cantpretend

Чонгук делает глубокий вдох перед тем, как заговорить. Быстро и сбивчиво, невнятно и неуверенно, чтоб слова путались и сплетались, чтобы Хосок к нему повернулся. Хосок смущенно улыбается; у него в рюкзаке - сиреневом, со значками-дельфинами, - сборники стихов(потрепанные, пахнущие духами), шоколадные батончики и сигареты. Сигареты он прячет за ухо, за его волосами - которые вьются, которые какие-то воздушно-мягкие на вид, - и не видно почти. Чонгук не видел, чтобы он курил. Чонгук делает глубокий вдох прежде, чем признаться Хосоку в любви. У старшего в рюкзаке - в модном и удобном, сиреневое кажется иногда Чонгуку темным и грустным, - рисунки смятые и блокноты, разноцветные ручки, чужие истории. У Хосока в рюкзаке солнце лучиками собирается на дне и остается навсегда теплой тканью. (У него там чужая сбивчивая, теплая, болезненная любовь). У Хосока серая рубашка с короткими рукавами. Они вместе ходят на вечерние сеансы в кино, там от старшего пахнет сладкой карамелью, Чонгуку нравится знать, что мультики интересны им почти одинаково. У Хосока рюкзак полон цветных ручек, блокнотов. Все разноцветное, яркое, все режет Чонгуку глаза. Голос хена мягкий, голос Хосока такой осторожный. Щеки старшего теплые, когда Чонгук касается их ладонями. Теплые и мягкие, и Хосок почему-то теряется и не пытается убежать. У Хосока в рюкзаке сожаления. Виноватые улыбки пахнут виноградом, челка после дождя мокрая, а уголки губ почему-то опускаются вниз. Чонгук все собирается сказать красивую правду, быстро и сбивчиво, как у него всегда получается о таком, зная, что Хосок ее свернет аккуратно, как складывает кораблики и самолеты из бумаги, с той присущей ему опрятностью, и положит куда-нибудь между сборниками. Пылится, разрываться от нежности. Или на теплое дно. В рюкзаке Хосока растекается дорогой парфюм. А пахнет лимонами - стойко, и стоит ему приоткрыть его, как аромат сочится, растекается по комнате. Любовь Чонгука лимонная и темно-желтая, пыльная и ненужная ни единому человеку в мире. Чонгук делает глубокий вдох - и почему-то это не помогает, почему-то слова не льются рекой, почему-то ничего особенного не происходит. У старшего там еще маленькие икеевские кактусы, а на нем - значки-звездочки, значки-розы. Пахнет теперь растениями, лимонами и очень бесполезной любовью. Хосок рисует людей с поднятыми носами и подбородками, с красными щеками и немного глазами. Носки у него с кошками, белые-белые. Чонгук улыбается, от хосоковых прядей пахнет закатным солнцем, и мир они видят совершенно по-разному. Чонгуков иногда сужается до старшего, который треплет по волосам, который целует в макушку, который говорит что-то про солнце, а потом голос его ломается. Хосок говорит, что по пятницам бросает курить - и все пока никак, все никак. И улыбается - челка от холодных ветров и приятных дождей вьется, а улыбка такая, что чонгукова любовь скребется и напоминает, что она есть. И к улыбке, и к грусти. Чонгук делает глубокий вдох - ему неожиданно по-детски обидно за нее, такую хорошую, такую славную, пылящуюся на теплом дне, - и мечтает о ней забыть. (Рюкзак Хосока тяжелый, как и его улыбка, щеки Чонгука - красные).