cantpretend

юнги в свете тусклых фонарей желто-песочный и уставший. в руках пакет с маленькими рыбками, которые из-за этого дурацкого света будто бы с золотой чешуей. сокджин носит ему мороженое, которое в теплые летние вечера тает нещадно, всегда ванильное. и всегда очень заботливо улыбается и треплет юнги по волосам. сейчас они мятные, а корни темные. рассеянную тусклую улыбку юнги прячет, когда отворачивается от хена. о юнги в памяти сокджина остается немного - вот все в нем золотое от рыбок, вот немного тусклое от фонарей. поэтому понимать он его не может, ровно как не способен слушать. зато может стабильно приходит с пакетом, где будет обязательно ванильное мороженое, и идеальная система - выглаженные рубашки, идеально уложенные волосы, весь сокджин сам - собранное и аккуратное. система дает маленькие незначительные сбои каждый раз, когда от юнги пахнет апельсиновым соком, когда он кивает в знак благодарности, когда улыбается, думая, что улыбка его потеряется и растает в темноте. давно сокджин гладил рубашки юнги, те, которые в клетку, а любить его у младшего получалось откровенно плохо. подходил со спины, садился близко-близко и головой утыкался между лопаток. сокджин вздрагивал, - и юнги слышал, как внутри старшего что-то вечно трескалось, - и никогда не отодвигался. со своей резкой болезненной любовью юнги не знал, что и делать. вот любовь сокджина всегда была такой - с ванильным мороженым, с мягкой улыбкой. (но все в джине - сломанное, мягкое, пастельно-розовое, - юнги не помнит, как не любить). юнги о сокджине тоже помнит не особо много - все в квартире старшего разложено по полочкам, там все чисто, опрятно. в этом весь сокджин - бессердечный и очень аккуратный. дома он в белых чистых носках, вежливо предлагает юнги тапочки и кофе. (ну, твой любимый, горький и безвкусный совершенно). стены у джина древесно-коричневые, вся квартира утопает в одноцветном и спокойном, только вот юнги со своими мятными волосами почему-то все равно кажется на пол тона светлее, является самым ярким пятном, будто вырванный из другой книги, фильма, из другого мира, измерения. будто юнги с квартирой старшего(и самим джином)из совершенно разных вселенных. юнги принимает мороженое, которое ему нравится, особенно когда в комнате потом пахнет ванилью и сокджиновой заботой, ему даже становится куда легче - сокджин о нем думает сейчас больше, чем тогда, когда ночи они делили на двоих и все казалось таким зыбким и хрупким, таким неаккуратным и неподходящим ни одному из них. (но правильным). но сокджин сказал: - хорошо, что ты понимаешь, какие мы в самом деле разные, - и юнги посмотрел на него иначе. они существовали на холодных скамейках, вечно позволяли кофе остывать, и где-то - между одиннадцатью и двенадцатью, когда темно очень и все еще громко, куда громче, чем юнги нравится - целовались. у сокджина мягкие волосы, и улыбка - улыбка у него такая, что у юнги застывают в горле слова - которые не зимние вовсе, не его вовсе. куда красивее, куда важнее. (юнги разве может себе такие слова позволить. ни тогда, ни сейчас). в юнги свет становится сильнее к вечеру, как в поездах, как в общественном транспорте. на часах, которые спешат на несколько минут, вечно, вечно куда-то спешат, а юнги всегда об этом забывает, больше двенадцати - почти час ночи. им пора в разные концы города, им пора дальше от друг друга, им уже надо мерзнуть по-отдельности, им уже пора прекращать, расставаться, а они все еще почему-то на холодных дурацких скамейках. голос у сокджина глухой, а глаза - глаза блестят. блеском, которого юнги не знает. когда юнги поворачивается спиной, сокджин вглядывается в чужую мятую рубашку, смотрит, как младший немного сутулится и опускает голову вниз. рыбки оказываются вовсе не золотыми.