Пластмассовая жизнь

— Итак, — она поставила перед ним две пластиковые баночки. — У нас есть два йогурта. Один клубничный, а другой шоколадный, и именно его съем я, а клубничный тебе. — Почему? — Гилберт обхватил ладонью коричневую баночку. — Я, может, тоже шоколадный хочу. — Меня тошнит от клубники, — фыркнув, она выдернула йогурт из его руки и ушла к Франсу, сидящему за водительским сиденьем фургона, который они угнали пару дней назад. — Ну что же, друг, — Байльшмидт взял свой завтрак. — Она нас явно недолюбливает. Он здесь уже три дня, и за это время он понял только то, что компания эта довольно весёлая, если, конечно, не брать в расчёт равнодушие, с которым Анна относилась к нему. Когда он попытался с ней заговорить, она сразу намекнула на то, что он по-прежнему её бесит. Ну как намекнула? Прямо, в лоб, с громким «Отстань». А ещё она так и не сняла капюшона своей кофты. Она действительно уродлива. Болотно-зелёная бесформенная вещь, которая лишит всякого желания любого парня. На девушку, которая наденет подобное, вообще никто не посмотрит. Особенно Гилберт. Вообще. Ни за что. Никогда. Но внимание обратить заставило то обстоятельство, из-за которого они вместе едут в никуда — им неоткуда ехать. Такая общая беда — ни он, ни она ещё не нашли своего места в жизни, так почему бы не посветить её музыке, или, как позже выразилась Анна — ночи, дороге и року? Интересно, а почему она не хочет снять капюшон? Гилберт даже спросил об этом у Антонио, а тот ответил, что она просто боится того, что её сочтут мутанткой. Мол, у неё комплекс такой лет с двенадцати, с тех пор, как она начала обращать внимание на свою внешность. Но это объяснение послужило толчком к рождению ещё нескольких вопросов: почему мутантка? У неё какое-нибудь родимое пятно? Но ведь Гилберт видел её лицо и ничего подобного там не было. Но тогда что? Что бы там ни было — без разницы. За это время Гилберт понял только две вещи: во-первый: она странная. Нет, правда, таких чокнутых он ещё не разу не видел. Встречаясь с ним взглядом, спешит уставиться в пол, как люди с конечной стадией заниженной самооценки. Но, при всём при этом, она всегда стоит на своём, утверждая, что большинство вокруг неё мыслит неправильно, точнее, не мыслит вообще. А люди с заниженной самооценкой, как правило, готовы сделать всё, чтобы только стать как все, ведь критически мыслить и идти против всех — очень сложно. Человек, чье мнение не сходится с мнением большинства, ощущает дискомфорт, потому что мозг воспринимает его несогласие как ошибку. Чтобы суметь пойти против общества, нужно суметь пойти против себя, что, несомненно, сделать гораздо сложнее. Ну и, собственно, второе: она его привлекала. Наверное, не как девушка, а как диковинный зверёк, которого нашёл опытный зоолог. Странная, чужая, не такая как все. Не от мира сего. Анна резко выделялась из толпы своим мышлением, своим характером, своим поведением. Никакой учтивости и ненужной обходительности, если ей что-то нужно — она это достанет, наплевав на все мечты, желания и цели людей вокруг неё. Единственный человек, к чьим желаниям она относится также, как и к своим — это Антонио. Может быть под это определение подходит и Франциск, но вот Гилберта для неё определённо не существовало. Он — пустышка и всего лишь человек, через которого она перешагнёт, если ей это будет нужно. Он это понимал, и от этого Анна начинала только больше интересовать его. К нему никто и никогда так не относился. Никто. И она тоже будет думать о нём не как о грязной шавке, а как о человеке, равном ей. И, возможно, даже выше, чем она сама. Он заставит. Но, что бы он не думал, она всё ещё интересовала его. А чтобы приблизиться к девушке хотя бы немного, надо было хотя бы знать как она выглядит, а Гилберт только мельком видел её лицо. И это ещё один минус кофты: он не мог увидеть её фигуры. Байльшмидт совсем не знал как она выглядит. Вроде бы даже полная, но пальцы длинные и тонкие, и кожа бледная. Пожалуй, по бледности могла бы посоревноваться с ним, Гилбертом, альбиносом. Байльшмидт старался изучить её как можно подробнее. Почему ест только йогурты? Ведь была нормальная еда. Франциск готовит круче шеф-поваров многих ресторанов — в этом Гилберт уже убедился. Но Анна даже не притрагивается к его еде, в отличие от самого Гилберта, Антонио, или того же Франса. Так почему йогурты? Если посмотреть под другим углом, то еда Бонфуа не была слишком калорийной, но и диетолог бы её не прописал. Так что? Худеет? Но ведь она вовсе не похожа на девушку, которой есть дело до своей внешности, взять хотя бы ту же кофту. Она просто ужасна! Гилберт был готов повторять это без умолку. Так почему же всё-таки йогурт? Вот уж точно женщина-загадка. Вздохнув, он откинул пустую баночку в сторону. Когда-нибудь да приберутся, но это будет однозначно не сейчас.

____________

Звон колокольчика растворился в мелодиях песен очередного попсового исполнителя. Гилберт оглядел помещение, куда сам только что вошёл — небольшой зал, стены которого были украшены картинами в современных художественных стилях. Не искусство — чушь собачья. Гилберт не признавал этих псевдо-художников. Как вообще можно было рисовать, продавать, или покупать это? Выбирать не приходилось. Он сел за единственный свободный столик — кафе явно пользовалось популярностью. К нему тут же подбежала шустрая официантка в зелёной униформе. — Будете что-нибудь заказывать? — дежурно улыбнувшись, она приготовила маленький блокнотик и простой карандаш. — Можно горячего шоколада? — Можно, — она что-то быстро записала на потрёпанный листок. — Что-нибудь ещё? — Нет, спасибо. Я бы только хотел попросить, чтобы в моём горячем шоколаде присутствовал шоколад. Надеюсь, что это требование выполнимо и не будет требовать дополнительной оплаты. Гилберт сказал это просто, ради интереса, и ему с трудом удалось сдержать смешок, видя, как на мгновение улыбка официантки сменяется поджатыми губами. — Хорошо. Ничего невыполнимого, — круто развернувшись, она отправилась за заказом. Его горячий шоколад должен оказаться более настоящим, чем та же официантка, выполняющая свою работу почти на автомате, или посетители этого кафе, что фальшиво улыбались друг другу, или просто смотрели в экраны гаджетов. В кафе был беспарольный Wi-Fi. Тёмный напиток контрастировал с белоснежной стеклянной чашкой, чего не скажешь о его ладонях, на фоне которых та же чашка почти не выделялась. Его болезнь, его уникальность, его проклятье. Он не мог наслаждаться летом наравне с остальными. Его время года — зима. Он сам — зима. И эта странная зависть к Антонио. Такому солнечному, загорелому Антонио, который сам был солнцем, грея всех своей улыбкой и простодушием. Гилберт ненавидел лето за то, что оно не могло доставить ему радости. Гилберт ненавидел зиму, такую мерзкую серо-чёрную слепящую белизной зиму, такую же белую, как чашка в его руках, как эти самые руки. Гилберт сам был зимой. Гилберт сам себя ненавидел. За своё лицемерие, за свою дерзость, за то, что он изначально чувствовал себя выше остальных. Гилберт ненавидел себя за всё и ничего не мог с этим поделать. — Чёрт! — чашка полетела на пол. По белой плитке растеклась тёмная жидкость. Пять долларов на столик, краткое «Сдачи не надо», и вновь бежать. Из кафе, где такая белая плитка, и такие белые чашки, как зима, что с каждым днём всё ближе и ближе. Бежать прочь отсюда, прочь от своей ненависти, от своих мыслей, от себя. Так сколько же он ещё будет бежать? Дверь вновь распахнулась, опять звякнул колокольчик, девушка опустилась за тот же самый столик. Капюшон зелёной кофты слетел с растрёпанной светлой головы. К столику подбежала всё та же официантка. — Мне кофе, — абсолютно спокойно оповестила её Анна, не дожидаясь вопроса. — Самого крепкого, что здесь возможен. И пепельницу. Круглую. Меня бесят углы. Официантка вздохнула — слишком много чудаков на один день.

____________

— Извините, мы закрываемся, — оповестила Брагинскую официантка. Уже другая. — Хорошо, — Анна поднялась из-за стола, со скрипом отодвинув стул. — Сколько с меня? — Вы заказали только кофе, — девушка переступила с ноги на ногу. — С Вас два доллара. — Держи, — Анна вручила ей купюру и, накинув капюшон обратно на голову, выбежала на улицу. Двадцать пятое ноября закончится через пару часов. Так где же снег? Брагинская села на скамейку, поджав под себя ноги, и плевать на все правила приличия. А что если снег так и не выпадет? Будет ли эта зима зимой? Анне так не казалось. Она считала, что зима без снега — не зима вовсе. Люди вокруг спешат куда-то, торопятся, и, наверное, сами не знают, куда идут, не знают, для чего. А вот Аня знала, что они торопятся потерять свою жизнь, делая то, что им не нравится и не замечая, как мимо летят дни, года. Она это знала, потому что сама была такой. И зима эта будет такой же ненастоящей серой и унылой, как все эти спешащие люди. Уж пусть лучше будет слепить белизной своего превосходства, подобно Гилберту… А при чём тут вообще Гилберт? Брагинская достала очередную сигарету и подожгла её дешёвой зажигалкой. Она курила постоянно — в последнее время, правда, чуть реже, но это определённо надо было прекращать. Прищурив глаза, Аня наблюдала, как кто-то идёт вдоль парка, где и стояла та самая лавочка. Этот кто-то идёт быстро, отстукивая каблуком туфель каждый шаг, быстро, в такт её от чего-то заходящемуся сердцу. И ведь бьётся же, не смотря ни на что. Как бы кто не заставил опустить руки и её сердце. Бычок от сигареты уже откинут в сторону, а она всё наблюдала, как кто-то идёт, пока один из сотен людей остановился перед ней. — Ma cherie, где ты пропадаешь? — раздался бархатистый голос. — Мы все тебя обыскались. — Франс? — она резко раскрыла глаза. — Ты уснула? Ну надо же. — Нет, — она поднялась на ноги. — То есть почти, но нет. — Аннет, а ты обрадуешься, если узнаешь, что я достал музыкальные инструменты? — Правда? — она недоверчиво уставилась на него. — Франс, ты лучший! — Только чур я буду ударником, — он взял её за руку. — А теперь пойдём быстрее, время за полночь, Тони беспокоится.

____________

Завтра они должны будут впервые выйти на сцену в качестве участников рок-фестиваля, на который их записала Анна. Всего лишь одна репетиция, да и та не слишком удачная, но она сказала, что, даже если они провалятся, их цель не изменится, и у них ещё будут шансы. Главное — не потерять завтрашний. А сегодня они ночевали в гостиничном номере с рваными обоями и грязными кроватями. Гилберт сидел на проеденном клещами диване и, уставившись в нотную тетрадь, учил соло, которое должен был сыграть Антонио. Просто учил, от нечего делать. — Эй, — слегка хрипловатый голос сотряс почти мёртвую тишину, что до этого нарушалась только шелестом бумаги. — Ты мою расчёску не видел? Сделав пару шагов, девушка остановилась перед ним. — Анна? — прищурившись, переспросил он, разглядывая растрёпанные светлые волосы, с которых капала вода, и синюю футболку Антонио, что мешком висела на худощавом теле. — Нет, блин, нечисть, — она фыркнула. — А ты смелая, — Гилберт хмыкнул. — Я бы ни за что не решился помыться в общественном душе. — Мне без разницы, где заниматься личной гигиеной. Так что насчёт расчёски? — Не знаю, не видел, — Байльшмидт вновь углубился в расшифровку нотных знаков. Анна присела рядом с ним и уставилась в стену, напевая себе под нос незатейливую мелодию. Гилберт резко развернулся к ней, пытаясь что-то рассмотреть, но, судя по всему, не нашёл ничего, что хотел бы увидеть. Так почему же она носит капюшон? — Чего? — она взглянула на него, а Гилберт всё ещё пытался найти хотя бы один недостаток, или малейшую деталь, которая может отличать её от обычной девушки. Вот тонкие бледные губы, острый подбородок, вздёрнутый носик — всё её лицо словно выточено из камня, но она всё ещё остаётся обычной девушкой. Что ещё? Чёлка? Брови? Глаза? Глаза… Ему ведь показалось, да? Точно показалось. Они голубые, нет, точно голубые. Такого просто не может быть — он был в этом уверен, но, смотря на неё, всё больше понимал, что он всего лишь пытается себя обмануть. Они не голубые, и не синие — нет. Они фиолетовые.