Пластмассовая жизнь

В кабинете давно не погасал приглушённый свет, остатки вчерашней гавайской пиццы лежали в коробке, внутри пустой чашки уже образовались несколько коричневых кругов. Артур уже который день пытался найти хотя бы какую-то информацию о Гюнтере Байльшмидте, но пока что это давалось с трудом. Он был уверен, что в биографии такого беспринципного человека определённо должны быть тёмные пятна. Однако ничего такого найти так и не удалось. О его партнёре Николае Арловском известно было даже меньше, шансы на благополучный исход этой ситуации как для него, так и для Гилберта Байльшмидта медленно, но верно сводились к нулю, а жертвовать собой ради взбунтовавшегося против отца мальчишки не хотелось. Кёркленд вообще мало ради кого был бы на такое способен, он по натуре трус, и никогда не старался этого скрыть — всё-таки не всем быть героями. Однако что-то ему подсказывало, что Гюнтер не остановится на поимке своего сынка и пройдёт по головам всех членов их шайки, а этого Артур допускать не хотел — на его взгляд, дети и так натерпелись. Он изучал известную информацию о супруге Николая — Яне. Женщина почти не фигурировала в делах мужа и в основном светилась на светских мероприятиях, поэтому каких-либо надежд на пользу от этого занятия он не питал. Закрыв очередную ссылку, он дёрнулся и открыл её заново. На глаза ему бросилась интересная деталь, которую он почему-то проигнорировал ранее. — Я ничерта не понимаю.

_____________

Гилберт со всей дури пнул автомат с напитками, потому что его кола застряла, хотя это в действительности волновало его сейчас в последнюю очередь — просто на ком-то надо было отыграться. Он не спал уже сутки, его трясло от нервов, раздражения и ненависти к этой глупой русской, абсолютно не отдававшей отчёта своим действиям. Вот уж точно сначала делает, а потом думает. Кола всё-таки упала в нижний контейнер, но Гилберт её так и не забрал. Он развернулся, вышел за двери больницы и закурил — уже четвёртая за час. К нему сзади подошёл Антонио и, дёрнув за плечо, резко развернул его к себе. — Что ты ей сказал? — спросил он шёпотом, который очень резко граничил с криком. Байльшмидт впервые видел в его глазах что-то помимо всеобъемлющей любви и бесконечного счастья. За час до этого, едва узнав, что Аня проснулась, он ввалился к ней в палату и сказал, что всё произошедшее между ними было ошибкой: и поцелуй, и разговор, и совместно слепленный снеговик, да и вообще всё их знакомство. Ане очень повезло: будучи сбитой машиной на приличной скорости, она всего лишь сломала ногу и получила сильное сотрясение. Всё могло быть намного хуже. И всё из-за него. Эта мысль не давала ему покоя. Ему не стоило убегать от неё через оживлённую проезжую часть из-за глупого всплеска эмоций на почве не менее глупой ссоры, но откуда ему было знать, что она настолько безрассудна. Хуже всего то, что он ничем не рисковал, он бы спокойно оказался на противоположной стороне дороги. Но Анна, даже не думая, бросилась вслед за ним и пострадала абсолютно нелепо, ни за что. У него тряслись руки. Это он виноват, это он виноват, это он виноват. О чём он вообще думал, когда целовал её, когда дал ей привыкнуть к мысли о том, что он теперь есть рядом с ней. Гилберт даже не предполагал, что она настолько не ценит свою жизнь, что готова не думая пожертвовать ею ради первого встречного. В горле встал ком, всё нутро заполонило тягучим чувством вины и ненависти. Байльшмидт ненавидел не Анну, а самого себя, но он был не готов в этом признаться. Гилберт совсем не хотел делать ей больно, слова, которые он произнёс, очень мерзкие и обидные, рвали ему душу в клочья. Но он не видел другого выхода — мы в ответе за тех, кого приручили, и ему было гораздо проще от этой ответственности сбежать. Однако Аня отреагировала на слова Гилберта весьма спокойно: выслушав его, она медленно кивнула и сказала, что ни в чём его не винит, и он волен делать всё, что хочет. Она сделала вид, будто ей всё равно, и даже в её глазах не проскользнуло ни единой эмоции. — Что ты ей сказал? — снова повторил Антонио, на этот раз уже громче. Гилберт промолчал. Он впервые видел в глазах Фернандеса ослепляющую ярость и понятия не имел, как ему на это реагировать. Антонио продолжил уже криком: — Она там ревёт, а ты и слова сказать не можешь. — эти слова больно резанули, Анна действительно заставила его поверить в то, что ей всё равно. Гилберт выдохнул. — Я ей сказал, что всё произошедшее между нами было ошибкой, и поцелуй, и... — Какой к чёрту поцелуй?! — Антонио уже кричит и в порыве ярости бьёт собеседника кулаком в лицо. Гилберт хотел бы ответить, но понимал, что этот удар абсолютно заслужен. Поэтому он просто отшатнулся, уставившись в землю. Сигарета выпала из его руки. — Почему вы сначала изо всех сил показываете, как вы друг другу неприятны, а потом оказывается, что вы где-то успели поцеловаться?! — продолжал Тони. — И почему после того, как она бросается из-за тебя под машину, ты говоришь ей, что не хочешь её видеть?! Ты можешь объяснить, что вообще происходит между вами? — Я не хотел, — Гилберт закрыл лицо руками, протёр глаза и перенёс ладони выше, сдавив себе виски. Он в отчаянии. — Я чувствовал, что совершаю ошибку, целуя её, что привязываю её к себе, но я ничего не смог с собой сделать. И это убивает меня, — он снова замолчал, собираясь с мыслями, его глаза покраснели от слёз, которые так и не были пролиты. Он продолжил свой монолог, но уже тише, стараясь не привлечь ещё больше внимания окружающих, — Я не понимаю, что она со мной делает, я не понимаю, что я чувствую, я хочу оградить её от всего мира, чтобы она больше никогда не испытывала боли, но я сам причиню её ей больше, чем кто-либо другой. Мне кажется, что будет лучше для всех, если я просто уйду. Гилберт замолчал, он хотел сказать что-то ещё, но слова будто закончились, поэтому он просто уставился себе под ноги, ожидая, что Тони снова его ударит или начнёт кричать. Но он просто подошёл, обнял его и выдохнул. В его движениях больше не было резкости, они стали привычно лёгкими. — Я не думаю, что всем станет лучше, если ты сейчас сбежишь, — Антонио отпустил его и усмехнулся, — Хотя, если я правильно понял, бежать от проблем — это в целом твой фирменный почерк. — Тут ты прав, — Гил неожиданно даже для себя рассмеялся, хотя было совсем не смешно. Антонио продолжил: — Дело, конечно, твоё, и я не в праве тебя удерживать. Просто скажу, что если ты сейчас пойдёшь к ней, извинишься и заставишь съесть овсянку, то искупишь все свои грехи. Антонио развернулся и ушёл. Гилберт снова закурил. Пятая за час.

_____________

Байльшмидт действительно вернулся в палату к Анне. Он очень хотел убежать, но не смог. Гилберт молча смотрел ей в глаза уже пять минут, не находя слов. — Тони попросил накормить тебя, — сказал он, завидев тарелку с овсяной кашей, и протянул к ней руку, трясущуюся с огромной амплитудой. — Я не хочу есть, — сказала Аня. — Тем более, ты сейчас всё разольёшь. Гилберт вздохнул и убрал руки обратно, снова уставившись на Анну. Она старалась выглядеть невозмутимой, но раздражение на скулах выдавало её недавнюю истерику. Это аллергия на слёзы, Байльшмидт уже видел такое у Натальи. Аня выдохнула и нарушила затянувшееся молчание: — Если ты пришёл просить прощения, то я жду, а если нет, то я не понимаю, что ты здесь делаешь. После этой фразы ему захотелось демонстративно уйти. Но он больше не мог лгать: ни ей, ни себе. Поэтому он упёрся локтями на колени и закрыл ладонями лицо, стараясь предупредить слёзы, которые в любую секунду могли покатиться из его глаз. — Прости меня, — эту фразу он выдавил из себя через силу, но после неё все остальные слова появились в его голове сами собой, и он выдал из себя эту нескладную речь почти на одном дыхании. — Пожалуйста, прости меня, я огромнейший идиот, это всё из-за меня, я не должен был делать тебе больно, я просто не видел другого выхода, кроме как оттолкнуть тебя. Мне очень тошно от всего произошедшего, я не знаю, куда себя деть. Я не заслуживаю прощения, но я посмею просить тебя больше никогда не быть такой безрассудной и в первую очередь думать только о себе, а не о других. И ещё поешь, пожалуйста, просто поешь, мне невыносимо смотреть на то, как ты моришь себя голодом. После он поднял взгляд на неё. Анна смотрела куда-то перед собой, поджав губы в попытке не выдать, что они подрагивают от накатывающей горечи. Затем она повернулась к нему и взяла тарелку каши. — Я не перевариваю твёрдую пищу, но овсянка скорее жидкая, поэтому я постараюсь. Ради Тони. Гилберт кивнул. Когда Аня начала медленно есть, ему в глаза бросилась одна деталь, которую он раньше почему-то не замечал, и его передёрнуло от резко переполнившего его холода. На её запястьях были продольные шрамы, по одному, и каждый сантиметров по двенадцать. Она вскрывала себе вены.