cantpretend

Звёзды в марте всегда падали после полуночи. В те ночи, когда в газетах писали, что сегодня можно будет загадывать самые сокровенные желания, Хосок приходил к Тэхёну со своей весенней прохладой, со своей звенящей пустотой и ранним маем в сердце. Тот устраивался у него под боком и ждал. Он не мог не любить звёзд, как не мог не любить Хосока. Тёплой, щемящей любовью, которая между ними электризовалась в воздухе, от которой можно было отмахиваться брошюрами, газетами и бумагой, как от духоты. Любовь была простой и очень тёплой — оттого Тэхен, наверное, и редко мерз, и редко закрывал окна. Хосок знал о звёздах все, он мог назвать все созвездия, о которых Тэхен спрашивал, и мог часами читать младшему звёздные стихи и сказки. Единственное, что Хосок ненавидел и с чем никогда справиться не мог — красные тэхёновы глаза. Он никогда не умел успокаивать и со словами всегда плохо ладил, если только это не стихи, сказки или научные термины. Тэхён, со своими сиреневыми волосами, колючим салатовым свитером, серым мягким кардиганом и пледом на коленях, выглядел иногда так разбито, а у Хосока не было ничего, кроме: — Ну, Тэхёни, не плачь. Не хватало еще плакать из-за звезд. А Тэхен только из-за них и плакал — больше в его жизни не было ничего грустного, ничего падающего и ничего угасающего. Ему хватало, что Хосок смущённо улыбался и успокаивающе гладил его по спине — в конце концов, Тэхен тоже никогда не любил слова. Мартовские звёзды для Тэхена были самыми-самыми любимыми. Говорят, в больших городах все ждут августовских, мучительно ярких, и это самая настоящая роскошь смотреть на них в конце лета, а Тэхён перед мартом считал дни и сам рисовал календари. У него всегда была тысяча желаний, чтобы загадать на падающие звезды, и Хосок всё время молчал, что в научных умных книгах пишут, что мы видим их слишком, слишком поздно. Не говорить же Тэхёну, что желания его могут не сбыться — слишком уж сильно и охотно он верит в обратное. Слишком уж сильная эта вера — и отчаянная. Зачем разбивать его сердце? От Хосока пахло мартовскими звёздами и тёплым маём. Всем, что любил младший. Тэхён смотрел на него, будто их разделяли десятки лет, не меньше, и так, словно всю свою жизнь он только и делал, что ждал весны. У старшего светлая рубашка и румяные щёки. Желания Тэхена делались серебряными, как месяцы с картинок, и, когда звёзды падали, иногда он смотрел на Хосока. Загадывал, наверное, им всегда быть вместе и никогда не расставаться. Шторы в комнате Тэхена были расшиты золотыми нитками — в темноте светились. Хосок улыбался младшему через всю свою грусть по падающим звездам и всегда ласково, мягко-мягко произносил его имя. В этом имени для него звенели и майские теплые дни, и вечно яркие звезды. Ночи пахли теплотой и лимонными деревьями (они посадили в комнате Тэхёна их вместе). Во снах Тэхёна всегда штормило, Хосок это знал лучше всех звезд — и все-таки никогда он не оставался рядом. Они с Хосоком смотрели, как падают звезды, когда в чужих окнах гас свет. Волосы Тэхена пахли яблочным соком, были мягкими, а сиреневый уже вымывался. Он привычно наваливался на старшего, позволяя тому прятать собственные влажные глаза за его спиной. Волосы Хосока — середина осени — теряли своё золото. Тэхен завороженно и неверяще касался медовых прядей. В имени Хосока — падающие звезды, яблочные тёплые вечера. Тэхён, когда в его комнате догорала последняя лампочка, и из света оставались только гирлянды да ночники, всегда вспоминал старшего и хотел, чтобы тот пришел. Летом звёзд совсем было не видно. На Хосоке была клетчатая рубашка, у него была газированная вода в руках — лимонная и очень вкусная. Звёзды, конечно, ничего не меняли между ними. Они просто были — как пряди Тэхёна всегда были светлыми, а улыбки Хосока — ласковыми. Перед июлем Тэхёну снится Хосок в старой джинсовке. Улыбающийся, близкий, касающийся губами плеча. От Хосока пахнет набережной. Тэхён не может говорить с ним о снах. О звёздах — всегда пожалуйста, но до снов их чувствам ещё расти и крепчать. Пока они застряли — Хосок остаётся на ночь, потому что это лучшее, что он может сделать, и одновременно это так страшно, но он всё ещё ничего не смыслит в любви, а Тэхён утром помнит, что ему снилось. Ему не хочется делиться — обременять Хосока плохими снами или тревожными моментами. Ему эгоистично надо, чтобы тот понимал его без слов и говорил, что не надо ничего бояться. Говорил: — Я в тебя верю. И всё вдруг волшебным образом казалось проще. А пока Хосок чувствует себя странно, когда задерживается утром. Чувствует себя дождём в среду, грозой, когда прогнозы обещали ясный день и палящем солнцем июля. Всё вместе, ни больше, ни меньше. Как будто Тэхёну лучше без него, хотя на самом деле это, конечно, не так. В нём самом и дождь, и солнце, и несбыточные мечты о самой середине недели. Свет Хосока как свет флуоресцентных ламп — то красный, то неоновый. Он наклоняется, чтобы поцеловать младшего в лоб. Медленно и тихо, и чтобы тот не успел потянуться за сухой нежданной нежностью. Если Тэхён — это всегда навстречу, то Хосок — это бесконечные шаги назад.