Пластмассовая жизнь

Наталья сидела на кровати в своей комнате и уже в который раз, непроницаемым взглядом уставившись в книгу, перечитывала один и тот же абзац. Смысл напечатанного на плотной белой бумаге до неё никак не доходил: мысли летали где-то недоступно далеко, иногда приближаясь и витая невыносимо близко, но всё равно ускользая из-под цепких пальцев незримой руки. Все жители большого дома уже уехали — здесь ни у кого не было привычки праздновать Новый год в компании семьи. Отец Натальи вместе с мистером Байльшмидт уехали в соседний штат для заключения какого-то невероятно важного, — хотя на деле не более важного, чем все остальные, — договора. Эти люди работали, кажется, всегда, и, что бы ни произошло, они уедут подписывать какие-то очередные бумажки, если этого потребует дело. «Это всё ради нашего социального статуса и твоего материального благополучия, Наташа», — всякий раз говорила её мать, сейчас уехавшая на вечеринку в честь праздника. Арловская всё равно этого не понимала. Все эти бумаги, печати, пункты, миллионы незнакомых лиц, которые так и не станут более знакомыми даже после заключённого контракта, или же сухих сплетен об общих приятелях на вечеринках. В углу валяется старый чёрный рюкзак. Он, потёртый временем, смотрит на неё поблёскивающими в свете настольной лампы яркими и разнообразными глазками-значками. Наталья обвешала его ими, чтобы он не выглядел таким уж серым — родной рисунок в виде цветастых мелких ромбиков давно поблёк из-за многочисленных стирок, а дно было уже трижды перешито. На днях ему исполнилось пять лет, а самой Наташе — семнадцать. Единственная из её вещей, носящая запах чего-то родного, а не просто вычурного нового и дорогого. Родной и тёплый, уютный. Её. Его ей подарил Гилберт. Гилберт. Книга сваливается с её коленей и, упав на пол, захлопывается. Арловская не одна: только в этой комнате она сама, книга, рюкзак и портрет, который так давно нарисовал для неё Байльшмидт-младший. Он ей очень нравится, но Гилберт почему-то всегда ненавидел его, как и все остальные свои рисунки. Она никому и никогда не признается, что волнуется за эту бледную поганку. Однако Наташа обижена. Они ведь всю жизнь знакомы. Он мог хотя бы сказать. Хотя бы намекнуть. — Он такой эгоист! — резко выпаливает она и, смущённая внезапным порывом, прячет голову под подушку.

_______________

Анна смущена и немного счастлива. Кафе, в которое они с Гилбертом зашли выпить по чашке какао, закрывается только через три часа, и они не планируют уходить отсюда раньше. Байльшмидт сидит у замерзшего окна, выходившего на улицу, где медленно падал редкий снег, заметный только в жёлтом свете уличных фонарей. Брагинская сидит рядом, облокотившись на соседа и прикрыв уставшие за пару проведённых без сна суток глаза. — О чём думаешь? — Она, прикрыв рот, зевает. Он резко разворачивается к ней лицом, и она, словно по команде, садится прямо и смотрит на него исподлобья. Напряжённая пауза длится около минуты, после чего Гилберт наклоняется к Ане, и они сталкиваются носами. Брагинская не то чтобы не попыталась его оттолкнуть — она даже не шелохнулась. Он, понимая, что всё это он точно делает зря, наклоняет голову и соприкасается с ней губами, но Анна всё ещё не предпринимает никаких попыток к отступлению, дав ему право продолжать свои действия. А потом она ответила на поцелуй. Просто взяла и… Даже не попыталась возмутиться. Это совершенно на неё не похоже. Гилберт отрывается от неё. — Глаза закрывай. — Он снисходительно улыбается, и Анна готова отдать всё, что угодно за эту улыбку. Но она никогда в этом не признается. Байльшмидт и так всё понимает. И чувствует, что совершил огромнейшую глупость. Всё, что он делал до этого, было ужасной ошибкой: ему с самого начала не надо было принимать приглашение Антонио, не надо было вообще слушать эту Анну Брагинскую, не надо было сбегать из дома. Всё это привело к тому, что семнадцатилетняя девчонка, застрявшая в своём пубертатном периоде, нашла в нём свой маленький смысл жизни. Она стала зависима от него. И сам Гилберт теперь ни за что не сможет бросить её, ведь она — его маленькое воспоминание из детства, игрушка, потерянная когда-то давно и обнаруженная только сейчас в просто отвратительном состоянии. А настолько дорогие сердцу игрушки всегда чинят всеми силами. Кажется, он тоже немного зависим. Самую малость. Совсем чуть-чуть. Анна смотрит на него нешироко раскрытыми глазами, в которых отчётливо видны расширенные зрачки. Затем поднимает руку и взъерошивает его практически белоснежные волосы. Нормально ли быть седым в свои девятнадцать… двадцать?.. — Сколько тебе лет? — Её голос немножко охрип из-за невероятной усталости. — Двадцать один. На четыре года старше её. Слишком взрослый для своего идиотского характера. И почему за все полтора месяца их знакомства она так и не озаботилась тем, чтобы поближе его узнать? — У меня бабочки в животе, — шепчет Аня. «А у меня груз ответственности.» Гилберт наклоняется и опять целует её, осторожно держа её за талию. И это, подобно возрасту, опять же совсем не вписывается в общую картину, создавшуюся в её голове. Он дерзкий, эгоистичный и до обидного самоуверенный, но никак не бережливый и аккуратный. Ей это нравится. Не меньше, чем всё остальное в нём. Она послушно закрывает глаза.

____________

Ловино разучивает очередную скрипичную партию. Кьяра сидит под дверью в наушниках, молча уставившись в экран телефона, яркость которого была включена на полную, что невероятно резало глаза. Лента новостей в твиттере с завидной скоростью надоедает, поэтому она переключается на фейсбук, однако это мало помогает. Ей скучно, одиноко и тоскливо. Телефон вдруг издаёт короткую вибрацию и чирикающий звук, оповещая о новом сообщений. Она открывает его, планируя увидеть поздравление с Новым годом от оператора, но взамен натыкается лишь на прозаичное «Приезжай» от Наташи. Она, не раздумывая, поднимается на ноги. Сегодня дом Арловских будет наблюдать двух алкоголичек. Всё просто чудесно.