cantpretend

Юнги, когда они встречаются, сразу же питает к Хосоку самые что ни на есть тёплые чувства. Иногда людям же нравится кто-то с первого взгляда? Иногда мы чувствуем что-то лишь через сто встреч — но порой эти тёплые чувства сваливаются на голову в первую встречу. Наверное, Юнги просто чувствует себя спокойно. Хосок улыбается, рассеянно и потерянно, потому что не может узнать лицо Юнги, но всё равно подходит ближе. Может, ему Юнги тоже с первого взгляда понравился. Он говорит «привет», но это звучит о-о-очень неуверенно. Он садится рядом, достаёт клубничное молоко и ручку с листами. — Привет, — говорит Юнги в ответ. Сегодня первый день апреля. Сегодня Хосок перевёлся на факультет Юнги (технически — чуть раньше), сегодня зацвела вишня, сегодня обещали дождь к четырём. А, может, Хосок просто сразу располагает его к себе. Просто так. Может, для тёплых чувств не нужны объяснения, и они просто есть, в любой день и в любой час, и они для Юнги как море, которое видишь спустя долгое расставание с ним. Он их тоже едва узнаёт. У них долгая перемена, и Хосок рассказывает, что очень долго искал аудиторию. — Я долго буду теряться, — говорит он. — Я всегда долго привыкаю к таким большим пространствам. Но он ни о чём не жалеет. Хосок быстро подвигает пакетик молока к Юнги; — Не люблю клубничное. Но так нервничал, что взял его вместо бананового. Так что это тебе, Юнги хён, — вау, Юнги даже представился. В аудитории пахнет вишней с улицы. Пахнет клубничным молоком из открытого пакета. Пахнет акварелью от Хосока. Тому приятно столкнуться с чем-то новым. Он всегда открыт к этому новому, и оно всегда его будоражит. Сейчас он приятно волнуется, разговаривая с Юнги, и всё кажется ему чудесным. Юнги слушает Хосока внимательно. Сам он бы со своего второго курса не перевёлся бы, даже если бы с предметами ему повезло меньше; Во-первых, он немного боится. Во-вторых, во всём находит пользу. Хосок же говорит, что ни о чём не жалеет, и это правда. Ни о приторно сладком молоке, ни о потерянном годе. И вообще, что такое потерянный год? Разве время может теряться? Юнги бы сказал, что конечно, может, но Хосок — у него внутри твердая убежденность в том, что жизнь его складывается так, как надо. Апрель уже медленно подходит к концу к тому времени, когда улыбка Хосока больше не неуверенная. Теперь в его голосе звенят колокольчики, и васильки, и лазурный цвет. Пахнет от него чем-то сладким, будто мармелад, и молочные коктейли, и растворённый в чае сахар. Апрель то весь в красках, то совсем бесцветный. Хосок такой же — секунду он яркий, и секунду он рассвет, зато потом он чёрно-белый, и тёмно-синий. Снова море, когда там дождь, и зимнее утро. В апреле окна в аудитории не закрываются, хоть там и постоянно дождит, и они вдвоём остаются на больших переменах. Хосок говорит тихо, и говорит тепло, и пахнет от него зимой и морем. Юнги путает его голос с дождём, отныне в его сознании они навсегда становятся единым целым. Хосок говорит о своих новых браслетах и с гордостью показывает подсолнухи на запястьях. Юнги улыбается, ещё не осознавая ценности момента, и осторожно перебирает тонкие верёвки. Ещё они говорят о музыке, Юнги открывает ему самые грустные песни из своего плейлиста. Отовсюду уже слышатся голоса. И из всех них ещё выделяется тот, похожий на дождь, и Юнги смотрит на чужие браслеты даже после того, как пара начинается и Хосок отворачивается. Хосок взгляда не замечает, слишком занятый своими мыслями — надеждами, что так будет ещё долго. Ему почему-то хочется зацепиться за Юнги; ему хочется, чтобы их пути не разошлись, и чтобы они никогда не переставали говорить, и не разбежались, и чтобы не стали вдруг друг для друга пресными. Юнги снова осторожно касается браслета. Может, теперь они боятся одного. *** Летом всё становится пугающе ярким. И подсолнухи, и печенье, и кудряшки Хосока внезапно кажутся Юнги важными. Может, это из-за привязанности всё играет роль. Может, в этом и соль чувств — маленькие вещи становятся больше, простые — значимыми. Всё отныне замирает в цвете. Всё жёлтое в этом июне, и после сессии Хосок собирается предложить Юнги купить билеты куда-нибудь. И ещё можно сходить в кино на самый ранний сеанс. И в августе будет дождить так же, как и сегодня, и в начале сентября они в первый же день опоздают на учёбу потому, что зайдут за лимонадами. Они ждут автобус Хосока на остановке, когда Юнги говорит, что ему тяжело. Хосок оборачивается; его автобус уже подъезжает к остановке, и он уйдёт, даже если ему и не хочется. — Мне нравятся твои браслеты. И печенье у тебя вкусное. И даже дурацкое клубничное молоко… Больше не дурацкое. Хосок понимающе улыбается. Это для Юнги каждая привязанность всегда как снег на голову, а для Хосока — привычное дело. Юнги сейчас говорит о вещах, о которых раньше Хосок не думал. Раньше они тоже были неважными. — Не усложняй то, что заведомо просто, — говорит Хосок. Автобус останавливается, и его улыбка становится мягче. — Я думаю, что мы встретились тогда, когда оба нуждались в этом острее всего. Юнги эти слова успокаивают. Он даже хочет сказать что-то в ответ, да хотя бы то, что тоже в это верит — лишь потому, что из уст Хосока это звучит как истина в последней инстанции. Но передумывает и просто кивает. На Хосока это действует сильнее всех слов. Он добавляет, уже куда тише: — Ты, главное, больше ничего никогда не бойся. И звучит это обнадеживающе. Когда Хосок садится в полупустой автобус, он всё ещё смотрит на Юнги. Улыбка становится виноватой. Юнги, однако, не обижается ни на что. Он прячется под крышу остановки, когда накрапывает дождь, и думает — вот оно, идеальное время, чтобы любить.