Легенда

В закрытом паланкине, который покачивался на неровной дороге, Мелита напряжённо думала, что пошло не так и отчего Аминтас взбесился? Вчера на пиру, она видела, как Аминтас вышел из пиршественного зала вслед за армянкой в маске. Вернулся обратно через несколько минут и опять уселся на трон. Мрачное выражение его лица озадачило Мелиту. Не с таким настроением он уходил. Князь Тагавор быстро склонился к нему и что-то произнёс. Аминтас недовольно поморщился и промолчал. Пиршество между тем продолжалось. Многие гости молодого царя уже изрядно набрались и под сводами высокого потолка слышался гул от сотен глоток, которые громко говорили и смеялись. Некоторые обнимались и, пританцовывая, начали несвязно петь непристойные песни. Другие спорили, кто больше выпьет. Спорщиков без чувств периодически выносили на руках из зала рабы. Державшиеся на ногах хохотали и старались схватить в объятия молодых рабынь, которые, с визгом уворачиваясь от похотливых, разгорячённых вином мужчин, отбивались от них тем, что под руки попало. Полы пестрели алыми лужами и потёками из-за пролитого вина и сброшенной под столы, растоптанной едой. Аминтас равнодушно смотрел на разнузданную, орущую толпу пирующих, и не спеша опустошал чашу за чашей. Князь Тагавор, сидящий по правую руку от него, пил мало, внимательно поглядывая то на Аминтаса то по сторонам. Мелите показалось, будто князь кого-то ищет. Внезапно Аминтас вскочил с места и закричал: — Почему не слышно музыки?! — Покачиваясь, он спустился с возвышения и остановился посреди зала. — Быстро налейте музыкантам и пусть они сыграют для нас! Тут же грянула нестройная музыка. Пьяные флейтисты, арфисты и барабанщики играли, кто как мог. — Ай, да музыка! — Аминтас зашёлся в пьяном хохоте. — Точно козлы блеют! Тагавор поспешно подошёл к нему и взял под руку. — Государь, позволь мне… — Князь, — Аминтас обнял его за плечи. — Ты мне друг, знаю. Хочешь, выбери себе красавицу… любую! Смотри, какие они… Можешь забрать себе весь гарем. Мне не жалко!.. Я серьёзно. И пока меня не будет… Слышите?! — он повернулся к пирующим гостям, с любопытством смотрящим на подпившего царя. — Назначаю князя Тагавора наместником! Он справится… даже лучше меня. — Государь, послушай… — Тагавор пытался остановить Аминтаса. — Не спорь! — улыбка слетела с лица Аминтаса. — Я не шучу. А где посольство из Карин и их высокородная княжна?!. — он пошарил помутневшим взором по залу. Нахмурил лоб вспоминая. Спохватившись, пробормотал: — Ах, да… чтобы простить пришлось переступить через честь и гордость. — Разреши мне, — склонился к его уху Тагавор и, Мелита напрягая слух едва уловила: — Чтобы не навредить никому, помочь тебе добраться до ложа. Аминтас в согласии кивнул. Как только князь увёл Аминтаса в его покои, Мелита тут же покинула пиршество. Полулёжа на ложе, она не могла успокоиться. Настроение Аминтаса явно было испорчено, но чем или кем? Она впервые в жизни видела его пьяным. И даже вино не помогло ему. Аминтас был расстроен до крайности. Неужели из-за войны или неудавшейся женитьбы? Если и были у неё сомнения, то… Мелита отбросила в сторону прозрачную занавеску над ложем. Спрыгнула с кровати и подошла к бронзовому зеркалу. Вгляделась в гладкую поверхность. Её отражение колебалось в неровном свете масляной лампы. Она была великолепна! Даже усталость не затмевало её прелести. Мелита, распустив ленты, выдернула шпильки из волос и, они блестящей, чёрной волной упали до самых колен. Длинная чёрная туника плотно облегала её великолепную грудь и тонкую талию. Разрезы по бокам и в центре туники, при каждом шаге открывали её длинные, стройные ноги до самых бёдер. Чёрный цвет, расшитой серебряными нитями туники, оттенял её белоснежную кожу. Когда-то в юности, её кожа была золотисто-загорелой. За долгие годы, проведённые в роскоши и неге, подальше от палящих солнечных лучей, сделали её кожу нежной и шелковистой. Она осталась довольна своей внешностью. Несколько капель душистого масла, которое ей преподнёс покойный муж, купив его у узкоглазых купцов из далёкой страны, дополнили её облик. Масло было необычным. Нет, оно вовсе не походило на дар Исиды, но на мужчин действовало одуряюще. Если Мелита применяла его, перед тем как покойный Пакор приходил к ней на ложе, то он сразу же превращался в неистового быка, который раз за разом доказывал ей свою мужскую силу, даря и получая сам наивысшую усладу. — Нет, я не ошиблась, — произнесла она, вглядываясь в своё отражение. — Но не ты, проклятая армянка, не вино, не испортите мой праздник. Обладание любимым было незабываемо! Оно было острее, чем их первый раз в далёкой юности, чем в Тарсусе. Мелита, медленно проведя ладонями по бёдрам, остановила их на животе и улыбнулась, вспомнив тот вечер.  — Если бы… — мечтательно прошептала она. — Если бы я только смогла понести от тебя, любимый. Возможно, не так болело бы моё, разрываемое ревностью, сердце. Паланкин тряхнуло на очередной колдобине так сильно, что Мелита едва успела ухватиться за его край, чтобы не выпасть на дорогу. «Антипатр! — мелькнула мысль — Только он поможет избавиться от армянки. Иначе она постоянно будет мне мешать вернуть Аминтаса». *** Аминтас не любил рассвет. Он любил сумерки. Как будто время замирало, мир становился тихим, и жизнь переставала дышать. Сумерки мерцали глубоким, нежно сиреневым светом, постепенно сгущающимся до тёмно-фиолетового, а затем всепоглощающая темнота скрывала навсегда прошедший день и вычёркивала его из жизни, унося в вечность. Так он жил всегда: от преображения ночи в рассвет и до заката, когда прожитый день, в сумерках устремлялся в неизвестность. Вот и сегодняшние сумерки закрыли ещё одну страницу его жизни. Аминтас распахнул настежь окно и впустил в комнату неповторимую свежесть сумерек. Всё вокруг замерло и затаилось. Нет щебета птиц и шелеста ветвей. Даже цикады затихли. Облака тумана неторопливо наползали на сад, и его благодатная влага ложилась на уставшую от дневного зноя листву и траву. Какой это был вечер! Вместе с живительной прохладой, в окно ручейком втекали надежда и мечта о том, что он, наконец, осуществит свою клятву и при этом останется жив. Аминтасу до дрожи захотелось услышать добрые слова, ощутить объятья рук, сладость нежного поцелуя… Сегодня он даже отважился отправиться в гарем Дейотара. При виде переступившего порог молодого царя, женщины замерли и уставились во все глаза на своего повелителя. В гареме жили несколько жён и наложницы. Все они были заложницами мира. Прибыв ко двору галатского царя из других стран, они никогда не покидали дворца и были навсегда оторванные от своей родины. Не всякая женщина осмеливалась шпионить ради бывшей родни, особенно после того как несколько строптивиц лишились жизни. На расправу Дейотар был скор и, пощады ждать не приходилось. Царица же строго следила, чтобы ни одна не вздумала родить царю ребёнка. Если же случалось таковое, тут же несчастная или лишалась ненужного плода, или исчезала из гарема навсегда. Куда? Об этом женщины не то, чтобы говорить, шептаться боялись. Но больше всего эти женщины боялись войн. Если таковые случались, то представительница страны смеющей воевать с Галатией, становилась не только объектом насмешек, но и травли. В остальном жизнь в гареме не была так уж плоха. Женщин роскошно одевали и украшали, они ели самые лучшие блюда и сладости, но навсегда оставались заложницами политических игр. Многие из них только слышали о молодом царе, но никогда не видели его.Те, кто жили в гареме давно, знали о существовании у Дейотара сына, но кто он, какой он, им тоже было не известно. В гареме знали о танцовщице, которая прибыла в Анкиру вместе с царём. И так как он, за такой длительный срок, ни разу не посетил гарем, который перешёл ему по наследству от отца вместе со страной, было решено, что танцовщица услаждает его на ложе и так будет до тех пор, пока он не пресытиться ею. Когда же женщину поселил в отдельное помещение, эта уверенность только окрепла. И вот, в нарушение всех правил и обычаев, повелитель сам пожелал войти в гарем. Он оказался молод и красив. Конечно же мужской силой он тоже не обделён. Те, кому довелось разделять ложе со стариком Дейотаром, который только злился и кричал, угощая вместо ласк, несчастную, не угодившую ему, плёткой, точно нагадившую собачонку, позавидовали той счастливице, на которую царь сегодня обратит внимание. Однако он только окинул красавиц равнодушным взглядом, поинтересовался у евнуха, все ли здоровы и велел выбрать для каждой украшение из царской сокровищницы. По натуре Аминтас не был развратен и объятия с поцелуями редко раздавал доступным красавицам. А женщины гарема, подобно доступным красавицам, были в его власти. И он ушёл, так и не оценив их красоты. От несбыточных грёз Аминтаса вернул в реальность голос друга. Тагавор, как всегда, вошёл неслышно. Заложив руки за спину, он стоял возле порога. — Твоя теперешняя жизнь похожа на хождение по тонкому льду. Ты должен продумывать каждый шаг, каждое слово, чтобы сохранить жизнь. И не только себе. — Я знаю. — Прерывисто вздохнул Аминтас, отходя от окна. — Рядом со мной нет места любви, нет места жалости. Чтобы выжить нужно отказаться от самого дорогого. Но как я хотел счастливой жизни вместе с Лилэйей! Открыто любить друг друга без условностей и страха. Жить там, где нет места людям, алчущим власти, золота, крови и войн. Сейчас я ощущаю себя таким же одиноким, как тогда, когда впервые приехал в Арташат и встретил Лилэ. Она залечила шрамы в моей душе и подарила любовь, которая окрылила, придала силы, чтобы жить. Я думал, что она та женщина, которая никогда во мне не усомниться и будет любить. — Он сел за стол и налил вина себе и другу. Протянул ему чашу. — А вышло, что она просто не разобралась в своих чувствах и не поняла, кого же на самом деле любит: меня или князя Аршакида. — «Царевна прекрасна как горный цветок, И юная прелесть — её лепесток. В тоске я горю вдали от цветка, В плену красоты её лепестка». Это хвалебный гимн был написан в честь Лилэйи, когда она была совсем девочкой. — Кем? — Не известно. Аршакида она любит как друга детства. — Тагавор отхлебнул вино и внимательно уставился в бледное лицо Аминтаса. — Ты раздосадован, что она уехала? — Она хочет до конца понять, кто виновен в смерти Артавазда. — Аминтас пожал плечами. — Как по мне, и так всё предельно ясно. — Тебе ясно, а она имеет право сомневаться. — Не спорю! Только мне скрывать от неё нечего. И даже если было что, я сказал бы ей правду. Как видишь, поверила, только не до конца. Но не это меня… — увидав глаза Тагавора в которых читалось удивление, продолжил: — Она обещала не торопиться и остаться ещё ненадолго. Впереди военный поход и может так случится, что я не вернусь из него… — голос Аминтаса дрогнул. — Не простилась и даже письма не оставила. Ни-че-го. Как мне это понимать, Тагавор? Она отказалась от меня, бросила, разлюбила? Как?! — Аминтас, в человеческой жизни есть конец всему: радости, страданиям, любви, боли, друзьям. И только одному нет конца: нашим воспоминаниям. — Пока мы живы. Пусть так…не будем об этом. — Аминтас положил руку на плечо князя. — Тагавор, возможно, мы простимся навсегда. Спасибо, что ты был рядом. В ответ князь крепко обнял молодого царя Галатии. — Возьми меня с собой. — Нет. Здесь нужна крепкая рука и кроме тебя не могу никому довериться. Отправь Фрону назад в крепость. Приставь надёжную охрану и никого к ней не допускай. Любую попытку проникнуть к царице расценивай как измену. Брови Тагавора удивлённо поползли вверх. — То, что Фрона строптива и сварлива, я давно понял. Но почему так жёстко ты поступаешь с ней? Аминтас усмехнулся и покачал головой: — Хочешь, чтобы, нас встретили закрытые ворота Анкиры и град стрел с крепостных стен? — Уверен? Последовал бесстрастный ответ: — Я знаю, какие мысли бродят в голове этой женщины. Фрона так же сильно ненавидит меня, как ненавидела Дейотара. — Дейотар был стар и ослабел. На слова друга Аминтас язвительно хохотнул: — Но если бы ты попал в его немощные руки, то живым бы не ушёл! Фрона ему под стать. Всю жизнь, любым путём, она стремиться к власти. — И всё же Дейотар доверил Галатию тебе. — Заключил Тагавор. — Всё потому, что у него не было выбора. Ни на шаг не отпускай от себя тетрарха Тэрапана. — Какая опасность может исходить от этого жирного борова?! — Он лис с благодушным лицом и предан женщине, с которой делит ложе. — На молчаливый и удивлённый взгляд князя продолжил: — Ты думаешь, откуда у царицы все сведения о происходящем в Анкире и о нас? У Тэрапана с ней давняя связь. Работы по строительству Кремны продолжай. Ну, а там… как получится.  — Свой триумф ты отпразднуешь в новой столице. Даю слово! Их беседу прервал приход Флоры. Всё время пока шёл ужин музыканты и танцовщицы услаждали их слух музыкой, а зрение — танцами. Флора старалась не думать о том, что скоро Аминтас уедет, и она возможно, больше никогда его не увидит. Кусок не лез в рот. Она то и дело посматривала в сторону Аминтаса, который не спеша ел и пил, делая вид, что поглощён едой. Когда ужин подошёл к концу и танцовщицы с музыкантами были отпущены, Флора незаметно переглянулась с Тагавором. Тот понимающе улыбнулся и, сославшись на головную боль, ушёл, оставив её наедине с Аминтасом. Молодой правитель полулежал на ложе возле стола и медленно отпивал вино из небольшой чаши. — Ты и правда уедешь на днях? — просила девушка. — Неужели так необходимо твоё личное присутствие и нельзя отправить военачальников одних? — Необходимо, — коротко ответил Аминтас. — Без меня во всём доверься Тагавору. Он встал и тяжело ступая, направился в свои покои. Флора поколебалась мгновение и, легко скользя по полуосвещённому коридору, отправилась следом. *** Свежий ветер ласкал её лицо и трепал волосы, выбившиеся из-под головной накидки. Его прикосновения были нежны и легки. Лилэйя вздохнула и, напоследок вдохнув прилетевший с ветром из садов аромат спелых яблок, побрела по нескончаемым лабиринтам незнакомого ей дворца. С первых дней своего проживания в Карин, она не может привыкнуть к нему. Одинокие прогулки к озеру, расположенному в пределах парка и сада, стояние на башне и вглядывание вдаль, вошло у неё в привычку. В эти часы ей никого не хотелось видеть и слышать, а просто ощущать себя единой с окружающим миром. Раньше её не страшили никакие преграды, она отыскивала выход из сложных ситуаций, могла, в порыве совершать необдуманные поступки не замечая, как ненароком ломает других и сжигает изнутри себя. Лилэйя вздохнула и улыбнулась сквозь набежавшие слёзы. Конечно, она может сделать счастливым Туса, приняв его в свою жизнь, но станет ли счастливой сама? Ведь вся её нерастраченная нежность осталась там, в Анкире, возле другого мужчины. Именно с ним она могла утолить жажду любви. Пусть урывками, но вкусить сердечную ласку и успокоение. «Аминтас, ты как ураган ворвался в мою жизнь. И сердце моё не испугалось опаляющего жара любви, которое мгновенно возникло в нём. Ощущение счастья о котором я не могла даже мечтать! Это мне дал ты: недоверчивый, нелюдимый и такой любимый». *** Аминтас повалился на ложе, думая, что выпитое вино поможет быстрее уснуть и вычеркнуть из памяти сегодняшний тяжёлый день. Скрип двери заставил его поднять голову. Флора в полупрозрачной накидке, той в которой танцевала для него на пиру, стояла возле ложа. Аминтас не смог скрыть своей догадки. — Не нужно. — Он покачал головой. — Я так решила, — поспешно отозвалась девушка. — Сегодня ночью, я останусь с тобой. — Флора, ты всё обо мне знаешь… — начал он, но тёплая ладонь легла ему на губы. — И ты знаешь: я люблю тебя. И не могу ждать, вернёшься ли ты из военного похода, или я потеряю тебя навсегда. Ждать, когда ты увидишь во мне женщину! Клянусь, никто не узнает об этой ночи, и никогда я не напомню тебе о ней! — Флора, так нельзя. — Аминтас сел на ложе. — Я говорил тебе почему. — Неужели я значу для тебя меньше, чем эти женщины, которые не достойны тебя? — упавшим голосом спросила Флора. — Они так ценны, или ты любишь обеих? Аминтас удивлённо заглянул ей в глаза. — Ты встретился с госпожой Мелитой… но разве почувствовал, что вы стали навсегда чужими? Нет! С госпожой Лилэйей…разве между вами встало то, что разлучило вас? Нет! — Откуда тебе это известно? — пересохшие от волнения губы Аминтаса дрогнули. — Только любящее сердце может понять другое, тоскующее по потерянной любви. Хочешь, я расскажу тебе о тебе? Когда-то ты любил: наивно, доверчиво и просто, как человек может любить другого человека. Ты прислушивался к её дыханию, касался её, ловил каждый взгляд, слово, ждал её ответного чувства. Когда она ушла, внутри тебя образовалась пустота. Ты боялся любить, потому что был не уверен, будешь ли кому-то нужен, но ты точно знал, что один не сможешь жить дальше. Госпожа Лилэйя стала не столько любовью, сколько твоей надеждой в отчаянье! Судьбы бывают разными, и они привели нас в Армению, чтобы мы встретились. — Флора всхлипнула и, преодолев себя, тихо продолжила: — Сейчас я испытываю те же чувства, как и ты когда то. Как часто ты сидишь рядом и не слышишь моих слов, а я жду хотя бы намёка, что небезразлична тебе. Боюсь, что если прикоснусь к тебе, ты отбросишь мою руку и уйдёшь. Хотя бы малого внимания от тебя, чтобы внутри не нарастал поток горечи слёз, не обволакивал мрак пустоты. При последних словах из глаз Флоры потоком хлынули слёзы. Неподвижно сидящий и молчавший Аминтас положил ладонь на щеку девушки. — Значит, ещё долго проживу, потому что меня любит такая девушка. — Улыбнувшись, произнёс он. — Твоя любовь, Флора, будет греть моё сердце, там, на войне. Не плачь. Жди меня. Обещаю вернуться. — Ко мне! — Флора бросилась к нему на шею. Аминтас крепко прижал девушку к себе. Флора с мольбою смотрела ему прямо в глаза. Свет её взгляда обволакивал и кружил голову. От этих изумительно чистых глаз веяло теплом и тихим умиротворением. Всем тем, в чём сейчас он так нуждался. Аминтас почувствовал, как от её горячего, припавшего к нему тела, внутри разгорается огонь желания. Ему было трудно сдерживать его и не уступать зову природы. Лилэйя. Она оставила его не глядя на то, что он может погибнуть в сражении. Мелиту он сам вычеркнул из жизни. И только эта нежная, воздушная как утренний туман, девушка, не ушла и не предала. Он ещё крепче прижал Флору к себе и расцеловал её, светящееся счастьем, лицо. *** — Твоя улыбка дороже всего в мире. Не могу до конца поверить, что ты опять здесь, со мной Голос Туса вывел Лилэйю их задумчивости. Князь был несказанно рад, когда Лилэ вернулась обратно. На его восторг и поцелуй в щеку, улыбнулась и, отстраняясь, уклончиво ответила: — Я же тебе слово дала. Как не пытался Тус вывести её на разговор, она уходила от ответа и ещё больше замыкалась в себе. Сегодня, как бы вскользь, спросила: — Где Ионас? — Служит в гарнизоне на границе. Зачем он тебе? — Давно не видела его. Если прибудет к тебе с докладом с пограничья, пришли его ко мне. Должна передать ему приветы из Анкиры от… одной девушки. — Ладно. — Нахмурившись, Тус нехотя процедил: — Видела? Лилэйя тот час поняла, о ком он спрашивает. — Видела. — Ну и что? — Не было возможности и времени для разговора. К тому же, я была в маске, и… — Лилэйя, покраснев, опустила веки, чтобы Тус не видел её глаз. Ей было тяжело лгать, однако по-другому поступить было нельзя. — Он не узнал меня. — В войну между консулом и Римом вступил? — Точно не знаю. Наверное. — На чьей стороне даже не спрашиваю! — воскликнул Тус. — От отродья Дейотара хорошего не жди. На вспышку его гнева, дочь Артавазда ничего не ответила. Из разных сторон прилетали вести о военных стычках между Октавианом и Марком-Антонием. Все понимали, что обе стороны испытывают друг друга на прочность и накапливают силы, чтобы сойтись в решающем сражении. Лилэйя опустила голову и постаралась прошмыгнуть мимо Туса, но он, схватив её за руку, остановил. — Ты так и не дала мне ответа, Лилэ. — Я ещё не готова дать его. — В сложившейся ситуации, неизвестен исход войны, и всё-таки наш вопрос не решиться без согласия Сената. Это займёт длительное время. Позволь мне написать прошение. Без твоего согласия я не могу этого сделать. — Пиши. Глаза Туса засияли радостной надеждой. — И ты согласишься? Лилэйя равнодушно пожала плечами. — Нужно дождаться ответа. *** Голубоватый лунный луч света, проникая через щель в ставнях окон, заливал центр комнаты. — Ну, вот я и стала твоей. — Нежный голос Флоры нарушил тишину. — Да, — отозвался Аминтас. — Именно моей. — Ты чему-то удивлён? — Не думал, что ты… нетронута. Ведь ты была жрицей храма Анахиты. — С тех пор как я попала в храм, меня учили мудрости любви, но я никогда не была с мужчиной. Когда меня привели во дворец в Арташате, ты не стал… — голос Флоры прерывался от смущения. — По твоей воле, я не вернулась в храм. Когда встретила тебя опять, то поняла, что никто не прикоснётся ко мне, кроме тебя, мой господин. Я скорее умру, чем буду принадлежать другому! Клянусь… — Флора, не смей клясться! — оборвал её Аминтас. — Не выношу женских клятв! — заметив её испуг, уже мягче добавил. — И ты не должна слепо верить тому, что говорят мужчины, когда увлекают женщину. Клятвы в любви это… не то, что происходит в дальнейшем. — Ты имеешь право не верить, только я говорю правду. Я — твоя и только твоя. И докажу это! Порывисто сев, Флора откинула прозрачные занавеси, которые закрывали ложе, и, схватив с низкого столика, стоявшего возле ложа, кинжал Аминтаса и поднесла его к обнажённой груди. — Если ты прикажешь, я, не задумываясь, закончу свою никчемную жизнь. — Флора! — Аминтас быстро разжал судорожно сжатые пальчики девушки и забрал кинжал. Целуя, чтобы успокоить, её дрожащие губы, произнёс: — Хватит крови! Мы и так сегодня пролили её. — Прости. — Это ты прости. Я причинил тебе боль. Ты не сказала, и… было неожиданно. — Если б сказала, что бы изменилось? — Я не был бы так неосторожен. — Разве ты никогда не обладал девственницей? — Очень давно ко мне пришла любовь, а что такое плотская близость я ещё не понимал. И познав девушку, сам стал мужчиной. Лучшее время в моей жизни. — А сейчас? — Сейчас всё по-другому. Ты подарила мне свою чистоту, и я благодарен тебе за это. — И всё? — крупные горошины слёз катились по щекам девушки. — Что я ещё могу дать тебе, Флора, кроме благодарности? Уважение моё к тебе безгранично. Тебя будут почитать, защищать, ты ни в чём не будешь нуждаться. Если ты встретишь достойного человека, я не стану этому препятствовать.  — Ну, да… я же сама пообещала тебе и, должна держат слово. Только… — её прохладные пальцы коснулись щеки Аминтаса. — Неужели больше никогда ты не будешь со мной? — Я могу не вернуться из похода. — Уклончиво отозвался он. — Ты вернёшься! — Постараюсь. — И тогда?.. — Флора, давай не вопрошать будущее. Оно туманно. — Аминтас взял со стола чашу с вином и пригубил её. — Однако, как бы не сложилось, сегодняшняя ночь — наша. — Единственная. — И неповторимая. Аминтас поднёс к губам Флоры свою чашу. — Ты замёрзла. Отпей глоток, он согреет, не навредив тебе. Флора вытерла тыльной стороной ладони слёзы и, взяв из его рук чашу, судорожно глотая, выпила её до дна. Аминтас наполнил чашу вновь. — Я тоже не отстану, — усмехнулся он и выпил. — А теперь, — он обнял Флору за хрупкие плечи. — Видишь этот луч, пронзающий ночной мрак? Девушка удивлённо посмотрела на него и кивнула. — Войди в этот свет и станцуй для меня. Флора спрыгнула с ложа и обернула тело покрывалом. — Нет, — Аминтас потянул за его край. — Танцуй нагой! Зачем прятать такую божественную красоту. Легко как бабочка, впорхнула Флора в центр голубоватого света. Каждое движение её рук и ног, изгиб тела, покачивание бёдер, сопровождалось похлопыванием ладони о ладонь, и этот ритм создавал мелодию. Аминтас покачивался в такт, и ему показалось, что это струиться лунный свет в беседке возле пруда в Арташате, мерцают искорки в чёрных глазах, а нежный голос напевает: «Нет в глазах моих слёз, сердце плачет в разлуке с любимым». — С любимой… — прошептали губы. Аминтас опустил голову и, опёршись локтем о подушку, прикрыл глаза ладонью. — Тебе нехорошо? Флора стояла рядом и тревожно всматривалась в его лицо. — Наоборот, хорошо. — Он потянул девушку за руку и усадил рядом. — Милая Флора, продолжим веселье, в эту последнюю ночь. Флору будто холодом обдало от того, каким тоном были сказаны слова. Мелькнула тревожная мысль: «Неужели и правда — последняя?» Она почувствовала, что выпитое вино начало действовать и в голове слегка закружило. Аминтас заметил, как на руках девушки подрагивают пальцы. — Я совсем заморозил тебя, — спохватившись, он обернул её в покрывало и усадил на колено. — Позволь мне ещё выпи вина. — Попросила она. — Выпей. — Он неопределённо пожал плечами и протянул ей чашу. — Смотри только, не превратись в вакханку. — Я немного. Действительно, прохладно. Но мы не будем звать рабов, чтобы принесли жаровен с углями. Ведь можно согреться иным способом. — Поддерживаю твоё решение. Флора пыталась даром бога Диониса прогнать своё смущение. Как не любила она Аминтаса, вот только природная сдержанность и скромность, как цепями сковывали её. И этот его пронзительный взгляд, прищуренных, слегка насмешливых глаз. Она тушевалась под ним и теряла всю смелость. Вино обещала сделать её непринуждённо-раскованной. Может, отбросить все препятствия души и стать жрицей храма Анахиты, показав любимому всю силу и могущество богини над смертными, уносящую человека в бездну сладострастия и желания слиться с божеством навсегда?.. Флора поняла, что даже любя Аминтаса, она не сможет переступить через себя и только Дионис поможет ей в этом. Аминтас, не торопясь, по глотку, пил вино и видел устремлённый на него взор Флоры, в глубине которого читались горечь и надежда. Голубые глаза на лице с тонкими чертами, и лёгкие, почти воздушные светлые волосы, к которым хотелось прикоснуться, чтобы ощутить их шелковистость, припухшие от поцелуев губы. Лицо девушки было безупречно, как и весь её милый облик, Однако даже подогретое чашей вина сердце Аминтаса, не трепетало той сладкой болью, когда он видел Лилэйю. Его слегка повело и, отставив чашу в сторону, Аминтас взяв с подноса большую кисть винограда, стал отщипывать ягоды. Несколько больших ягод съел сам, остальные отправил в рот Флоре. — А теперь я тебя буду кормить! — раскрасневшаяся девушка отправила несколько упругих, сочных ягод ему в рот. Аминтас рассмеялся с полным ртом и виноградный сок тонкой струйкой потёк из уголка рта по подбородку, шее и груди. Флора уставилась на капли алого сока, на его рельефной груди и быстро склонившись, слизнула сладкую влагу, заставив Аминтаса вздрогнуть. Провела кончиком языка по его шее и замерла губами на губах. — Флора… — чуть хрипловато произнёс Аминтас, слегка отстраняясь. От этого голоса и движения девушку бросило в жар и ей стало безразлична прежняя скромность. — Завтра всё будет так, как я обещала тебе, — горячо зашептала она. — Но это… завтра, а сейчас: ты — мой господин, а я — твоя рабыня… и вся ночь впереди. Не ожидая ответа, ладонью провела по его лицу, кончиками пальцев по груди и остановилась на уровни талии, не решаясь дальше исследовать его тело. Аминтас молчал и только частое дыхание, подрагивающие крылья тонкого носа и расширенные зрачки говори ей о его нарастающем возбуждении и молчаливом согласии на продолжение. Флора моментально прижалась своим горячим нагим телом к его обнажённому телу, обвила ногами бёдра, руками — шею, а губы её коснулись его рта теми откровенными поцелуями, которым её обучили в храме. — Люблю тебя! — шепнула ему в лицо. Лишившись девственности, тем самым отбросив страх перед первой болью, Флоре хотелось, отдаться страсти безраздельно, получить от него то, о чём мечтала долгое время, влиться в этого мужчину полностью, впитать его в себя и навсегда оставить ему память о себе. Чтобы не забыл. Она почувствовала, как сильные руки бережно, но сильно прижали её к себе. Вот он, его взаимный жест-ответ! Флора пропустила тёмные, мягкие волосы между пальцев и, прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать стон, провела кончиками пальцев по напряжённой спине любимого. Аминтас на мгновение замер. Когда касались шрамов на его спине, всегда возникало ощущение боли. Странно. Руки Флоры не бередили следы ран. От них исходило ласковое тепло. Вот оно! Нежные, но жадные и отрывистые поцелуи, жаркие руки, гладящие её изнемогающее от желания, тело, жаждущее от любимого мужчины большего. Чувствуя, как сильно бьётся сердце Аминтаса, как кружиться её голова, с трудом оторвавшись от его губ, Флора прошептала: — Господин, мне не будет больно. Страстный, долгий поцелуй не дал ему ответить, потому, как ей хотелось слиться с ним воедино и в тоже время не хотелось, чтобы эти сладостные мгновения закончились. Опыт храмовой девы помог ей в этом. Такой острой, сводящей с ума близости Аминтас не испытывал никогда и ни с кем, хотя считал себя опытным мужчиной. Эта девушка давала ему такое наслаждение, от которого теряют сознание. Каждое её движение, ласка, только усиливали возбуждение и прокатывались по телу огнём. Ему захотелось не только застонать, зарычать как зверю. Что это были за чувства, вырывавшиеся из самой глубины души, он и сам не знал? И удивительно, они не пугали его, наоборот, хотелось подхватить Флору на руки, и овладеть ею, как фавн нимфой на вспаханном поле. Не утаивая своих желаний, излиться как дождь на иссохшую землю. — Что это?.. Что ты делаешь со мной? — только и смог прохрипеть он. — Это не я… а богиня… — едва слышно отозвалась Флора. — Её сила и власть. Стон сквозь зубы, и Аминтас отбросил прочь сдержанность. Теперь не Флора была богиней, а он стал её богом. Когда закипевшая страсть вырвалась наружу, высокий потолок отразил крик, как громом оглушивший Флору. Её любимый произнёс имя другой женщины. *** В храме Анахиты, высокие своды слышали горячий шёпот, стоявшей на коленях женщины: — Мой любимый, великая мать мне свидетельница, обещаю, мы встретимся. Когда?.. Не знаю. — Она подняла глаза на золотую статую богини. — Я всё стерплю! Если тебе суждены посмеяние, унижение, людское проклятие, жестокие раны, пусть всё это падёт на меня! О, великая Богиня, о лучезарный Митра, услышьте молитву несчастной женщины: прогоните прочь страхи и боль, осветите истинной путь моего возлюбленного! — горькое рыдание вырвалось из её груди. — Мой Аминтас, каждую ночь во сне, я вижу укор в глазах твоих и слышу голос, не принимающий жертвенность от царевны Айка. Твой плащ, брошенный мне под ноги, как огненный поток разделил нас. Ты хорошо познал обычаи моей страны и… отпустил. — Её тонкие руки взметнулись вверх, к статуе богини. — О, Анахит, молю о пощаде! Пусть он не получит ни одной раны, пусть ни одна стрела не попадёт в него, и никаким другим оружием он не будет ранен… или убит! Боги, не дайте ему умереть! Распростёртая у подножия молчаливой золотой статуи, Лилэйя молилась всю ночь. Накануне вечером, от князя Тагавора, счастливица Катраминэ, вместе с почтовым голубем, получила весточку. И сердце Лилэйи упало в пропасть от известия, что вместе с лучшими галатскими воинами, номархами и тетрархами, молодой царь сам принял участи в военном походе. Катраминэ нашла подругу в храме. Заплаканная и ослабевшая Лилэйя лежала на холодных плитах пола и губы её в отчаянии повторяли: «Боги, молю вас…» Катраминэ присела рядом, приподняла молодую женщину и положила её голову себе на колени. Она ничего не говорила, только гладила подругу по голове. Так прошёл час или больше. Вдруг в тишине раздался слабый голос Лилэ: — Знаешь, что Аминтас сказал мне напоследок? «Только через боль можно понять смысл любви и смысл смерти. Я понял». Почему он так сказал? — Наверное, он хотел объяснить тебе, что когда начинаешь любить, то перестаёшь бояться, даже смерти. Ведь любовь сильнее любого страха и она меняет нас. — И он изменился, Катраминэ! Это не тот потерявший себя, опустившийся, раздавленный гнётом позора и клеветы человек. Он стал сильным, волевым, жёстким. Я встретила непоколебимого правителя, способного подчинять и покорять своей воле, объединять и управлять страной. Разве этот царь может позволить себе стать тем Аминтасом которого я когда-то встретила? Нам ведь всё равно не быть вместе. Кто теперь я и кто он! Лилэйя села напротив подруги. Катраминэ взяла в руки её ладони и, убеждая, мягко заговорила: — Для любви всё равно кто мы, какие мы. Лилэ, пойми, только прочувствовавший боль потери человек, может понять, что нельзя от других требовать слишком многого. Поэтому он отпустил тебя, переступив через себя. Ничего не требуй от него. Быть может вам не суждено быть вместе, но ты помни: Аминтас любит тебя больше жизни. По мере того как говорила Катаминэ, лицо Лилэйи бледнело. Смысл последних слов Аминтаса стал понятен. — Он сделает для меня всё. Катраминэ, слышишь — всё! Боги, что он задумал? Идёт прямо в пасть льву… — она схватилась за голову. — Это же смертельно опасно! Боги, боги… всё из-за меня. — О чём ты? — недоумение отразилось в красивых глазах Катраминэ. Только что, чтобы успокоить отчаянье подруги, она уверяла её не принимать так близко к сердцу возможную женитьбу бывшего супруга, и вдруг… такая неожиданная реакция. — Нет, нет, нет!.. — лихорадочно шептала Лилейя. — Он не должен этого делать. Вот почему… он же говорил… обещание себе… клятва. Караминэ! — она упала на грудь подруги. — Я не знаю, каким богам молиться, чтобы Аминтас остался жив. Летняя ночь подходила к концу. Скоро наступит месяц септембер, несущий первые осенние холода. *** Незадолго до рассвета Флора открыла глаза, и сразу увидела, что Аминтас не спит и молча смотрит в одну точку. — Ты не спал? — Нет. Флора смотрела на его красивый профиль все глаза, но он даже не повернул голову в её сторону. Она обратилась туда, куда был направлен его немигающий взгляд. Ставни на окне были приоткрыты и, Аминтас неотрывно смотрел на разливающуюся по небу полосу рассвета. Ночь ещё не отступила и её фиолетово-тёмная синева подсвечивала небо, отчего рассвет отливал багровым цветом. — Как кровь. — Скрипнув зубами, проворчал галатянин и, не поворачиваясь, обратился к Флоре. — Тебе пора. — Думаешь, то, что мы были… вместе, останется тайной для всех? — Надеюсь, ты понимаешь, это больше не повторится. А тайна. Что ж, мы ведь и раньше часто бывали вместе. — Понимаю. — Печаль звучала в голосе Флоры. Она протянула руку и дотронулась до плеча Аминтаса, на котором белел старый рубец. Аминтас хмыкнул, и ирония зазвучала в его словах: — Эта старая рана и давно не болит. Перестань меня жалеть. Флора послушно убрала руку. Её немного напугала угрюмость Аминтаса. Шаря по краю кровати в поисках одежды, пролепетала:  — Мне очень неловко. Ты имеешь право обижаться на меня, ведь это я настояла… — Ничьей вины нет, — перебил её Аминтас. Голос его смягчился, но внутренне он злился на себя. — Я отвернусь, оденься. Лучи солнца вот-вот вспыхнут из-за горизонта и в мир придёт новый день. Почти декаду в Анкире шли приготовления к военному походу. Не выдавая себя ничем, солдаты знали, что к концу похода многих из них не будет в живых. Князь Тагавор, не задавая лишних вопросов, выполнял распоряжения царя. Внешне спокойная, ничем не выдававшая волнения, Флора наблюдала за молчаливыми сборами Аминтаса. О той, удивительной ночи, они не вспоминали. Однако осознание, что Аминтас принял её любовь и отныне не только душой, телом она принадлежит своему единственному господину, наполняло сердце девушки гордостью и счастьем. Никто иной не властен над ней! Она любила Аминтаса с такой горячей женской силой и в тоже время юной чистотой, о которой даже сама не подозревала. Теперь она не только понимала, она узнала его. Накануне похода, по заведённому порядку, они, втроём ужинали в триклинии. На этот раз звуки музыки не сопровождали их трапезу и, только журчание воды в маленьком фонтанчике нарушало тишину. По окончании ужина, Аминтас поднялся из-за стола. Тагавор и Флора последовали его примеру. Слегка улыбнувшись, он неуверенно произнёс: — Ну, вот и всё. Как говорят мудрецы: «Надеясь на лучшее, думай о худшем». В едином порыве Тагавор и Флора ринулись к нему. Все трое, обнявшись, замерли на несколько минут. — Тагавор, если я не вернусь, ты знаешь, как поступить. Чтобы сдержаться, князь только кивнул в ответ. Флора всхлипнула. Аминтас приподнял её бледное личико за подбородок и заглянул в глаза. — Береги себя, Флора. Девушка покачала головой. В голосе её слышались невыплаканные слёзы: — Моя жизнь — твоя жизнь! Если ты умрёшь, умру и я. — Запрещаю тебе думать так! Ни кнут, ни цепь, ничья воля не властны над тобой. Ты больше не рабыня. — Если тебя не станет, зачем мне воля? Не обрекай меня на никчемную жизнь. Аминтас крепко обнял девушку и прижался губами к светловолосой головке: — Не горюй раньше времени. Тагавор взял Флору за руку. — Не позволяй ей совершить глупость и если… не бросай её. Утром, в прохладных предрассветных сумерках, во дворе Белого дворца зазвучали трубы. К Аминтасу подвели великолепного, тонконогого, гнедой масти коня. Приветствуя хозяина, животное заржало и горделиво тряхнуло головой. Аминтас потрепал его по шее, вскочил в седло и тронул поводья. Уже поравнявшись с воротами, оглянулся назад и махнул рукой друзьям, вышедшими проводить его. С лязгом распахнулись окованные медными листами ворота и на дорогу, ведущую вдаль от Анкиры, хлынули вооруженные солдаты, повозки с оружием и провизией, упряжки лошадей тащащих боевые орудия. Конница возглавляла и замыкала эту марширующую человеческую реку. Взяв в руку холодную ладонь Флоры, Тагавор крепко сжал её. Девушка неотрывно смотрела вслед удаляющемуся войску до тех пор, пока последний всадник не исчез за горизонтом.