Пластмассовая жизнь

Она сидела за комодом в коридоре очередной гостиницы. Бормотала что-то себе под нос, вцепившись руками в волосы, и плакала, чего не было даже слышно. Откровенно жуткое зрелище, но Гилберт стоял рядом, смотря на неё сверху вниз. Анне хотелось бы, как все эти крутые герои книг и фильмов, ненавидеть, когда её жалеют, но этот не лучший вид сочувствия был ей по-своему необходим. — Вставай, — шепнул ей немец, наклонившись. Она замотала головой и уткнулась в колени, засопев. Поднимая её на руки, Гилберт думал о том, во что может это всё обернуться. И о том, какая же она всё-таки странная, эта русская. Анна, к слову, была, похоже, очень даже против таких поездок, так как сразу же попыталась вырваться, но через несколько ударов успокоилась, заметив, что от этого Байльшмидт никакого вреда не получает. Сам немец уже в который раз поразился её ненормальной слабости и лёгкости. Кричать она не начала только из уважения к спящим постояльцам гостиницы. — Что случилось? — Гилберт сел на свою кровать, облокотившись о подушку. Девушку он так и не отпустил. — Неважно, — просипела она куда-то в ворот его рубахи. — Когда ты последний раз ела? — Байльшмидт провёл ладонью по её рёбрам, которые чувствовались ужасающе чётко даже через футболку. — Я вечером съела йогурт. — Помимо этого дерьма. — Гилберт абсолютно точно был зол. Кем бы она ни была и что бы о себе ни думала, права выбирать такой изощрённый способ самоубийства и морить себя голодом она не имела. Анна смотрела на него завороженно, широко раскрыв и без того большие глаза, обрамлённые тёмными ресницами. Говорят, что глаза — зеркало души. Сейчас он совершенно случайно проник куда-то сквозь её колючки и… кажется, пропал. Гилберт увидел космос, в глубинах которого абсолютно точно сияли звёзды. На мгновение ему показалось, что эта микроскопическая вселенная чужого сердца пошла трещинами, а уже через секунду он упал куда-то на дно, так глубоко, как не падала даже Алиса*. Всё это длилось лишь доли секунды, но он резко почувствовал себя опьянённым и почему-то замёрзшим. — Прекрати это сейчас же. — Гилберт не узнал своего голоса, который внезапно превратился в хрип. Анна послушно отвела взгляд, неловко краснея. Байльшмидт ничего не спросил: в конце концов, у всех свои странности. Он коснулся её руки, стягивая ладонь с плеча, но она отчего-то невероятно крепко вцепилась в его рубашку. — Не надо, — в её голосе слышалась паника. — Я не хочу. — Брагинская, что ты творишь? — Пожалуйста. — Это прозвучало на удивление жалостливо, как «мяу» тонущего котёнка. — Я знаю, что со мной совершенно не интересно, поэтому завтра ты можешь уйти, если хочешь. Тебя ведь здесь никто не держит, как ты мог подумать. Только сегодня побудь здесь, можешь даже не слушать меня. Можно я просто не буду тебя отпускать? И Гилберт кивнул, даже толком не поняв, на что подписывается. — Знаешь, в моём детстве была девочка. Она невероятно похожа на тебя. — Даже глазами? —Особенно глазами. — Зачем ты мне это говоришь? — Я только сейчас убедился в том, что это точно была не ты. — Ей не надо знать о том, что Гилберт убедился в абсолютно обратном уже давно. — Расскажи о себе, — командует он и прикрывает глаза. — Ровно девять лет назад меня нашли в лесу, — послушно начинает она. — Думаю, я очень везучая, потому что ещё немного, и мы бы здесь не сидели. Он вздохнул, сделав про себя отметку о причинах того положения, в котором он её обнаружил. — Я смогла назвать своё имя и дату рождения, но ничего кроме, будто бы до этого момента меня и не существовало. Возможно, я помнила что-то тогда, но сейчас я не помню даже того, о чём сейчас рассказываю. — Мне говорили, что я немного отставала от своих ровесников в умственном развитии, поэтому во второй класс я пошла только в девять, но я быстро начала нагонять сверстников и закончила школу уже в пятнадцать. — То есть, ты запоздалый вундеркинд? — Нет, я не чувствую себя умнее большинства, раньше чувствовала, но сейчас — нет. Гилберт просто слушал. А ещё думал об отце. — Я иногда думаю, что будь что-то по-другому, тогда, в самом начале моей памяти, всё могло бы сложиться иначе. Например, если бы родители меня не потеряли — а я уверена, что это было именно так. Может быть, мы просто пошли за ёлкой к Новому Году, и я куда-то ушла — я бы жила обычной жизнью, как все, и моим успехам кто-то радовался. Думаю, они плакали, когда я исчезла, потому что они наверняка меня любили. И дату своего рождения я смогла назвать только потому, что дома она была отмечена в календаре красным, и я запомнила это число. Я тоже их очень любила. И сейчас люблю, хоть совсем их и не помню. Я бы хотела быть обычной. Учиться со своими ровесниками, ходить по магазинам с подругами, обижаться на родителей, ссориться с ними и мириться. Я хотела бы не понимать своего счастья, дарить подарки друзьям, и чтобы их дарили мне. Я часто себе это представляю. А ещё представляю свою семью. У мамы были бы тёмные волосы и карие глаза; она гораздо красивее, чем я. Она бы заплетала меня по утрам, заставляла бы убираться в комнате и делать уроки, а ещё часто говорила бы, как она меня любит. Папа бы носил джинсовые рубахи, бывал излишне строг из-за своей занятости, а вечером курил бы трубку в своей комнате и вслух перечитывал свои любимые книги, и я бы сидела под дверью и подслушивала, потому что мне бы наверняка нравился его голос. Она ведь никакая не сумасшедшая или психованная, как думал он до этого: просто обиженный жизнью ребёнок. Забытый семьёй и загнанный в угол. — Если бы я тогда не потерялась… — она, кажется, всхлипнула. Если бы он тогда переубедил отца… —…я могла бы быть обычной. ...она могла бы быть куда счастливее Анна дёрнулась, Байльшмидт мотнул головой, доставая из-под подушки книгу, которую читал последнюю неделю. — Так, где мы там остановились? — Где они начали искать виновного, — почти на автомате ответила она и тут же покраснела. — Откуда ты знал, что я подслушивала? — Ты сама мне только что сказала. — Придурок. — Чокнутая.

____________

— Боже. — Артур положил голову на стол. Подсовывать им жучок было действительно плохой идеей. Теперь продолжать разбираться с этим делом будет в разы сложнее. Быть может, удастся убедить Гюнтера в самостоятельности его сына?