном сознании всплыло: «Сейчас вечер и это лучи заходящего солнца». На фоне освещённого окна стояла, склонив голову, женщина. Казалось, всю её фигуру покрыл сияющий ореол. Любуясь ею, Аминтас застыл на пороге. — Лилейя… ты… — он нетвердо ступил в комнату. — Не сердись. Я не пил много… Лилэ не стала выказывать своё недовольство и как-то странно, произнесла: — Я знаю, каким бывает человек, вдохнув дар Исиды. — Да, да… всё мешается в голове. — Он подошёл к жене и коснулся пальцами её щеки. — Мы так давно не были вместе. Я соскучился по тебе. — Аминтас, — она прошептала его имя, и тонкие руки сомкнулись на его шее. Он медленно и нежно, стал целовать её лицо. — Милая… — крепко обнял и привлёк к себе. — Любимый, — отвечала она на поцелуи. — Сколько лет… Мой! Аминтас близко увидел влюблённые глаза жены и ощутил, как она становится податливой в его руках. — Люблю, люблю тебя, — страстно зашептала она. — Как же давно. Эту любовь из сердца не вырвешь! Аминтас, ты только мой! И никто не смеет меня упрекать в воровстве. — Ты странно говоришь… Аминтас чувствовал, как жена, почти исступленно, отвечает на его поцелуи. — Это я так, милый. Мы же в чужой стране, доме. Помнишь, как мы мечтали о своём доме? Теперь весь мир будет наш! Я хочу любить тебя. Иди мо мной, любимый. Иди ко мне. Не разжимая обьятий, женщина увлекла его вглубь комнаты.

***

Громкий голос заставил её вздрогнуть и выронить из рук свиток. — Лилэйя, носилки поданы. Лилэ вздохнула и поднялась с кресла навстречу Тусу. — Представь, целых пять дней я вынуждена сидеть взаперти. — Она поспешно заколола золотой фибулой плащ, и расправила складки. — Отец и муж сегодня опять во дворце и я… — Я встретил их там. Царица и Марк-Антоний любители пиров и развлечений. Однако Клеопатра проявила милость и позволила тебе развлечься и посмотреть Тарс. — Я вовсе не прочь немного прогуляться, — делая спокойный вид, проговорила она. — Что ж, давай посмотрим, что собой представляет Тарс. Лилэйя решительно зашагала вперед. По знаку Туса, её немедленно окружила стража. Богатырь Ионас шёл впереди, ещё два воина — сзади. Тус шагал рядом. Четверо сильных, молодых раба ожидали её у западного выхода из дворца с носилками. Лилэ уселась в них, и открыла занавески, чтобы по дороге полюбоваться незнакомым городом. Под надёжной охраной она чувствовала себя уверенно и спокойно. Двигаясь по улицам Тарса, они прошли мимо городской стены, солдатских казарм и конюшен, миновали площадь с храмами и вышли к набережной. Сырость и запах рыбы, ударил в нос. Тюки товаров громоздились на пирсе. Возле кораблей они грузились и разгружались рабам под окрики и свист бичей надсмотрщиков. Лилэйя не думала, что Тарс так шумен, пылен и в нём нескончаемый поток разнообразного люда. От высокородных князей, гордых и напыщенных чиновников, солдат и матросов, до ремесленников, пекарей, почтенных кумушек, уличных жонглёров, вездесущих мальчишек, «портовых козочек»* и нищих попрошаек. Архитектура Тарса тоже не отличалась особой примечательностью. Как и везде в городах, те же храмы, портики, узкие, вымощенные камнем улочки, усадьбы богачей, а в нижнем городе — жалкие лачуги бедноты. Головы всех прохожих и зевак, как только они приближались, поворачивались в сторону её носилок. Лилэ чувствовала на себе восхищённые взгляды и, это, немного, льстило её самолюбию. Вряд ли нога хоть одной армянской царевны ступала на эти мостовые. — Я думала — Тарс невелик, — заметила она, высунувшись из носилок и коснувшись руки Туса. — А он очень большой! Она почувствовала, как от этого прикосновения он вздрогнул. — Арташат величественнее. Тарс живёт не плохо из-за того, что тут неподалёку обжились пираты, а царь Покор с ними в ладах. Они не грабят его флот, он даёт их кораблям приют, и деньги хлынули сюда рекой. Ты обратила внимание, сколько тут иноземцев? И поверь, это не потому, что Тарс облюбовала Клеопатра и Марк-Антоний. — Ходят слухи, они впервые здесь познакомились. — Верно. И это принесло горе супруге Марка-Антония. А теперь… — он понизил голос так, чтобы его слышала одна она. — Опасаюсь, не пострадает ли Армения от этой любви. Лилэйя промолчала, однако от её весёлого настроения ничего не осталось. На рыночной площади она покинула носилки и пошла вдоль торговых рядов. Тус и Ионас следовали за ней по пятам. Здесь шла бойкая торговля всевозможными съестными припасами, разнообразными тканями и украшениями, покрытой глазурью глиняной посудой, благовониями и специями. Торговцы и разносчики, аристократы и чиновники, простолюдины и ремесленники, кто хвалил товар, кто торговался о цене, рёв животных, все эти голоса и звуки слились в единый гул. Лилэ с интересом разглядывала не столько товар, сколько людей. Тус, как тень неотступно следовал за ней. Уловив его пристальный взгляд, она слегка нахмурилась и принялась разглядывать чаши из разноцветного стекла. Остановилась на двух зелёного цвета с золотыми вкраплениями и разводами по краю. — Они мне нравятся, — и протянула продавцу монету. — Благодарю, щедрая госпожа, — улыбнулся он. — В этих чашах даже уксус превращается в отличное вино! Было видно, что он не прочь продать ещё что-нибудь, но увидев широкие плечи и вперенный в него свирепый взгляд Ионаса, умолк. Через час они вернулись к носилкам с покупками. Ионас нёс две, сплетённые из лозы, корзины, до самого верха, наполненные всяческими фруктами, сладостями и свертками тканей. Баночку ароматного масла и флакончик благовоний из Египта, два браслета и кольцо, Лилэйя купила для себя. Не забыла о подарке для мужа, на память о путешествии в Киликию. Кинжал с тонкой чеканкой и драгоценным камнем на рукоятке. Женщине на надо много, чтобы ощутить себя спокойной и уверенной. Всего лишь купить нужное и, не нужное, и вот уже наступила гармония в душе. Простившись с Тусом, успокоенная и довольная, сопровождаемая молчаливым Ионасом, Лилейя вернулась во дворец. Улыбаясь и представляя, как отдаст Аминтасу кинжал, как он удивится такому подарку, Лилэ вбежала в покои, позвав: — Аминтас, ты вернулся? В комнате никого не было. Саламо и Флора, взволнованно переглядываясь между собой, сообщили, что в её отсутствие царевич не возвращался. Вздохнув, Лилэйя села, жестом указав служанкам забрать у Ионаса покупки. — Моя госпожа, — Саламо склонилась перед нею. — Ты прошлую ночь не могла уснуть. Отдохни. — Не спала из-за того, что не могу, пока муж и отец не вернуться. Вначале была усталость после долгого путешествия. Этот дворец, темень узких коридоров и проходов, в которых мало светильников. И мне кажется, за мною… следят. — О, боги! — испуганно втянула голову в плечи Саламо. — Нет, я никого не видела, но я чувствую это. Так и хочется оглянуться. — И я глаз, которую ночь не могу сомкнуть, — тихо вздохнула Флора. — Лежу до рассвета и слушаю, как дождь монотонно стучит по крыше или посвистывает ночная птица в саду. Иногда, мне слышаться странные звуки, будто ходит кто. А когда начинает сереть рассвет, я встаю и иду на кухню. Там, в работе, забываю все ночные страхи. Лилэ печально вздохнула. — Господин придёт не скоро. Я дождусь его, а вы разберите покупки и можете идти спать.

***

Лучи света от двух светильников рисовали замысловатые узоры на потолке и едва освещали комнату. В её центре, на ковре из шкур барса, на расшитых золотом, шелковых, набитых лебяжьим пухом подушках, едва укрытых узорным покрывалом, лежала пара. Женщина, положив голову, на обнаженную грудь своего возлюбленного, ласково водила по его лицу кончиками пальцев и, нежно целуя закрытые глаза, говорила: — Сколько же я ждала, сколько слёз пролила. Не могу даже рассказать тебе об этом. Что я только не передумала. Ночь и день — тоска. По губам Аминтаса блуждала умиротворённая улыбка. Он лежал навзничь, и его рука, лениво перебирала волосы женщины. Не открывая глаз, спросил: — Неужели так сильно любишь? — Любимый, — она страстно поцеловала его обнаженную грудь. — Больше жизни! — Ты говори, говори. Мне приятно… я люблю... слушать твой голос... — Ведь сердце оно не из камня, запретить любить ему не прикажешь. Когда увидела тебя, сил вовсе не стало. Сердце любит, а в душе — жжёт, болит. — Склонившись над ним, женщина неистово стала целовать его лицо. — Я только твоя. Ты — рядом. Теперь я сильная и никто мне не страшен. — Ну что ты… — Аминтас ответил на поцелуи. — Не бойся. И ты моя… Пока жив, в обиду тебя никому не дам. — Знай, так как я, тебя любить никто не будет. И она не будет. Не верь ей! — Милая… — он улыбнулся. — Я не понимаю тебя. — Не понимаешь?! — вскрикнула женщина, садясь на постели. — Запомни, я ничего не боюсь и на всё пойду! Залюблю тебя до смерти, а ей не отдам. Погибну и тебя с собой заберу. Аминтас открыл глаза и долго всматривался в лицо женщины. — Я не узнаю тебя... — наконец проговорил он. —  Ты сегодня… какая-то особенная… — Неужели… — растерянно прошептала женщина. — Ты не узнал меня. Не узнал свою Мелиту? — Мелита… — нахмурился Аминтас. — Где? — Перед тобой. Аминтас приподнялся на локтях и стал внимательно вглядываться в лицо сидящей напротив него женщины. Перед взором колебалось марево, из которого всплывало то лицо Лилэ, то образ киликийской царицы, то лицо Мелиты. Аминтас рассмеялся, замотал головой и потёр глаза. — Пожалуй «дар Исиды» сильнее вина… — Сел и его смех моментально оборвался. — Мелита!.. — выдохнул он и отпрянул от женщины. — Ты… здесь… я… Что происходит?! — То, о чём ты мечтал, как и я, много лет. — Горечь звучала в голосе Мелиты. — То, что было так сладко и так стыдно. Об этом мне говорило твоё дыхание, тело, твои глаза и поцелуи. Сегодня ты сам мне сознался, что я в твоём сердце до сих пор. Аминтас растерянно посмотрел на разбросанную вокруг одежду, оглядел себя и закрыл лицо ладонями. Наконец, после тягостного молчания, заговорил: — Значит, та женщина… была ты? Ты одурманила меня для того чтобы… воспользоваться моей слабостью? Знала, что по моей воле этого не произойдёт... От волнения у Мелиты задрожали руки, а тонкие пальцы комкали покрывало. — Ты не думал изменять жене, а мне хотелось знать правду. И я её узнала! Аминтас, зачем ты лжёшь себе? Ведь твоя Мелита здесь, рядом. Разве так много нужно чтобы стать, наконец, счастливым? Протяни руку, коснись меня. Она провела ладонью по его лицу. — Разве теперь ты сможешь жить спокойно и забыть мою ласку? Аминтас отрицательно покачал головой. — Вот видишь. Разве плохо было тебе со мной или ты не любишь меня? Не поднимая глаз, Аминтас подавленно молчал. — Любишь… Я женщина и понимаю когда желанна. Меня не обманешь. Не забыл ты меня и не забудешь. Обнимать будешь её, а вспоминать мои губы, глаза, всю меня. Она порывисто обняла его и горячо зашептала: — Любимый, поверь, один ты у меня. Навсегда! Не мучай же нас! Аминтас медленно отстранил женщину от себя и стал натягивать одежду. Мелита, набросив на прекрасное, обнажённое тело покрывало и, глядя на его лихорадочные движения, была готова разрыдаться. Кое-как одевшись, галатянин стал нервно расхаживать по комнате взад вперёд. — Это не была любовь. Был — чудовищный обман! — развернувшись к Мелите, закричал он. — Забудь об этом! Ты — жена высокородного князя, и моя жена достойная женщина. Если я в чём-то перед тобою виновен, прости меня. Всё наше осталось в прошлом. Сейчас нас ничто не может связать. Он шагнул к дверям. Его заставил остановиться отчаянный крик: — Я умру без тебя! - Мелита ринулась вслед. Страстный поцелуй обжёг губы Аминтаса. Не в силах сопротивляться её любви, он не оттолкнул Мелиту и принял её поцелуй. Когда они разомкнули объятья, прошептал: — Прощай. Захлопнулась дверь. Мелита упала на колени и закричала, забилась в рыданиях. Поняла, минуты счастья не вернуться, как не вернётся тот, ради которого она пошла на риск и унижение. Гордость и гнев поднялись из глубин души и, соединилась в неистовую ярость. Подбежав к столу, она открыла, стоявший на нём резной ларец из слоновой кости и, достала оттуда кожаный пояс, который сын Дейотара оставил в покоях киликийской царицы. Сжав его в руке и глядя на закрытые двери, уже уверенно и спокойно произнесла: — Тогда ты умрёшь! * Портовые козочки. - Проститутки промышлявшие в тавернах порта следи моряков и солдат.