cantpretend

у чимина волосы-волны. запястья его пахнут цветами, они нежные такие, хрупкие, и если бы хосок мог их любить, он бы любил. пока он приносит паку шоколадные батончики, иногда с орехами, иногда со злаками. хосок звонит ему тяжелыми вечерами и ставит на громкую связь. громкий тягучий чиминов голос песней льется по маленькой комнате, его становится много. чимин рассказывает, как умеет тянуться время - растягиваться и растягиваться,- когда не разбиваешь локти и коленки. говорит, причем горделиво так, на что хосок может только улыбаться, что солнце будит его по утрам раньше, чем чона. (хосок думает, что локти чиминовы надо целовать - в красное и болючее,- и на острых коленках оставлять невесомые прикосновения губ. едва заметно, легко и быстро. чтоб чимин глаза закрывал и отворачивался от глупой-глуповой хеновой нежности). у чимина ничего не болит, сколько бы он не падал. ничего у него болеть попросту не умеет. он улыбается всегда сначала глазами, так ярко и так искренне, кажется, что в уголках его глаз собираются летние дни. хосок тянется коснуться волос, пропустить волны сквозь пальцы - чимин довольно жмурится. он ниже немного, поддайся вперед - и в хосоково плечо бы уткнулся. а оно у него честно не мягкое совсем, как и все остальное - остро твердое. (все, только внутри - тепло, которое чимин знает очень хорошо). волосы хосока влажные то ли от ливней, то ли от морей. он не звонит чимину по субботам. в субботы он позволяет себе существовать в тесноте собственной комнаты, быть крохотным и грустным. грусть заполняет его до краев, разве можно тогда звонить чимину? чтоб голос его снова заполнял всю комнату, смешивался со всем грустным и серым? волосы чимина из пресных в коралловые - такие, что смотреть больно первое время. а потом в солнечные. в кедах хосока песок, и грустит он теперь и по пятницам. так получается - тепла много, хватит на дома без батарей, а на деле-то. чиминовы коленки разбитые заживают почти, а он ковыряет все время. его бы рукам бить, напоминать о том, что остаются шрамы. у него на тыльной стороне ладони царапина, больно, наверное, когда дурацкий, нечуткий хосок за руку берет и крепко держит в своей. браслет у чимина на запястье тонкий, с ракушками, голубо белый - потяни чуть-чуть и порвется. (но хосок бы не простил себе рвать чужую тонкую память). в хосоке от щемящей расцветающей влюбленности все болит. он чимину говорит об этом по-своему, губами касаясь цветочного запястья. а чимин ослеплен ярким, знающий только то, что время важнее всего, что хосок ценит, от любви он умеет только отводить взгляд. пак говорит, что на покрывале его рассыпалась пудра, оно теперь всевозможных оттенков розового. (на самого чимина - закат, и золотом своим, которое между восемью и девятью будто бы блестит, дарит ему едва заметные веснушки). золото в чимине переливается, сияет, когда темно и очень, очень грустно. и блестит, когда никто не смотрит. золото собирается в чимине - густое и тяжелое,- и хосок бы сказал ему: (смотри, ты весь из золота), но красивое все как-то не высказывается. хосок в мягкое и цветочное целует, и его эфемерная призрачная грусть окрашивается в блекло-золотой и путается у чимина в волосах. голос у чимина все еще успокаивающий, чон звонит ему, когда больше всего нуждается в рассыпанной пудре, в радости, звенящей в голосе. и чтобы послушать чужие истории, которые приукрашенные часто или вовсе выдуманные почти целиком иногда, но верить в то, что все куда лучше, чем на первый взгляд кажется, нужно только приглядеться внимательнее, хосоку нравится. чимин поднимает глаза - солнце все еще к хосоку немного опаздывает,- и там все все хосоковы субботы и пятницы не знают грусти, только улыбки от чужого звонкого голоса.