Пластмассовая жизнь

— Да почему ты не можешь понять?! — он стукнул рукой по стол так, что с него свалилась чашка. Осколки голубого фарфора разлетелись по кабинету, наполняя дребезжащим звоном комнату, что на мгновение погрузилась в тишину. — Ненавижу, — пробормотал Гилберт себе под нос, сжав кулаки и стараясь дышать чуть глубже, чтобы не накричать на него в очередной раз. Дверь хлопнула — он вышел из комнаты и практически бесшумно зашагал по коридору, всё ещё пытаясь ровным дыханием заглушить крики отца, оставшегося за тяжёлой дверью мрачного кабинета. — Чёрт! — оказавшись в своей комнате, Гилберт бессильно опустился на пол, зарывшись руками в волосы и зажмурив глаза. — Чёрт, чёрт, чёрт! Ежедневные ссоры, ставшие постоянным спутником их диалогов, сильно давили на психику, выбивали из привычной колеи. Ему казалось, что здесь что-то не так, что-то неправильно в этой странной жизни. Каждый день просыпаться в огромной комнате, замечая, что со стен на тебя смотрят десятки глаз. Мёртвых глаз. Всё это портреты, нарисованные им, портреты, нарисованные обычным карандашом, но от этого не менее реалистичные. Он был лучшим в своей художественной школе, откуда ранее выходили художники, что сейчас зарабатывают миллионы за свои работы. Ему говорили, что он лучший, что он лучше их. Его портреты были великолепны. Люди, изображенные на белых листах, были слишком настоящими, но всё же до ужаса мёртвыми. Как бы он не старался, сколько бы времени не проводил над белой бумагой, какие бы карандаши он не использовал, люди оставались мёртвыми. Каждый день выходить из огромного трёхэтажного дома, где живут всего два человека. Постоянно видеть лица таких же богатых и зажравшихся в своём богатстве соседей. Всё это было так ужасно. Просыпаться в мёртвом доме в окружении мёртвых глаз, есть посреди четырёх мёртвых стен, выходить из дома, попадая на мёртвую улицу, где находятся десятки таких же мёртвых домов, в которых живут люди, чьи глаза до той же степени мертвы, что и глаза на его портретах. — Чёрт! — кричал его разум. Что-то определённо неправильно. Неправильно, неправильно, неправильно. Здесь неправильно всё. Эти стены, эти люди, эти портреты, эти глаза. Мёртвые глаза. — Чёрт! — деревянная рамка с одним из портретов полетела на пол. Стекло разбилось. Второй, третий, четвёртый, пятый — один за другим, они все оказались на полу. Неправильно. Так быть не должно. Всё было слишком однообразно, всё это было таким чужим, таким далёким. Всё это не его. Не его комната, не его дом, не его соседи. Не его мир. Не его шкаф, не его стол, не его кровать. Не его мысли. Не его портреты, не его карандаши, не его стены. Не его жизнь. Здесь всё не его, всё слишком далёкое, чужое. Нереальное. Старенькая акустическая гитара нашлась за шкафом. В дополнительный карман чехла полетели два блокнота, тетрадь, альбом, пенал и деньги на первое время. А что дальше? А дальше бежать. Бежать, куда глаза глядят, и, желательно, как можно дальше от этой пластмассовой жизни, которую уже давно поглотило потребительство. Уже завтра его будут искать. Уже завтра его здесь не будет. — Значит, Даллас, — он усмехнулся сам себе, сжав в кулаке билет на поезд. Через пятнадцать минут всё изменится, всё будет по-другому.

____________

— Привет, — войдя, поздоровался с ним его сосед по купе. — Меня зовут Альфред, а ты..? — Гилберт, — почти на автомате ответил он, даже не развернувшись к собеседнику. — Что делаешь? — одного приветствия этому типу явно было мало. — Ничего, что могло бы тебя заинтересовать, — вздохнул Байльшмидт, сосредоточенно выводя на бумаге очередной штрих. Это был самый обычный пейзаж: деревья, растущие по периметру речки. Карандаш и был простым, но у деревьев была слишком зелёная листва, а речка была через чур уж чистой. Они все были слишком живыми для этого мира, который просто идеально сочетается с мёртвыми глазами на его портретах. Такого не бывает. — Ясно, — Альфред, поняв, что разговора завести не получится, разочарованно опустился на свою койку. — Эй, — Гилберт резко обернулся к нему. — А ты бы хотел, чтобы я тебя нарисовал? — Что? — американец недоверчиво прищурился. — А ты умеешь? — Не попробуешь — не узнаешь, — ухмыльнулся он, открывая новую страничку в альбоме. — Так что? — Давай, — Альфред уселся поудобнее и улыбнулся широкой белозубой улыбкой. — Держи, — через двадцать минут Гилберт уже протягивал ему лист с законченным портретом. — Спасибо, — сведя брови к переносице, американец придирчиво рассматривал рисунок. — Ты отлично рисуешь! — вдруг воскликнул он.— Знаешь, когда-нибудь я тебе обязательно помогу! Герои всегда выполняют свои обещания! — А ты герой? — Байльшмидт изумлённо приподнял бровь. — И какой же? — Мне нравится Капитан Америка, — с самым серьёзным видом начал повествование собеседник. — Я ещё в детстве, когда только узнал о Первом Мстителе, решил, что когда вырасту, обязательно стану таким же, как и он. Я собрал все комиксы, где он хотя бы упоминался. — Да ты просто фанатеешь от комиксов и всё, — абсолютно уверенно кивнул Гилберт. — Неправда! — с самым оскорблённым видом возмутился Джонс. — Самая наичистейшая. — Нет! — Да. — Вот увидишь, когда-нибудь я обязательно тебе помогу, и тогда ты поверишь в то, что я настоящий Герой! — Жду с нетерпением, — немец усмехнулся, начиная набрасывать на бумагу силуэт очередного дерева. — Слушай, — вдруг очень тихо начал американец. — А ведь у тебя действительно талант. Я-то на рисунке как живой получился. Пообещай мне, что никогда не бросишь рисовать. «Как живой» — Обещаю, — вздохнул он. «Научиться рисовать живых людей» — А ещё я впервые в жизни вижу альбиноса. — А ещё тебе незнакомо чувство такта. — Что? — Спокойной ночи, — Гилберт откинулся на койку, сделав вид, что уснул и услышав напоследок разочарованный вздох соседа.

____________

Сидеть и рисовать, да ещё и зарабатывать по пять долларов за портрет случайного человека, что наткнулся на самого обычного художника, изо дня в день сидящего на площади и, не смотря на приближающуюся зиму, рисующего всех желающих — разве не это счастье? Наверное, для обычных художников — да, но ведь Гилберт не был обычным. Не был, хотя бы потому, что он вырос в богатой семье, он не был обычным, потому что… потому что… А, чёрт его знает — почему! Не был, и всё тут! А потом ночами напролёт играть на гитаре и петь по кругу несколько заученных песен на тёмной улице тихого города, но уже не ради того, чтобы получит несколько лишних купюр, а просто ради себя. Дома был отец, который не позволял ему играть, считая это глупейшим из всех возможных занятий. А ещё отец считал глупым рисование, хоть Гилберт и не видел своего существования без карандаша. Каждый раз смотря назад, вперёд, вокруг — без разницы — везде одно и то же — он видел, что мир неживой, бумажный. А чтобы придать жизни мёртвому цвету истлевшей земли — белому — надо было добавить в него цвет жизни, плодородия — чёрный. Гилберт не смыслил своей жизни без карандаша. Но этот день явно не задался. С утра шёл дождь. Мелкий, частый, противный. Ладно, если бы это был снег — конец ноября всё-таки — так нет же, дождь, уже и не порисуешь. А к вечеру мелкий моросящий дождик, что шёл весь день, превратился в самый настоящий ливень. Холодный, чёрт возьми, ливень. Гилберт весь продрог. Заледеневшими пальцами труднее перебирать струны и прыгать с лада на лад, а ещё не очень-то сильно хотелось мочить гитару, а после с грустью смотреть на рвущиеся струны и заржавевшие у основания колки. Оставалось сидеть на старой скамье, что была сделана давно из уже тогда прогнивших досок. Оставалось смотреть в небо, откуда летят крупные капли бесконечного дождя, и тихо вздыхать, моля о помощи у Высших сил. — У тебя шея не затекла, так долго вверх смотреть? Он резко обернулся, увидев, что рядом с ним сидит девушка в уродливой мешковатой кофте на замке с капюшоном, что был наспех накинут на мокрую голову. И когда она только успела появиться? — Подкатить пытаешься? — ухмыльнувшись, он придвинулся к ней. — Нет, — она отвела взгляд в сторону. — Просто так. Ты тут каждый день сидишь, рисуешь и почему-то дико этим бесишь. — Откровенность, — прокомментировал эту фразу он. — Почему ты здесь сидишь? Холодно же. Байльшмидт только сейчас заметил её акцент — не то чтобы режущий слух, но заметный. — У меня нет дома. — Что, совсем-совсем нет? — она прищурилась. — Нет, есть, — он развёл руки в стороны, очерчивая большой круг. — Вот такой огромный, но я оттуда ушёл. — Почему? Разве плохо жить в достатке? — Смотря в каком и кому, мне вот жить на улице пока что нравится намного больше, — Гилберт глубоко вздохнул, придвинувшись ещё чуть ближе к ней. — Ты никогда не замечала, что все вокруг тебя сошли с ума? Они вроде как живут, смеются, плачут, разговаривают, а глаза мёртвые. Даже у детей. Как будто наступил зомби апокалипсис, а нас не предупредили. — Конечно, замечала. Все люди замечают это. Только вот многие всегда воспринимали это как должное. Ты никогда не думал, что ты один из них? — Думал, — он опустил голову. — Думаю об этом сейчас и от этого становится жутко. — Тогда успокойся. Зомби никогда не поймёт, что он зомби. Он даже не подумает об этом. — А что тогда делать? Как с этим бороться? Как остановить этот самый апокалипсис? — вопросы, вопросы, вопросы. Очень много вопросов, что скопились у него в голове за последнее время. Он ведь должен их кому-нибудь задать, да? — Никак, — она попыталась зажечь сигарету, которую достала из кармана секундой ранее, но та уже успела пропитаться дождевой водой. — Ну, как мне кажется. Апокалипсисом всё происходящее всё же не является, и люди живут так, как им самим нравится, и мне кажется глупой инициатива попытаться склонить всех к нашей точке зрения, тем более, что она может оказаться неправильной. Но мы можем побороться за своё счастье, найти единомышленников и другим людям показать, что они не одни. — Значит, бороться? — Да, — она кивнула, поднявшись на ноги. — Бороться до последней капли серого вещества в твоей голове. Он видел, как она исчезает за поворотом, и ещё долго смотрел её вслед. Если бороться — то до конца. Он должен одержать победу.

____________

Пел что-то, уже не задумываясь о смысле этих строк, на автомате играл знакомые мелодии и думал. О той девушке, о борьбе, о способах этой борьбы. Так могло бы продолжаться ещё пару часов, если бы не голос, выдернувший его из этой мантры. — Привет, — к нему, широко улыбаясь, подошёл смуглый парень. — Поёшь ты, конечно, не очень, а вот играешь круто. — Эй, — Гилберту показалось необходимым возмутиться. — Извини, не с того начал, — его улыбка приобрела виноватые очертания. — Вчера Аня рассказала нам о тебе, — начал он. — Аня? Это та девушка, рассуждающая о смысле жизни? — Да, это определённо была она, — он рассмеялся. — Меня зовут Антонио и я хотел предложить тебе стать нашим басистом. Ты ведь не против? — Гилберт, — усмехнувшись, немец протянул руку. — Думаю, мы сработаемся.