Легенда

Вошедший в шатёр человек, сбросил с головы капюшон плаща. Свет жаровен озарил его невысокую, стройную фигуру и бледное от волнения лицо. Октавиан невольно вздрогнул. Царь Галатии оказался ненамного старше его, к тому же, что являлось большой редкостью для мужчины, утончённо красив. Чёрные, с каштановым отливом на кончиках, волнистые волосы, внимательный взгляд выразительных светлых глаз, тонкие крылья носа, чётко очерченные красивые губы. В голове Октавиана пронеслось: «Хорош! Умён! Загадочен! Молодой царь оглядел собравшихся в шатре мужчин, и полуулыбка коснулась его губ. Сделав шаг по направлению к Октавиану, он склонил голову в почтительном поклоне. — Приветствую тебя, принцепс. — Привет и тебе, правитель Галатии. Мне доложили, ты желаешь говорить со мной. — Я бы хотел говорить, принцепс, но… — Аминтас окинул взглядом окруживших молодого римлянина советников. Октавиан подал рукой знак, чтобы его и царя Галатии оставили наедине. Прежде чем удалиться огромного роста и силы, с кривым, горбатым носом страж, осмотрел нежданного гостя и разоружив его, молча вышел вслед за всеми из шатра. — Не сердись, — мягко произнёс Октавиан. — Таков порядок. — Понимаю и принимаю его. На несколько минут воцарилось молчание. Октавиан внимательно разглядывал царя Галатии, о котором был наслышан ещё в Сенате. Аминтас же в свою очередь не отводил взгляда от внука прославленного Юлия Цезаря. Октавиан оказался невысокого роста, но это скрадывалось стройным и соразмерным телосложением. Лицо его было спокойным и ясным. Светло-серые с голубизной и каким-то внутренним блеском, над сросшимися бровями, глаза. Слегка вьющиеся, светлые, с рыжеватым оттенком, коротко остриженные волосы. Заострённый, с небольшой горбинкой, нос. Кожа, как и у всех блондинов, светлая, с лёгким загаром. Октавиан пристально рассматривая его, слегка нахмурился. Заметив это, Аминтас опустил глаза. Не потому что испугался или смутился. Ему не хотелось, чтобы римлянин смог прочесть в его глазах затаённую ненависть к египтянке и консулу. Молодой принцепс довольно улыбнулся, обнажив редкие, мелкие и неровные, но при этом белоснежные зубы. Октавиан любил, чтобы под его взглядом, словно от солнечного сияния, собеседники опускали глаза. Когда под кинжалами заговорщиков, погиб его дядя Юлий Цезарь, Октавиан был девятнадцатилетним юношей. Он был слаб здоровьем, и хотя весьма образован, не блистал особыми талантами ни как военный, ни как правитель, но именно он превзошёл в политических интригах, опытнейших, влиятельных и популярных противников. Марк-Антоний оставался последним в этот ряду. Аминтас знал, куда и к кому пришёл. Он был наслышан, что при внешней привлекательности и юности, по отношению к политическим противникам Октавиан проявлял непреклонную жестокость. И так как Аминтас пришёл из стана Марка-Антония, то в любой момент римлянин мог произнести: «Ты должен умереть». Ну, что же, если так случиться, Аминтас не станет оправдываться или молить о пощаде. Эти несколько минут показались галатянину часами. Наконец, Октавиан заговорил: — Ты не испугался гнева консула и пришёл в мой лагерь. — Его негромкий голос звучал доверительно и просто. — Зачем? — Я хочу примкнуть к тебе, принцепс. Потому что не разделяю желаний и требований Марка-Антония. — А если я проиграю в этой борьбе? Знаешь, что ждёт моих сторонников? — Я не страшусь поражения. И смерти тоже. В сущности, всей нашей жизнью движет страх. Мы много чего боимся, ведь страх — это ожидание чего-то нехорошего… в будущем. — Выходит, твоё решение перейти на мою сторону продиктовано не страхом перед будущим? — Нет. Я не боюсь ни консула, ни царицы, а совсем иного. — Чего же? — Уйти из жизни не выполнив обещания. — Кому? Отцу или Богам? — Себе. — Понимаю. — Октавиан не смог скрыть улыбки удовольствия от общения с молодым царём. — Не хочешь об этом говорить. Что же, у всех нас есть свои тайны. Однако вижу, решимость твоя непоколебима. И что же ты предлагаешь? Аминтас подошёл к карте, разложенной на полу. — Послезавтра, вот здесь, его пехота вступит в сражение. Моя конница и пехотинцы могут оттеснить солдат консула вот сюда. — Он указал на карту. — Буквально загонят их в болото. Тем самым они станут бесполезны. — Хорошо, — одобрил Октавиан, — А флот? — Я не совсем понимаю в морском деле, — замялся Аминтас — Надеюсь на твою помощь. — Сколько у тебя кораблей? — Двадцать пять. Одна четвёртая понтийского военного флота. Пехоты восемь тысяч и четыре тысячи конницы. Это закалённые не в одном сражении, хорошо вооружённые воины. — Вернись в свой лагерь и пока ничего не предпринимай. Завтра вот сюда, — Октавиан очертил кусочком угля на карте круг, — поставишь свои корабли и будешь ждать моего сигнала. А идея загнать пехоту в болото и тем самым отрезать от основных войск мне по нраву. — Римлянин широко улыбнулся и, в глазах его мелькнула радость пополам с лукавством. — В этом направлении — действуй. Аминтас приложил ладонь к сердцу и поклонился со словами: — Повинуюсь, принцепс. — Надеюсь, боги услышат мои мольбы. Мы принесём им щедрые дары во время триумфа в Александрии! Аминтас мысленно ответил ему: «Ante victoriam ne canas triumhum»** кивнул и вышел из-под сени шатра в непроглядную дождливую ночь. ** — «Не кричи о триумфе до победы».

***

Утро выдалось жарким. Огромные, мощные корабли с тремя, четырьмя и пятью рядами вёсел, с сильными таранами, деревянными бронированными поясами для защиты от ответных ударов противника, с высотой бортов до трёх метров, которые увеличивались от носа до кормы, вывели из Амбракийский залива и выстроили таким образом, что фланги почти примыкали к берегам. За их спиной находился вход в залив. На палубах разместили тяжёлые метательные машины и возвышались башни для метания зажигательных и каменных снарядов. Конструкция и снаряжение делали их неповоротливыми и тихоходными, но их сила была в другом. План Антония состоял в том, чтобы, отказавшись от манёвров, держать свои корабли в тесно сомкнутом строю и ждать атаки противника, который по его предположению не мог ничего сделать против тяжёлых кораблей. Клеопатра со своими шестьюдесятью кораблями стояла наготове в резерве. Как и было решено на военном совете, Марк-Антоний посадил на двести пятьдесят кораблей-крепостей двадцать пять тысяч солдат, не считая гребцов-рабов и экипажа. Остальные, включая египетские, сожгли. Двести шестьдесят кораблей Октавиана, которым командовал верный, опытный Агриппа, состояли из манёвренных и лёгких судов — бирем и либурн. Одного, двух рядов вёсел, оружия, отлично обученных команд им хватало, чтобы маневрировать среди тяжёлого флота консула и легко брать их на абордаж. Октавиан расположил на них тридцать четыре тысячи легионеров. Перед Агриппой стояла нелёгкая задача. Он должен был выманить противника в открытое море. Именно там следовало разрушить строй тяжёлых кораблей консула и, шустрыми либурнами отрезать фланг от центра. Но флот Марка-Антония оставался на месте. На Агриппу, от сильной качки и нервного ожидания, накатила тошнота. Консулу наскучило длившееся полдня противостояние. Он понял, что флот Октавиана не полезет в ловушку и не начнёт бой. Как только подул попутный ветер, нетерпеливый Марк-Антоний двинул свои корабли-тараны вперёд. Ведь его флоту ничто не угрожает: оба берега заняты войсками, держащими вход в залив под прицелом катапульт. Капитаны египетского флота получили приказ оставаться позади и, не влезать в сражение до особого распоряжения. У обрадованного Агриппы сразу прекратились позывы рвоты, и он быстро отступил подальше в море, увлекая за собою противника. Правый фланг его кораблей оттянулся назад, чтобы выманить противника из узкого горла залива и, получив возможность использовать свое численное превосходство, несколькими кораблями окружить один корабль и атаковать. Стоя на своей триере под навесом, защищающей от палящего солнца, Аминтас в волнении наблюдал, как Агриппа начал окружать вражеские корабли. Военачальник консула Попликол, предпринял контрманевр и растянул свой боевой строй до образования в нем разрыва. «Я предупредил Октавиана о замыслах Марка-Антония. Предупредил одного и предал консула… Какая теперь разница, если решается вопрос: жить или умереть. Принцепс предпочёл оставить корабли на расстоянии от берега и построил их в боевом порядке. Значит, поверил. Пришёл день сражения. Ну, что же…пора, — мысленно дал команду сам себе Аминтас. — И пускай каждый получит по заслугам». Он подозвал командующего флотом галатян Селевка и приказал: — Отвести флот в сторону. — Повелитель, этим мы нарушим наш строй и дадим проход противнику к… — Обрати внимание на маневр Попликола. — Аминтас невозмутимо перебил командующего. — Он знает что делает, а мы должны следовать его действиям. Попликол, а не ты командует флотом консула. Как только проход стал шире, в него, с левого фланга, тотчас устремились юркие либурны под командованием Аррунция. Аминтас сжал пальцы в кулак и, вбежав по ступеням мостика на верхнюю палубу, увидел, как на неповоротливые суда консула полетели стрелы с горящей паклей. В ответ на либурны посыпались горшки с углями, а в бока, с треском ломая их, врезались мощные тараны. С обеих сторон полыхали корабли. Кто не сгорел и не утонул после удара в борт тараном, устремились на абордаж. Крюки с верёвками вонзались в борта, перекидные мостики давали возможность попасть на вражеский корабль. Обнажив мечи, легионеры бросались в рукопашный бой. Огонь, тонущие в море корабли, уносящие в пучину тысячи убитых и раненых, не интересовали тех, кто продолжал рубиться, в разбившемся на множество схваток сражении. Грохот, лязг металла, крики и стоны, плотные тучи стрел. Всё слилось в какофонию воды и пламени. Море окрасилось в кровавый цвет от крови и огня. Не опасаясь смертоносных стрел, Аминтас застыв на палубе, остановившимся взглядом, смотрел на жуткую жатву смерти. На берегу, в расположении ставки Октавиана, к небу взвился чёрный дым. Это был условный сигнал для конницы, пехотинцев и лучников галатского царя отрезавшим легионам вход в ущелье. Сейчас там тоже кипит бой. Остановившимся внутренним взором Аминтас видел то, что происходило сейчас там, за холмами. Верхом солдаты отчаянно рубятся мечами с легионерами Марка-Антония и если погибают под ними кони, наткнувшись на копья, то, в рукопашном бое, солдаты хватают врагов за копья и сбрасывают их с коней. Многие бросаются под брюхо лошадей противника и поражали их в живот. Лошади вздымаются на дыбы и, падая, раздавливают седоков. Легионеров оставшихся в живых, поглотит болото, куда их загонят, как скот, галатяне. Вдруг Аминтас почувствовал приступ дурноты. В ушах звенело, а сознание заволакивало мутным туманом. Необходимо сесть. Иначе он может свалиться тут, рядом с убитыми. Он сел на палубу, закрыл глаза, обхватил голову руками и застонал. За что гибнут эти люди? За тщеславную жажду власти и гордыню женщины и двух мужчин.

***

Тихо приподняв пёстрый полог над дверью, Тагавор заглянул в помещение. Полусидя, опершись спиной о подушки, Флора сама кормила малышку и что-то ласково шептала ей. Мучаясь в родах, она не спала два дня, устала от страданий и боли. Однако со стороны это было незаметно. Стоило ей взять на руки дочь, и вся её боль, тревога и страх улетучились. В этот момент ничто другое не имело значения, и Флора ни секунды не сомневалась: если бы пришлось повторить всё с самого начала для малышки, она бы это сделала. Никогда раньше прекрасное лицо Флоры не светилось такой неземной любовью. Материнской любовью. Тагавор долго сомневался сообщать ли Аминтасу о беременности Флоры или до его возвращения хранить это в тайне? Военный поход был долгим. Он затянулся на восемь месяцев. За эти месяцы, только одна короткая весть пришла от Аминтаса о победе под Анциумом и о том, что он жив. На следующий день у Флоры начались тяжёлые роды. И сейчас, держа на руках дочку, она счастливо улыбалась. Чувство любви к отцу девочки, помогло ей преодолеть пропасть разделяющую жизнь и смерть. Балансируя над ней двое суток, Флора победила. Дочка друга родилась раньше срока, потому что Флора почти не могла есть. Её постоянно тошнило. Она исхудала, стала почти прозрачной и, только глаза на осунувшемся лице светились радостью. Стойко перенося страдания тяжёлой беременности, бедняжка уверяла Тагавора, что ни о чём не жалеет, что будет счастлива рождению ребёнка и неважно сыну или дочери. И даже если Аминтас не вернётся, то он, останется с ней навсегда. Тагавор тихо опустил полог, чтобы не смутить молодую мать. Вчера с голубиной почтой прилетела весточка от жены. Катраминэ писала о грядущих событиях в Карин: «Ради спокойствия Армении Лилэйя, наверное, пойдёт на несоизмеримую жертву. Умоляю тебя, дорогой, не говори ему. Может быть, она сама это сделает, когда сочтёт нужным. Как бы нам не было жаль, не вмешивайся, оставь им право решать самим».