Пластмассовая жизнь

Кофта упала на пол, футболка приземлилась рядом. Анна смотрела в зеркало, нахмурив тонкие брови. Где-то здесь должна находиться пухлощёкая девчонка, которую она видела ещё совсем недавно. Её надо только немного поискать, и она наверняка появится. Но Аня не знала, где она находится и куда смотреть, чтобы её увидеть. От собственного отражения воротило: рёбра слишком заметны, бежевый лиф не скрывает под собой практически ничего. Бледная кожа без единого намёка на здоровый румянец плотно обтягивала скулы, и на фоне всего этого излишне выделялись невероятного цвета глаза — самый страшный кошмар в её жизни. Многие хотели бы иметь такой цвет, некоторые для этого покупают цветные линзы, она же предпочла бы избавиться от этого, заменив на что-нибудь более обыденное. Может, ей кажется, но раньше они были светлее. Скорее цвета фиалки, чем аметиста. А что, если та, кого она ищет, прячется именно в этих глазах? — Ань, ты там где? — голос испанца спугнул мысль, только появившуюся на просторах сознания. Вздрогнув, Анна быстро надела футболку и вышла из-за перегородки. — Иду!

____________

Антонио видел, как она умирала. Раз за разом, чтобы воскреснуть, как какой-нибудь бессмертный герой из очередного фильма. Он хотел помочь, протягивал руку, не в силах смотреть на то, как лучшая подруга детства сама себя накручивает, а после убивается по ерундовым поводам, раздутым практически до размеров слона. Но Анна упорно не желала принимать его помощь, как мазохист, которому просто нравится сидеть в своей набитой ножами норе и упиваться своими же слезами. Которых пока что не было пролито ни одной. Тони хотел быть жизнерадостным, чтобы Аня брала с него пример. И вот у него это получалось чертовски хорошо, а у Брагинской — никак. Она предпочитала поглубже зарываться в свою нору, выставляя на показ свои колючки. Анну нашли в лесу за несколько дней до Нового года, ей тогда было всего семь лет. Замёрзшая и еле живая. Как она там оказалась и кто её оставил — неизвестно никому. Её родители так и не объявились. Антонио точно знал, что она добрая, просто никто так и не смог её согреть. Гилберт же этого совсем не понимал. Это в очередной раз доказывало одну простую истину: любой наш взгляд на что бы то ни было зависит от того, как мы смотрим. — Тебе не кажется, что Анна как-то изменилась в последнее время? — заговорщически шепнул Антонио Гилберт. — Вроде как жизнерадостнее стала. — Она всегда была такой, — пожал плечами Карьедо. — Просто привыкала к новой обстановке. Они сидели в очередной захудалой гостинице, где на этот раз даже не работала даже горячая вода. С этого дня начиналась подготовка к торжественному мероприятию, о записи на которое Брагинская в очередной раз решила никого не спрашивать. Просто утром им внезапно сообщили, что они являются участниками «Волны». Слишком банальное название для главного музыкального фестиваля шести штатов, но это ни в коей мере не отменяло важности этого события. — А где она, кстати? — немец огляделся и вопросительно уставился на друга. Тот, в свою очередь, пожал плечами. — Вроде, пошла гулять. — Гулять? — Гилберт вскинул бровь. — Анна? Человек, с которым понятие «веселье» и близко никогда не стояло? Антонио непонятно из-за чего расхохотался и отправился обсуждать что-то с Франциском, вот уже двадцать минут бесцельно валявшемся на диване (который наверняка уже давно изъели пылевые клещи) и пялившимся в потолок, явно собираясь уснуть. Байльшмидт только вздохнул, в очередной раз задаваясь вопросом, когда же весь этот цирк закончится. Но тот явно не собирался давать занавес, — или хотя бы антракт, — и Гилберт принял единственное верное на его Великий взгляд решение: отправиться на поиски непутёвой русской. Спускаясь по лестнице, он был уже вполне убеждён в том, что будет чудом, если она всё ещё не нажила неприятностей на свою пятую точку, а все конечности в целом. — Знаешь, ты казалась мне взрослым человеком, — произнёс он, стоя позади облепленной мелкими комками снега Анны. Так осточертевшей ему зелёной кофты за всем этим безобразием видно не было, а вот шарф, туго обмотанный вокруг шеи, пестрил ярко-красным пятном на фоне всего остального. Сама же Брагинская гордо возвышалась над слепленным на скорую руку снеговиком. Осадков за три дня выпало как никогда много — спорить с этим было бесполезно и не за чем. — Нет, ну ты посмотри, какой красавец! — Она гордо оглядывала своё созданное из двух снежных шаров творение. — Поможешь мне голову слепить? Предложение это было нелепо, ни чем не оправдано и обречено на отказ со стороны такого разумного человека, как Гилберт. Но сам он едва ли таковым являлся, поэтому согласился. Сначала, конечно, нехотя, только лишь из жалости к бедной сироте, но после втянулся. И перед гостиницей красовались уже два красивых снеговика и столько же не менее привлекательных снежных людей. — Франц, ты пересыпал лимонной кислоты! Это не чай! Как такое вообще можно пить?! — возмущался немец, разглядывая светлую жидкость в своём стакане. — Я тебе в служанки не нанимался. Хочешь чаю — иди завари. Закутанная в плед Аня напевала что-то себе под нос и с явным удовольствием пила так непонравившийся Гилберту кислый чай. — Эй, Брагинская? — Байльшмидт оглянулся в сторону девушки. Та только промычала что-то явно заинтересованное, пытаясь проглотить пищу. — Пойдёшь сегодня со мной рисовать? — Куда? — спросила она и тут же закашлялась. Антонио благосклонно постучал её по спине. — В один торговый центр. Договорился с директором о том, что я сегодня там рисую портреты и отдаю ему двадцать процентов заработка. — Я не против.

____________

— Тебе идёт, знаешь ли, — пробормотал он, усаживаясь на скамейку и раскладывая перед собой всё необходимое. — Он же мне до колена доходит. — Аня вздохнула, рассматривая ярко-синий свитер, который Антонио благородно отдал ей, обосновав это тем, что её одежда промокла, а ничего другого из более-менее тёплого у Брагинской нет. Первый клиент появился довольно скоро. Затем следующий и ещё один быстро сменили друг друга. Редко можно встретить рисующего портреты парня в середине декабря. Один рисунок занимал у Гилберта приблизительно двадцать минут. — А почему бы тебе не нарисовать нас? — спросила она, в очередной раз заглядывая ему через плечо. — Понимаешь, — Гилберт с беспокойством посмотрел на пока что только намеченные глаза. — Мне трудно рисовать близких для меня людей. Протянув что-то вроде всепонимающего «а», Брагинская отвела взгляд в сторону проходящих мимо людей. Сидели они тут уже несколько часов, пару раз прервались на перекус, и за всё это время Гилберт нарисовал около пятнадцати портретов, пять из которых были женскими, три — мужскими, а всеми остальными клиентами являлись дети. То есть, конечно, деньги платили их родители, но сути это не меняло. — А с каких это пор мы стали друзьями? — вдруг спросила она, поворачиваясь к нему и вроде бы как даже удивлённо округляя глаза. — А что тебе не нравится? — Не знаю, — Анна пожала плечами. — У меня неприятное чувство было, когда мы с тобой впервые общались и когда я тебя только увидела. Как будто ты мне когда-то что-то плохое сделал. Гилберта передёрнуло, будто бы он вспомнил нечто постыдное. Это не скрылось от глаз Анны, но она промолчала. Через несколько минут он отдал лист сидящему перед ними мужчине. — Думаю, надо заканчивать, — пробормотал немец и принялся собираться. — Я сейчас приду. Побудь тут немного. Анна кивнула и осталась наедине с клиентом, придирчиво рассматривавшим изображённого на бумаге себя. — У парня очень хорошо получается, — он вздохнул и обратился к ней. — Вы встречаетесь? Брагинская очень выразительно, как показалось ей самой, выпучила глаза, быстро замотала головой в разные стороны и хотела было закашляться, но решила, что это будет лишним. — А чем вы занимаетесь вообще? Не всё же время здесь рисуете? — У нас что-то вроде группы, — сама от себя не ожидая, Аня пошла на откровенность. — Да, вроде наспех собранной рок-группы. Ещё мы собираемся участвовать в фестивале «Волна». Вы наверняка о нём слы… — Я вернулся! — Гилберт резко вырос перед ними, схватил сумку, взял Брагинскую под руку, и очень скоро их не стало видно. Артур тоже поднялся на ноги и засунул портрет в сумку. — Значит, «Волна», — пробормотал он себе под нос и направился к выходу, на ходу доставая телефон и набирая номер Гюнтера.