Пластмассовая жизнь

Гилберт уже был согласен на то, что Анна не такая уж и безответственная, раз репетиция была всего одна. Но третий час переигрывать одну и ту же мелодию — было слишком. То, что они теперь не допускали ошибок вообще — было, конечно, хорошо, но руки всё равно болели. Зато песня была не так уж и плоха, даже несмотря на то, что текст сочиняла Анна — она поднялась в глазах Гилберта ещё на миллиметр, но этого всё ещё было слишком мало, чтобы признать её равной себе. — А как ты нас записала? — Гилберт, сделав ещё глоток чая, решил донести до неё и так понятную информацию. Она ведь всё-таки девушка, а все девушки такие глупые. Они даже не люди. — Мы ведь группа, так? Она кивнула. — А у группы должно быть название. Так как мы названы? — Painkillers, — вздохнув, она вновь углубилась в чтение книги. — Обезболивающие? — он приподнял бровь. — Серьёзно? — Да, — она перелистнула страницу. — Мы ведь должны избавить людей от боли, — не вопрос — утверждение. — А кому мы должны? — Гилберт поднялся на ноги и навис над ней, перегнувшись через стол, встречаясь со взглядом глаз, что чуть ли не всегда пылали ненавистью. Взаимно. — Кому? — захлопнув книгу, Анна резко встала со стула. — Себе мы должны, Гил, — почти шёпотом заканчивая фразу, она не оставляла никаких недосказанностей. Ему нравилось, как она произносила его имя: почти крича, почти с нежностью, почти скрипя зубами, но всё равно шёпотом, сжигая взглядом, и всё ещё с нескончаемой печалью в голосе. Ещё один глоток чая. Одна капелька стекла по губе на подбородок. Криворукий. Поставив стакан на стол, он вышел из фургона на улицу.

____________

Мир стоит на паузе. Кто-то хотел сойти? Планета остановилась. Прошу, ваш выход. Девушка ухмыльнулась своим мыслям, наблюдая за моделями, идущими по подиуму. Всё бы ничего, но это был мужской показ, и ей не оставалось ничего, кроме как посмеиваться над бедными парнями, на которых напялили перья и латекс. Мама была известным в мире моды критиком и всеми силами желала, чтобы дочка пошла по её стопам, поэтому она таскала Кьяру по всем показам, на которые её приглашали. А у дочурки было только одно желание — не заржать. — Ловино, — она схватила телефон, едва выйдя из зала. — Перья! Им сшили трусы из страусиных перьев! Я ожидала чего угодно, но только не этого! — девушка была в восторге. — Да-да, я прекрасно тебя понимаю, но у меня есть очень важная информация, — судя по голосу, ему не терпелось поделиться новостью с сестрой. — Я только что узнал, что Гилберт исчез. — Что? — Кьяра вскинула бровь. — Как? — Просто взял и пропал. Его семейка даже не заметила, как он вышел из дома. — Господи, это лучшая новость за последнее время! — Кьяра была готова визжать от радости. — Надеюсь, что этого ублюдка уже расфасовали по чёрным пакетам и выбросили на помойку. — Какая же ты добрая, — Ловино цокнул языком. — Ладно, возвращайтесь скорее. Я голодный. Послышались гудки.

____________

Музыка била по ушам. Было противно и слишком громко. Всё-таки ночные клубы не были Аниной слабостью. — Б-52, — она села за барную стойку. — Можно мне Б-52? — Аня взглянула на парня, мешающего коктейли, большими, будто после неплохого испуга, глазами. — А отчего нет? — через несколько секунд к ней была придвинута рюмка, сквозь которую можно было увидеть три правильных слоя. Быть может, избавит от громкости. Залпом. Аня поморщилась. На языке оставался приторно-сладкий вкус ликёра. — Эй, — на плечо легла чужая рука. Она вздрогнула. — Бухаешь? — Гилберт, — Аня шикнула, стряхивая его ладонь с себя. — Скоро наш выход. Ты не боишься? — Нет, — она поднялась на ноги и, развернувшись, оказалась с ним нос к носу. — С чего мне бояться? — Ну-ну, — он усмехнулся. — По тебе видно. Она была не готова. — Встречаем одного из участников, что впервые участвуют в нашем фестивале! — провозгласил голос. — Painkillers! Некоторые из тех, что ещё следили за изменением исполнителей, начали хлопать в ладоши, да только это ни чем не помогало. Вот они вроде стараются, поддерживают, а у Ани поджилки трясутся. И, судя по всему, не у неё одной. — Первое выступление перед более-менее большой аудиторией, а у меня даже нет бас-гитары, — Гилберт усмехнулся, выставляя на показ своё бесстрашие. Усмешка вышла слегка кривоватой, по виску стекла капелька пота — он не умел врать. — Ничего, пока что сыграешь на своей. Скоро достанем новую, — Брагинская сглотнула — Идём? — Идём! — Гилберт снова хлопнул её по плечу. Она опять вздрогнула. — Неужели боишься? — Ещё чего! — гордо вскинув подбородок, Аня выбежала на сцену, становясь у микрофона. Гитарист вышел вслед за солисткой и взял в руки инструмент, который заранее вынесли на сцену. — Mon cher, чего же ты стоишь? Вперёд! — Франс тоже вышел на свет. — Вперёд, — шепнул себе под нос Гилберт, делая шаг к небольшой сцене. Это их выход, их три минуты, их первое выступление. Свет прожекторов слепил, сердца бились с бешеной скоростью, сбиваясь в никому непонятный ритм и сливаясь с общим гулом жизни. Краски перестали существовать, мир расплылся пятнами. Остались только их инструменты, только микрофон. К колонкам подключена обычная шестиструнная гитара, заменяя собой бас — им придётся постараться, чтобы услышать её на общем фоне, и ритмично сыграть, ориентируясь только на него, на Гилберта. Ему это льстило: его не слышно — да, но он остаётся главным звеном группы, без него невозможна слаженная игра, без него нельзя сделать ничего. Он — главный, он — дирижёр этого маленького оркестра. Усмехнувшись самому себе, Гилберт поднял инструмент с подставки и перекинул ремень через плечо. Глубоко вздохнув, Антонио начал проигрывать соло. Пока что один. Бас подключился на втором кругу, ударные — на третьем, четвёртое повторение этого отрывка Антонио снова играл в одиночку, Аня вступила с назубок заученным текстом, припев — под третий круг. Пока что всё было отлично. — Сейчас должно быть соло, — пробормотал себе под нос Гилберт, останавливаясь. Антонио не вступил. Все в непонимании обернулись к нему, а он пустым взглядом смотрел на гриф гитары. Забыл. Всё это длилось доли секунды, но в зале уже начали возмущённо галдеть, надо было что-то делать. Не сказав ни слова, Гилберт резко сдёрнул с плеч ремень и разбил гитару об пол, надеясь, что это заставит Карьедо очнуться. Корпус разлетелся к чертям, гриф, со свисающими с него струнами, остался у немца в руках. В голове у Антонио что-то щёлкнуло, он провёл пальцами по струнам, быстро перебирая их. Гилберт изумлённо взглянул в его сторону — мелодия была другой. Он импровизировал? Закончив, Тони облегчённо выдохнул и оглядел свои ладони, которые жгло из-за трения о металлические струны. Кожа на некоторых пальцах стёрлась, на одном из них начала проступать кровь — слишком быстро играл, слишком сильно бил о струны. Карьедо вообще ничего не умел делать в меру, всё всегда было слишком, через чур, выше крыши. Всё всегда было сделано от души, и он сам порой не понимал, как это происходит. Просто в определённый момент всё начинало выходить из-под контроля, и вот он уже отдаёт всего себя полюбившемуся делу, родным людям. Он считал, что ради близких вообще никогда не стоит ничего жалеть. Даже себя. Так он и отдавал свою жизнь другим, даже не задумываясь об этом. Когда ему было 10, его забрали у пропивающей все деньги матери и отправили в детский дом, там у него началась новая жизнь, там он и встретил Аню. Вечно всеми презираемую, но не терявшую надежды найти друга и, надо сказать, она его нашла. Сложно представить друга лучше, чем Антонио. Он всегда был рядом: когда она сломала ногу, когда её чуть не исключили из школы, когда её почти оставили на второй год. Он был рядом, когда она разочаровалась в людях и в себе, и он старался вернуть ей эту веру. До сих пор старается. Кто-то в зале тихо хлопал в ладоши, ведущий назвал следующего участника, они ушли за кулисы. — Тони, — Аня подошла к нему. — Ты забыл? — Да, — он опустил голову. — Извини. — Забывай почаще, а! — смеётся над ним. — Не смешно, — он посмотрел на неё с самым серьёзным видом. — А я и не смеюсь, — улыбается. Давно не улыбалась. — Правда, ты сыграл гораздо лучше, чем было запланировано. Забывай почаще! Она немного неловко подошла и обняла его, уткнувшись носом в плечо. — Знаешь, а в эти полгода, пока тебя не было, я скучала. Очень-очень сильно. Я так ещё ни по кому не скучала. Не уходи больше, — сказала и сопит ему в футболку, ожидая реакции. — Не уйду, — Тони зарылся носом ей в волосы, и в этом нет ничего такого романтичного или извращённого. Просто стоят и обнимаются: она хмурится, а он не может сдержать улыбки — как в детстве. — Что, воркуем? — к ним подошёл Гилберт. — Идём в зал, или здесь постоим? — Любишь же ты всё испортить, — Аня фыркнула, отойдя от друга. — Я здесь постою — там шумно. — А я пойду, — круто развернувшись, Байльшмидт покинул помещение. — Кретин, — она вздохнула. — За что ты его так не любишь? — сзади подошёл Антонио. — Не нравится он мне, — Брагинская развернулась к нему. — Иди к Гилберту, а то ещё натворит чего, — вроде даже улыбнувшись, Аня смахнула со лба светлую прядь, которая постоянно выправлялась из общей копны волос. Пожав плечами, Карьедо ушёл вслед за немцем, оставив её одну. Франциск сам куда-то испарился, наверняка, ушёл флиртовать с какой-нибудь симпатичной девчонкой, которая вполне может повестись на один только его французский акцент. Сев на стул, стоящий в углу, Брагинская слегка наклонила голову на бок, прислушиваясь к мелодии, которую исполняла сейчас другая группа. Внешние звуки сюда доходили не очень хорошо, но и этого было достаточно, чтобы понять, что они остановили свой выбор на мужском вокале. А ещё, как казалось ей самой, исполнение было намного лучше, чем у их наспех созданной группы. Аня, кстати, сама не понимала, как так вышло, что она стала солисткой. Просто один раз подошла к микрофону, и всё. Франса было уже не отвести от навязчивой мысли о том, что у неё, должно быть, великолепный голос, на деле оказавшийся слишком высоким, но Бонфуа был доволен. — С тобой всё в порядке? Она раскрыла глаза, уставившись на человека, что навис над ней. Судя по всему, он из той группы, которая только что выступала. — Да-да, — Аня зевнула. — Всё просто прекрасно. — О! А я тебя помню! — воскликнул он. — Ты же вокалистка предыдущего коллектива! Как зовут? — Анна. — Роланд Эдельштайн, — он протянул ей руку. — Приятно познакомиться, коллега. Дверь комнаты распахнулась от пинка, и в помещение величественно ворвался Гилберт. — Брагинская, вот ты где! Мы тебя ищем! — А я и не терялась, — пробормотала она себе под нос. Специально громко передвигаясь и привлекая этим к себе ещё больше внимания, чем обычно, он дошёл до неё и, схватив за запястье, дёрнул руку на себя, заставляя её встать. Полностью повинуясь его действиям, Аня проследовала за ним к выходу, даже не попытавшись высвободить своей руки из его хватки. — Кто это был? — спросил он, едва они вышли в зал, где всё ещё гремела музыка. — Где? — Там, в гримёрке, над тобой крутился, — Гилберт уверено повёл её куда-то сквозь зал. — Это, — Брагинская нахмурилась, пытаясь вспомнить его имя. — Роланд. Вроде бы вокалист той группы. А что? — Ничего. Просто он у меня доверия не вызывает. Вообще неформалов недолюбливаю. — Ясно. Он вывел её на улицу и, наконец, отпустил руку. Аня оглядела её и глубоко вздохнула, разглядывая медленно бледнеющие сиреневые следы на коже. — Подкурить не найдётся?. — Наверное, — Анна засунула руку в карман джинс и выудила оттуда зелёную зажигалку, вручив её Гилберту. — Спасибо, — Байльшмидт кивнул и поджёг сигарету. — Будешь? — он протянул ей пачку. — Нет, — Аня покачала головой. — Бросать надо. — Вот и правильно, — Гилберт засунул сигареты вместе с её зажигалкой к себе в карман, садясь на наспех сколоченную кем-то скамью. Брагинская села рядом с ним и уставилась в тёмное небо. — Сделай так, чтобы сегодня пошёл снег. — Чего? — он изумлённо выгнул бровь. — Каким образом? Синоптики не предвещают ни дождя, ни снега в ближайшую неделю. Тем более, — он указал пальцем наверх. — Ни облачка. — А ты возьми и смоги, — Аня пожала плечами. — Просто попробуй. Может, получится. — Странная ты. Она постаралась сдержать смешок, но удалось ей это с трудом. — Гил, я замёрзла. — Держи, — он протянул ей её же кофту. — Так она у тебя всё это время была?! — Всё время на виду находилась, — он пожал плечами. — Я думал, ты видела. — Кретин. — Знаю.