Ведь нет защитников тебе

*** Жидкость, горькая и солёная, попадает в рот и нос, затыкает уши гулом, как рычание разъярённого льва, плещется в глаза. Холодная. На пределе терпимости. Я наглотался её так, что тошнит от привкуса соды и соли. Такая температура убивает человека за пять минут, я же умру через полчаса. Утону, а моё мертвое тело преодолеет несколько километров до неведомого дна, где фосфорным светом горят глаза иглозубых рыб. Тёмное небо. Надо мной. Оно сумрачно-осеннее. Нависает, как осатанелый хозяин над виноватым рабом. Волны и ветер с каждой секундой свирепеют всё больше. Мало что могу увидеть – вода и ночь. Лапы устали. Не чувствую их. Я шевелю ими изо всех сил – которые стремительно заканчиваются – но не знаю, двигаются ли они на самом деле. Кровь застывает. Нет, уже застыла. Во мне не осталось тепла. Я не могу высвободить его. Эти грёбаные и бесполезные сейчас 24 тысячи с лишним. Пропадай они пропадом. Черные безликие волны поднимают всё выше – плюх-плюх – ударяются то в затылок, то в лицо. Всё-таки я слишком плохо умею плавать... Прощай. Прощай, моя погибающая плоть. Гигантская тень, темнее всего, что я видел, встает прямо передо мной. Она похожа на морское чудовище, на скалу, к которой прикованы давно истлевшие грешники… Но это гнутая деревянная стена. Возвышается, настоящая. До неё каких-то десяток гребков, но это расстояние кажется пропастью. Но спустя одно мгновение между мной и стеной может оказаться пол океана. А ещё безжалостный холодный ветер может дунуть так, что она раздавит меня, налетев с разбегу. К дьяволу боль в занемевших мышцах. Не просто к дьяволу, а в самую задницу этого подонка. Это корабль. Но опоздавшая мысль понимания появилась уже тогда, когда все конечности забились, выталкивая вперед, когда выскальзывали когти, вонзаясь как можно глубже в древесину – обжитую моллюсками и водорослями. Крепко, глубоко, как поцелуй любовника. Руки не держат – зацепившись, повисаю, как какая-нибудь мокрая шерстяная тряпка. Умираю от холода. Медленно понимаю, что всякие ракушки селятся только ниже ватерлинии. Хочется смеяться – буря сбросила с корабля весь груз, так сильно изменив его осадку. Но это мало что меняет. Успеваю схватить воздуха, и меня окунает. В этой тьме нет смысла открывать глаза. Упругое течение несется скачками - сошедшее с ума ездовое животное. Всё норовит вырвать мои когти, или на худой конец – мои плечи из суставов. А мне нужно самому постепенно отрывать их, чтобы схватиться повыше. Выше и выше. Пока не заберусь на палубу и не услышу, как надо мной хлопают крыльями мокрые паруса. А судно застывает, как ныряльщик, на гребне гигантской волны, готовясь ринутся с высоты в несколько десятков метров. Какой ровной и ртутно-блестящей чудится вода внизу! Как поле из темно-зеленой созревшей пшеницы. Поле камыша – загробный мир религиозных египтян. И ударяться об неё, как об самую твердую землю. Жадно перехватываю воздух. В моем распоряжении совсем мало времени. Собраться. Сначала левую руку – на две скользкие доски выше, потом правую. Свистит ветер, волна летит вниз, и я сжимаюсь, чтобы пережить удар, и надеюсь, что корабль не развалится пополам, как орех. Внезапная вспышка молнии. Она выхватывает медные буквы, приколоченные к борту. Надпись на языке, который я не знаю, гласит: «Морской единорог». Свет тухнет, и я опять погружаюсь в бездну. *** - Мори-и-ис! - Не-е-льг! Кто-то вопит дурными голосами. - Это морской котик! - Это полено, дубина! Кто-то бежит по песку. Всё ближе. Датчик тепла показывает 34. Датчик энергии минус 5 тысяч. Кое-кто уже ест сам себя, не правда ли? А во рту песок. И кончик языка, что торчит наружу, высох. Воздух, температуры которого я уже не ощущаю, треплет волосы. И шерсть на загривке. Мышцы повреждены, не сильно, но я не хочу двигаться. Кажется, я провалялся здесь около полутора суток, судя по внутренним ощущениям. Не передать, как паршиво. Чьё-то сбитое бегом дыхание. Два шага – и оно уже рядом. К нему присоединяется второе. Запах. От них пахнет адреналином, пирожками с мясом и чуть-чуть цветами. Не могу открыть глаза. Никакого желания смотреть. Они замолкают. Один с опаской дотрагивается до моего уха. Оно дергается – они с воплями отскакивают. Теперь они заметили, что я дышу. Однако. Шепчутся: - Я думал, дохлый. - Посмотри, какая грива… - Надо сказать родителям. - Рассердятся, они ещё не успели поговорить с тем дядькой. - Ты чего! Всё равно надо сказать. Я их, взрослых, знаю - про свой разговор мигом забудут. - Главное, что он не помер, пока мы ходим. - Тогда припустим, Нельг! Убежали. Я вздыхаю и пытаюсь выплюнуть скрипящую на зубах грязь. Получается плохо. Где-то рядом орут птицы, берег лижут мелкие, ручные волны. И этот звук даже приятен. Я, похоже, начинаю засыпать опять, погружаясь с каждым разом всё глубже и глубже в преданабиотическое состояние. Неужели какое-то море может меня вымотать настолько? Это невозможно. Это ужасно. Шаги. Опять. Я очнулся только тогда, когда они остановились рядом с моей головой. Пахнет чем-то особым, похожим на сладкое масло. Его рука ложится мне на ребра. Откидывает мои волосы с лица. Машинально мне хочется вернуть их на место. - Морис, Нельг, вы молодцы. Из вас выйдут хорошие монахи, - произносит старый голос. Он едва уловимо хрипит. – Кутта, Пиканерис – переложите его на одеяло. Отнесем его в пустую комнату, которая осталась после подруги нашей Еловой Ветки. Какое беспомощное ощущение - названные хватают меня за ноги и руки, а затем жесткая поверхность песка исчезает, и я повисаю, как перистое облако в мягком балдахине, лечу над землей, полями, лесами, над крышами каменных городов, над золотыми дворцами и закатами… Качает. С недавних пор я терпеть не могу, когда качает. *** Ригос спросил меня, как моё имя и как я очутился на берегу. Настоятель Ригос – так все к нему обращаются. Он предполагает, что я один из тех контрабандистов, что приводят свои корабли в бухту в шести столбах отсюда, а затем по болотам и мелким речкам перетаскивают товар вглубь страны. У меня было три варианта: сказать правду, соврать или понести бред. Очень хотелось остановиться на третьем варианте. - Дитя, ты понимаешь, о чем я говорю? – у него был вовсе не сердитый вид, хотя я не отвечал. Седая усами и шерстью на подбородке, морда кахири из племени выдр смотрела с участием. - Да. Я понимаю, - глотая с непривычки слова наречия, на котором я говорю впервые, произнёс я, а после закашлялся, как испорченный насос. Тот ждал. Он сидел рядом на напольной подушечке, на нём была неяркая красно-оранжевая роба из полотна с толстыми нитками, а на плечах висела тёмно-синяя накидка. Надо было сказать что-нибудь, а я всё никак не мог решиться. Как же сильно я устал, что мозг не может работать так, как надо, даже после миски бульона со здешним непривычным хлебом? Это очень подло с его стороны. - Не стоит бояться. Мы не причиним тебе вреда. Да, я понимаю это. И вовсе не боюсь. Мне несказанно повезло, что я угодил сюда, где никто не грозится меня убить и не сажает сразу в клетку или тюрьму. Меня положили на матрас или тюфяк в комнате с побеленными стенами и деревянным полом. Из мебели присутствовал низенький столик для письма и тумба для вещей. Я почти уверен, что по их правилам всё, что имеет монах, должно умещаться в её ящиках из темного дерева. На столике стояла незажжённая масляная лампа. У меня не оставалось иного выхода. Я тихонько коснулся мыслей старика. Его биополе сжалось, как улитка, прячущая рожки в раковине. Ригос оказался достаточно умен, чтоб почувствовать и понять, что я сделал. Но мне хватило того обрывка, что я услышал: «бедный измученный ребёнок…». Всё стало предельно ясно. И до того, как настоятель успел возмутиться моим непорядочным поступком, я поднял руку, чтобы убрать часть чёлки с глаз, поймал его взгляд и сказал: - Моё имя Деймос. И я понятия не имею, как оказался в океане, и где я был раньше, до этого. Зная себя, я старался как можно больше смягчить голос, иначе всё звучало бы слишком резко. Отзвуки другого диалекта могли сослужить мне плохую службу. То, что там считалось спокойными интонациями, у этих будет звучать довольно дерзко. Что бы я ни говорил. - Деймос... Что-то связанное с космосом, лайвахирское имя? Я не стал поправлять его. Ригос улыбается. - Но больше не пытайся залезать в чужие мысли, у нас это не принято. - Я хотел только проверить, могу ли я доверять вам. Он удивлен тем, что я говорил и как. Но не подаёт виду. А что поделать? Как бы я ни старался, у меня в любом случае первое время будет необычный акцент. Седой выдр негромко и хрипло смеётся, мне даже в первый момент кажется, что он так кашляет. - Это монастырь Кровостока, малыш. Мы стоим далеко-далеко от крупных городов и сёл. И далеко-далеко от кахирских пороков. «Кахири…» Покрытые мехом. Покрытые не-мехом – «кайлихири». Но чаще всего их тоже зовут кахири. Люди – «лайвахири» – лишенные меха… Как у них всё просто. *** Они считают, что меня родил Океан. Это не так плохо, как Лайелли или Гайвар, но это место, тем не менее, не Вахрава, а это у них в любом случае нехорошо. Для человека – ладно, они рождаются, где попало, и совсем не следят за этим. Но вот для кахири… Океан – это бездна. Все монастырские постройки сделаны из дерева и обожженной глины. Всё желто-красное, как и их морковные рубашки. Есть несколько ворот – главные широкие в толстом заборе из глиняных кирпичей, и пара маленьких - ими завершаются проходы между корпусами. Они все двухэтажные, за исключением кухни и столовой. Что в подвалах, я не спрашивал. Войти в каждое здание можно только с монастырского двора – в окружающий мир смотрят только квадратные небольшие окна, никаких дверей. Взрослые монахи живут по одному в отдельных кельях, обращенных на север. Для остальных – комнаты на четверых, защищающие двор с востока от ночных морских ветров. Поэтому там всегда по ночам дует через закрытые ставни. Кутта жалуется, что зимой там настоящий дубак, и даже печь не сильно спасает. На западе у них ютится столовая, которую я уже упоминал, а также зал, где учат тех, кто собирается стать монахами, и мастерские над ними. Но самое интересное – на южной стороне. Там находится круглый храм, врытый в землю, или вырытый прямо в ней – не знаю. Когда вы заходите туда, на вас свирепо смотрит каменный Аохиджи. А рядом – место, где тренируются монахи. Пять маленьких ручейков – кровь Вахравы! - вытекают из деревянных труб, стекают в маленькое озерцо, а само оно уходит глубоко под землю своими скрытыми от посторонних путями. И большая вытоптанная площадка перед ним. Понятия не имею, что они со всем этим делают. Я поражен одним фактом - здесь есть и мужчины, и женщины. Всё не настолько плохо, как я предполагал. Весник-Вей смотрит на меня неодобрительно. Он повар. Кустистые усы, пушистые бакенбарды и серо-коричневые, как камни и песок, полоски на шкуре. - Что это ты здесь забыл, гиений детёныш? - Настоятель Ригос… - я чуть не сболтнул «старик Ригос». – …сказал, что вам нужна помощь. Он кот. Гигантский кот, в три раза шире меня. Таково его племя. Его аура становится задумчивой, но нравиться ему я от этого не начинаю. Меня ждет грязная работа, я знаю. Но мне всё равно. - Ну что ж, иди помоги братьям помыть и почистить корешки. А после присоединишься к ним, когда они будут мыть тарелки. Нет. Ни черта не грязная. В отличие от противной рожи Весник-Вея и его мыслей. Хотя вижу я его лишь второй раз в жизни. Мне некуда идти. Ригос предлагает: «Оставайся». Океан – это почти кровь. Тоже вода. Пожалуй, я соглашусь. Примерно треть монахов возражает против. Кто знает, через неделю они могут и уговорить его выгнать меня вон. Не представляю, за что они так ненавидят обычную солёную воду. Они обвиняют её в том, что она вымыла всю память из моей головы. Я не смогу объяснить им, что её никогда там и не было. «Дитя Бездны…», - шепчут они, а мои уши слышат их через стены. Как быстро они придумали мне прозвище. Нельг и Морис – я узнал случайно – должны будут принять знак крови и стать послушниками, а затем монахами. Ригос обещает, что со мной произойдёт то же самое. Почему он так добр ко мне, случайному оборвышу? *** Когда заканчиваются дневные труды, служители Аохиджи могут заниматься, чем хотят. Когда слишком устаю, то вечерами сижу где-нибудь в уголке комнаты Кутты, а он со своими соседями Кичи из племени мангустов шустрым Рином из племени енотов, и иногда приглашая других послушников, играет в карточные игры. У них есть много колод, больших – на 200 карт, и поменьше. Изрисованные картинками с буквами и обозначениями или с лапами, растопыренными в разных жестах, просто с цифрами; большие карты несуществующих местностей; фишки и прочее, которое не складывалось у меня в полную картину. Я не пытался вникнуть в правила, для каждой игры чуть ли не противоположные, запутанные и пропитанные непонятной мне пока логикой. Мне доставляло удовольствие наблюдать, чуть подрёмывая, как переливаются туманными заворотами, а изредка внезапно вспыхивают их цветные ауры, и клубятся отголоски мыслей над их склоненными головами. Но чаще происходило не так. Я ухожу по узкой, почти заросшей тропинке, извивающейся от восточного забора обители, к океанскому берегу. Миновав полоску леса, я выбираюсь на широкое просторное взморье, на котором кое-где валяются вынесенные солёными волнами отшлифованные стволы деревьев, кусочки коры и ветки, а в наносах темного ила прячутся пустые ракушки – вонючие, если море не успело их вымыть от прошлых обитателей, и нормальные, которые можно без опаски брать в руки. Изнутри они сияют зелено-золотым перламутром, а некоторые лиливо-розовым, переходящим в синеву. Маленькие проворные крабики разбегаются, если к ним подойти достаточно близко. Час до заката, солнце заставляет воздух золотиться светом. На море вдалеке невозможно смотреть. Волны, заходящее в это море из океана, что простирается неизвестно несколько вглубь неисследованных пространств, с шумом и плеском ударяют в берег на три метра, принося желтоватую пену с лопающимися водным пузырями, и откатывают обратно. Я несусь по песку, что есть силы, оставляя за собой вмятины от лап и кончиков когтей, быстрее, ещё быстрее, к подножию чёрных неприступных скал, врезающимся грудью в море, как корабль, и отделяющим бухту контрабандистов от остального мира. А потом обратно, не чуя легких ног под собой, к рукаву леса, выходящему к побережью встречать набегающие языки океана, а ветер треплет гриву, длинные космы на голове, пригибает уши. Я один, и это хорошо. Тогда перед моими глазами встаёт долгая дорога в дюнах с обжигающими фонтанчиками пыли и плотной вязью металлических конструкций, встающих из песка; немое путешествие через поля черного мокрого асфальта, закиданного листьями и трупами. Белая пустыня из снежных сугробов и пустошей, с температурой превращения олова в порошок, с дымящими светящимися шашками, похожими на динамит, через каждые несколько километров. Полурастворившиеся обрывки зрительных образов, накладывающиеся друг на друга, как один рисунок на прозрачной бумаге, надвинутый на другой. Это больше всего похоже на сны, но я никого в них не вижу, даже самого себя. Возвратившись, я падаю на постель и вырубаюсь. *** Мы в одном из маленьких помещений слева от главного зала подземного храма. Теплым, но каким-то зловещим светом горят масляные лампы, стоящие в каменных нишах, в углах ритуального стола, и на краю такой же каменной чаши – в неё сочится вода и неизвестно куда из неё исчезает. Старший монах Стэфин разводит мыльный раствор из листьев корумчатки – с белыми прожилками и специфическим запахом. Монахиня из племени лисиц, имени которой я не знаю, растирает и тщательно размешивает красную краску – жгучую и едкую субстанцию, действующую гораздо сильнее на открытую рану, чем морская соль. Она будет накалывать. И ещё одна монахиня, одетая в торжественные, наглухо застёгнутые одеяния багрового цвета – цвета печенки - стоит рядом в ожидании с томиком книги Аохиджи в руках. Она самая молодая из них, и зовут её Эллис. Раствор закончен. Меня садят на крышку большого стола для ритуалов. Он похож на древние алтари, на которых приносили в жертву людей, и вызывает во мне весьма неприятные ассоциации. Жестокие бездушные боги… Вот. Теперь началось. Стэфин наносит карумчатку мне на предплечье правой руки. - Не боишься? Я отрицательно мотаю головой. Меня предупредили, что во время ритуала лучше не произносить ни слова. Хотя многие, не смотря на это, говорят и даже вскрикивают, и им ничего за это не бывает. Жаль, ты не знаешь, Стэфин, что нужно гораздо больше, чем это, чтоб напугать меня. Он берёт бритву, смачивает его в воде, и начинает сбривать мыльную шерсть. Споласкивает в каменной чаше. Вода и лезвие холодные. Выбрив округлый участок кожи, он аккуратно вымывает его от всего лишнего и насухо протирает полотенцем. Его дело на этом заканчивается. Подходит лисица и велит мне боком лечь на алтарь. Правой рукой сверху, естественно. В меховых, будто замшевых, пальцах, блестит остриём длинная игла. Лиса прокаливает её над огнём лампады. Потом подходит, держа в другой ладошке плошку с красителем, которую ставит на стол в поле моего зрения. И лицо у неё совершенно бесстрастное. Она считает, что меня не должно здесь быть. Быстрым движением дотрагивается кончиком иглы поверхности краски и кивает Эллис. Эллис начинает читать вслух первый стих посвящения в аохиджиты. Лисица, склонившись поближе, начинает колоть. Мерцают огоньки, отраженные в воде чаши. Я закрываю глаза. Слова, словно капли, вливаются в уши. Эллис произносит звуки, значения которых ей неизвестны. Только транскрипция. Они неизвестны и мне. Она хоть примерно знает, о чем этот текст? Прошла одна целая и две десятых вечности. Невозможно представить, как это было долго. Зернышко успевает упасть на землю, прорасти нежным стебельком, хрустнув оболочкой, успевает пережить вихрь сменяющих друг друга времен года, не прекращая расти. Оно стало высоким мощным деревом, затем состарилось и умерло, и листья осели вниз погребальным ковром. Я лежал неподвижно и молча, а из прокалываемой вновь и вновь кожи сочилась кровь. Я не боюсь боли. Я заточил её внутрь себя и запечатал выход. Сосредоточенная морда лисы немного разгладилась, она отняла иглу и бросила её в каменную раковину. Но свежую рану не покинуло ощущение, что краску продолжают методично вгонять внутрь. Она горела. Её пожирал огонь. Татуировщица, морщась, с трудом разогнула натруженную спину, а Эллис, глядя на неё, остановила чтение и отвела книжку от лица. И вдруг я услышал Тишину. Невероятную, звенящую в ушах. Откуда она взялась? Здесь, в этом месте? Даже сердце моё перестало биться, а дыхание прервалось. Как будто у меня не было тела – оно, невесомое, не касалось ни алтаря, ни стен, привязанное к земле за саднящую татуировку. Как платок, пущенный по течению и зацепившийся за тростинку, а волны размывают его, пытаются расчесать, будто волосы русалок. Что-то подступало к горлу, что-то росло и ширилось… Что-то надвигалось, как горная белоснежная лавина – прямо во мне, в моих остановившихся мыслях, в моей груди… В невольном ожидании этого, я весь – как натянутая до предела тетива. Каким грохотом прозвучало для меня, когда лисица обмакнула полотенце в воду с тем, чтобы стереть с меня кровь! Когда капли с него разбились об пол! Это катились первые снежные обломки, посланники большего. И, наконец, Эллис перевернула страницу и начала читать снова. Долгожданная строчка… Это уже не грохот. Это оглушающий рёв несущихся по отвесному склону ледяных глыб, в ярчайшем шлейфе вспоротого снега, как в меховой мантии, как в клубящейся пене... Без остановки, расшибаясь о выступы скал и покрывая собою расщелины. Это был я – сошедшая с небес лавина… - «… и сказал Аохиджи братьям своим: смотрите, во что превращается земля наша, и запомните, кто виноват в этом…» «Кто, кто виноват в этом?» - хотел переспросить я, но мой рот помнил, что я должен молчать. А эта строчка, как конец ленты, за которую потянули, размотала все стихи посвящения до самого первого слова, которое было произнесено сегодня под этими сводами. И я понял всё. Всё разом. Невнятная речь на глазах обретала смысл, и её не останавливало то, что я вспоминал её задом наперед. Фраза к фразе и буква к букве – они взрывались фейерверком в сознании, будто кто-то раскрашивал черно-белое полотно радужными красками. Мне страстно захотелось увидеть, как выглядит этот язык на бумаге. Здесь. Прямо сейчас. Вырвать томик из лап оторопевшей монахини, пробежаться глазами по незнакомым причудливым символам, впитывая их в себя, и заорать на собравшихся троих кахири: «Как можно продолжать использовать в ритуалах стихи, в которых вы уже столетиями ни хрена не понимаете?!» Я не мог больше слушать её голос и с силой зажмурился, будто это могло помочь. По моему предплечью пару раз прошлось прохладное полотенце, и голос затих. Слава Аохиджи, как говорят здесь… Мне разрешают сесть и размяться. На бесстрастной физиономии лисы появились признаки уважения. Стэфан задремал в углу. Эллис смотрит почти с восхищением - я даже не шипел от боли. Рану заматывают чистой тканью. Будят Стэфана. Он идёт впереди в святилище храма, ставит меня перед статуей. Выдр Аохиджи раскинул сильные лапы, в одной из которых посох, а в другой – шар. Мне кажется, что он внимательно смотрит на меня, не отводя глаз. Эхом повторяю за старшим монахом клятву послушника, нисколько не вникая в то, что произношу. Мне всё кажется, что Аохиджи хочет что-то сказать мне, но его горло заполнено камнями. В последней комнате справа от главного зала я склоняюсь перед настоятелем Ригосом, и он, обрисовав над моей головой каплю, выдаёт теперь уже официально принадлежащие мне красно-оранжевую тунику, робу, синюю накидку, пояс и бритву. Посох я должен сделать себе сам. - С этой минуты ты аохиджит, послушник монастыря Кровостока. Достойно укрощай воду – кровь Вахравы. Старик был рад за меня. Я тоже испытывал громадное облегчение, что вся процедура осталась позади. Но он посмотрел мне в глаза, когда с моего лица упало несколько прядей волос, и вздрогнул. Хорошо, что никто этого не видел, кроме нас двоих. Хорошо, что никто не знает, почему такого мелкого оборвыша приняли в послушники. На первоначальный взнос накопить может только богатая семья. И бесплатно никого не принимают. Обычно. *** Из моего окна видны желтеющие поля иглагатты, зёрен и овощей, идущие неровными квадратами друг за другом. Это красиво – оттенки зеленого, желтого и красного. Урожай ещё убран не весь, в складах под столовой разложены по ящикам фрукты и овощи, корешки, тяжелые головы темилки и коробочки масляных семян. Вторую половину дня мы только и делаем, что перерабатываем всё, что собрали, во что-нибудь, что сохранится до весны. А скоро придет очередь жатвы, и на месте полей, которые возвращают меня к воспоминаниям о «поле камыша», будет стынуть ночами голая земля в проплешинах засыхающей травы. Мне говорят, что не стоит грустить, здесь осень – время пира и радости, она не надвигается неудержимыми быстрыми скачками, как дикий зверь из мира лайвахири, а приходит тихо и незаметно, одаривая днями обжигающего солнца. Но моё сердце будто не может поверить в это. Ему мнится, что однажды я проснусь утром, и в сыром зябком тумане увижу обнаженные черные сучья деревьев, с которых за одну ночь содрали все листья. В монастырских садах кахирские плодовые деревья: яблони, пара вишен, груши и кенлиллы – ошеломляюще пахнет фруктами. Запах, напоминающий генетические исходники этих растений. Моё обоняние просто сходит с ума. Из плодов кенлиллы варят какой-то стимулятор. Я его не пробовал и не знаю, похож ли он больше по действию на чай или на наркотик. Послушники живут по четверо и трое. Нас около шестидесяти. Настоящих монахов всего двадцать два. Закончив обучение здесь, послушники обычно отправляются служить в поселения, где нелады с водой. Те, кто остаются, наставляют вновь пришедших. А я в своей комнате один. Три лишних матраса, три тумбы и стола сдвинуты в угол. Сгрудились там, будто совещаются. Будто задумали что-то. Из-под ставень, просачивающиеся сквозь натянутые пузыри, по ночам просачиваются холодные струйки влажного воздуха, пахнущего океаном. Пока не разрешают топить камины, а деревянного каркаса, что приподнял бы матрас над полом локтя на полтора, мне не досталось. На мне густая шерсть, но я тем не менее мёрзну. Почему? Я жду, когда в следующем году, весной, Нельг и Морис поселятся здесь, и заброшенная мебель не будет сиротливо пялиться на меня из темноты. Всё оживёт, заполнится их ошалелыми воплями, кривыми рисунками, встревоженным шепотом, огрызками от яблок, листами из писем домой, и пойманными дикими мышами и ящерицами. Я не знаю этих ребят совершенно. Кто они. Как выглядят. Но мне кажется, что так будет. Я хочу, чтоб так было. Ко мне никто не хочет селиться, потому что в этой комнате один монах задушил другого, а затем поджёг себя и умер тоже. Очевидно, что он был обычным сумасшедшим, и помещение тут ни при чем. Несуеверной была Еловая Ветка, и умерла она от старости. У нас сплошная мешанина из племен. Просто каша какая-то. В чертах Кутты я замечаю фамильное сходство с настоятелем Ригосом, хотя никаких слухов об их родстве не ходит. Монахам не запрещено заводить детей. Там, в миру. Если заведешь в стенах монастыря – выгонят виновных и отца, и мать. И знак Аохиджи выжгут. Так, чтоб на рисунок не осталось и намека. Мне не всегда понятна система их запретов. Зачем выжигать? В правой части общежития расположены спальни женщин. И Эллис разболтала уже всем, что болезненный процесс татуирования не выжал из меня ни звука. Я забыл сказать, что она из какого-то племени волчьих. Один из подвидов многочисленных и разнообразных собачьих и их родичей. Татуировка болела два дня, покрылась бугристой корочкой. Они не дезинфицировали рану, хотя могли – их темилковый самогон вполне подойдёт. Я ощущал, как под кожей пытается расплодиться зараза. Мне повезло, что моя иммунная система уже сталкивалась с этими проходимцами и убила их на корню. *** В мой сон, наполненный кипящими болотами, в которые плоской красной змеёй вползает лава, врывается мерное «донг-донг» гонга. Он выводит долго незатухающее, вдумчивое «до» первой нижней октавы. Сквозь слабые после сна биополя до меня доносится из соседних келий мутные отголоски чужих видений, уходящие цепочкой ассоциаций далеко в их прошлое, но чаще всего отрывистые фразы типа «долбанный гонг», «слава Вахраве за новый день моей жизни», радостное «сегодня варим настойку», иногда «чёрт, мне конец! И почему я вчера не сделал этот злосчастный урок?» и так далее, и тому подобное. Через минуту все они покрываются скорлупой очнувшегося сознания, и я не касаюсь ни их внешних аур, ни более близкого к телу энергетического поля. Их лица яснее ясного говорят о том, что у них внутри. Мои собственные мысли с утра… Их нет. Я смотрю через мелкие, почти прозрачные, специальным образом обработанные тарочьи плёнки, натянутые на оконную раму. Серые тучи затянули небо, как шатёр – полосками ткани - то темнее, то светлее. Чуть посвистывает ветер, колышет ещё зеленые леса вдалеке, до самой черно-синей полоски моря. Снаружи темно, будто солнце только восходит, но в том-то и дело, что оно уже взошло. Натягиваю рубашку. Её шьют без рукавов, длиной на пол локтя ниже пояса, чтоб можно было перехватить верёвкой или ремешком. В том же ходят монахи. В людных местах неприлично ходить голым, пусть даже у тебя густая шерсть. В общине Кровостока все считаются своими, и надевают дополнительные накидки и робы редко, даже на занятия – их широкие рукава мешают писать. Если не холодно, конечно. Робы – как раз для выходов в свет, стандартная одежда монаха. А с хвостом, поднятым трубой, ходят только невинные маленькие детки, которые толком ничего не понимают. Все эти тонкие знания о мире, в котором я живу какой-нибудь месяц, никто мне не объяснял. Как будто они нечто само собой разумеющееся. Я бы тыкался в непостижимые для меня законы и правила, блуждал бы в формах фраз, окончаний и падежей, если бы не… Морис и Нельг. Которых я никогда не видел. Весь межплеменной вахравский, и немного их личного, гиеньего. Гонг замолкает. Я выскальзываю за дверь. Я успеваю привести себя в порядок до того, как через пять минут после пробуждения перед туалетами и чашами для умывания возникают другие послушники и монахи, и образуют очередь. И чаще всего бывает, что я нахожусь в самой середине этой очереди, которая со стороны напоминает уродливую оранжевую гусеницу. Ещё немного – и я бы назвал это глупым и унизительным, происходи это на меньшей площади, чем западный двор, отделённый лишь плетнём от вспаханных грядок бобовых, лиственных овощей в виде плотных шариков (лайвахири зовут это кахирской капустой) и ирлагатты. - Не стой без дела! – прикрикнул на меня чешуйчатый зелёный Долса-Шин, кутаясь в шаль из овечьей шерсти. – Иди кормить чилук! Раньше начнешь – раньше закончишь. Ты хочешь добавить «дитя бездны», не так ли? Чтоб у тебя хвост отвалился, тупая ящерица. Я никогда не забываю кормить твоих ближайших пернатых безмозглых родственников. И мне не нужно напоминать. Я бы ударил его, но на этот раз награждаю тяжелым взглядом, какие достаются только бесподобным болванам. Он смотрит в ответ и начинает чувствовать себя дураком. Старший монах тридцати пяти лет. А я – двенадцатилетний сопляк. Но не тогда, когда в моих зрачках он видит отражение той бездны, что повергает всех кахири в такой трепет. Но на самом деле там нет никакой бездны, которая мерещится им. Там ничего подобного нет. Там ничего нет. Проблема в том, что я не боюсь. Ни настоятелей с их старшинством и розгами. Ни постыдных ошибок, ни того, что меня примут за безумца и глупца. Ни грозных богов, молотом разверзающих землю и небеса. Отправляйтесь к Лайелли на съедение. Чилуки– «сквир-сквир-чу!» - доклёвывают зерно, топча и толкая друг друга. Загнутые клювы, лимонно-жёлтые или зелёные перья. Мясо с привкусом железа. И абсолютно ясно, чем набивают у нас в обители подушки и тюфяки. Птичий двор расположен чуть ниже по склону, чем обитель. До него минуты три ходьбы. Тропинка, ведущая от ворот, просматривается целиком, местами скрываясь за кустами смородины и корумчатки. Я обращаю взор на низенькие желтые стены на вершине холма, которые громоздятся там, как замок из песка. Он выглядит поеденным океанскими ветрами, хотя его регулярно чинят. По тропинке вниз чешет аж на четырёх лапах Биджуши из племени южных барсуков. Многие имена практически невозможно произнести с набором звуков, которые содержит межплеменной. Вот и её имя произносится немного по-другому, но повторить это может не каждый. По её целенаправленному движению я догадываюсь, что это она за мной. Самых младших в общине пятеро, не считая меня, от десяти до двенадцати лет. Биджуши – одиннадцать. Уже слушает воду, а вода начинает слышать её, но она по-прежнему на посылках. Добежав, она, заздыхавшись, выпаливает: - Настоятель зовет. Он в библиотеке. - Спасибо, - киваю. – Это что, срочно? - Ха... Хто его знает… Иди быстрее на всякий случай. Если прикинуть, мне всё равно придется мыть лапы после возни с этими галдящими желтыми птицами. Поэтому можно и пробежаться. На территории монастыря чаще всего ходим, как лайвахири, чтобы руки оставались чистыми. Библиотека занимает пару комнат на первом этаже здания, в котором живут старшие монахи. - Здравствуй, Деймос, - Ригос сидит за большим столом, рассчитанным на шестерых любителей книг. Но сейчас у всех утренняя работа, до обеда в полдень, и здесь нет никого, кроме нас. Он никогда не разговаривает со мной, как с маленьким пустоголовым мозгляком. Потому что сам он – умный. Хочу ответить «привет, старикан!», «хорошо держишься, Ригос, приятель», но: - Здравствуйте. Никаких «настоятелей» и «отцов» в конце. - Я оторвал тебя от твоих обязанностей, но это ничего. Нам нужно поговорить. И предлагает усесться напротив него. Я знаю, с чего он начнет. Девяносто девять из ста с дисциплины. - Как поживает твой знак Аохиджи? Короста уже сошла? Я поворачиваюсь так, чтобы выдр мог его рассмотреть: - С ним всё, как надо. - Да, я вижу, рисунок ровный, кожа вокруг чистая… Великий Выдр принимает тебя, так что пришло время выбрать тебе наставника и начать обучение, - Ригос складывает ладони, точно собирает потереть ими друг об друга. Я едва не закричал «наконец-то, чёрт побери!», но сдержался и лишь улыбнулся. О, какая это было радостная новость после непередаваемо скучных месяцев постоянной уборки урожая, заготовки, просто готовки, убирания дерьма из хлевов и чистки клеток. Мне начало казаться, что я скоро отупею и стану как овца из монастырского стада. Я только прокручивал в голове древний язык кахири, пытаясь проследить эволюцию его изменений и определить, как давно он был забыт. Изредка слышу отрывочные слова и песенные напевки из племенных языков – у нас мало кто одного вида. Вот и общаются они на них мало. Как из этого можно что-то понять, кроме системы произношения? А вот когда я смогу добраться до книг… - Можно было бы его просто назначить, но… я всё же спрошу. Кому бы ты отдал предпочтение? Любой из старших монахов может взять тебя в ученики. Поразительно. Мне даже предлагают выбор. Или это способ узнать моё мнение? Только не Долса-Шин – он будет объяснять специально так, чтобы я понимал его через слово, а лучше – чтоб вообще не понимал. И больше половины из кандидатов в наставники в первую же неделю запорют меня за вызывающее и неуважительное поведение. - Тебе нужно время подумать и решить? – настоятель всегда был предупредителен, словно я был готовой взорваться в любой момент бомбой. Вообще, за это он мне и нравился. Но иногда самую малость раздражало. Я всё-таки не бомба. - Нет. Я уже решил. Ансельм Роукс. Кахири из племени восточных циветтов. На его светлой шерсти природа начертила толстые черные полоски сверху спины и рассыпала по бокам бурые пятна, и на тёмно-буром пушистом хвосте – пять безупречно белых колец. У него широкая голова с заострённой мордой, короткими, острыми ушами, немного косо прорезанными глазами и круглыми зрачками. Циветт, каждое утро встающий первым и оглашающий медными, словно вибрирующими в воздухе, ударами гонга наши беспечные сны. И ни разу я не видел его с утра участвующим в создании этой дурацкой оранжевой гусеницы к туалетам. Ригос удивлённо вскинул брови. Это скорее из-за того, что я сделал свой выбор без сомнений и советов с чьей-либо стороны. Хотя мне говорили, что лучше всего пойти к мастеру Реджису, если хочешь побольше свободы. Они думают - это главное, что меня интересует. - Отлично, - произнёс он. – У него нет пока ни одного ученика, и он сможет уделять всё время тебе. Не думай, что он зол или жесток, раз никто к нему не напрашивается. Дело в другом – те, кто сдружился до посвящения, хотят обычно обучатся у одного и того же наставника. К тому же, он не так вспыльчив, как остальные. Не так критичен к словам… Не то, что брат Долса-Шин. Если ты понимаешь, о чём я. Я вздыхаю, опускаю голову, и грива волос занавешивает от меня силуэт настоятеля. Конечно. Понимаю. Это же девяносто девять из ста. Промолчать? Или нет? Демоны Лайелли, нет. Это совсем не в моём вкусе. - Не может быть, о чём же он мог нажаловаться сегодня?! День только начался, и я с ним даже не разговаривал. Теперь настала очередь вздохнуть старику, устало опустив веки. Он не от жизни устал - он устал мне объяснять. - Дитя бездны… Ты ведь знаешь, далеко не каждый раз случается, что ты сдерживаешь свой язык. Монахи едва успевают мне докладывать, что ты постоянно поминаешь Царей-демонов, их прислужников, их проклятия и прочие цветистые богохульства. Ты выходишь из себя по малейшему поводу. Он не злился на меня, и мне становилось стыдно лишь потому, что ему было стыдно за меня. Но не глубоко. А так, слегка. Не мог же я ему втолковать, что все эти словесные конструкции вылетают из меня не нарочно, хотя и не случайно. Все они взяты из памяти Нельг и Мориса, и вылетают почти на автомате, и по-другому у меня думать не получается. Не представляю, ругались ли эти детишки сами как сапожники по поводу и без, или всё это щедро почерпнуто из их весьма некультурного окружения. А вот то, что я вспыхиваю, как сухой кленовый листок, в придачу пропитанный маслом – это правда. - Предыдущий настоятель всегда повторял мне, чтобы я был добр к каждому, но и строг одновременно. Поэтому скажу то, что и раньше: в тебе слишком много гордости, Деймос. Гордости и гнева… - выдр одним махом приглаживает шерсть на макушке и уши, словно ищет там вдохновения для вразумления меня. - Когда какого-нибудь кахири всё подряд задевает или ему постоянно кажется, что все издеваются над ним, пытаясь унизить, это часто признак глубочайшей неуверенности в себе. Хотя, признаюсь честно, второго такого уверенного, как ты, я ещё не встречал. Согласен. Я типичный самоуверенный наглец. Я усмехаюсь себе под нос. Пару мгновений. Пока Ригос не продолжает дальше: - Гордость – это не всегда плохо. Плохо, когда она становится чрезмерной, перерастает в высокомерие или тщеславие. Но это опять же не твой случай. Ты бранишься, или, пытаясь промолчать, награждаешь такими взглядами, что у кого угодно внутренности холодеют. - Неужели мне нельзя элементарно смотреть? - Деймос, ты сам всё понимаешь. Не зря же с самого появления здесь ты по возможности закрываешь лицо волосами? Справедливо. Я разглядываю стеллажи вокруг нас, полки, в беспорядке заставленные книгами. Пробегаюсь по корешкам, пробуя прочесть названия. - Когда внутри тебя всё кипит от злости, отвечай достойно. Запомни это слово: достойно. Правильно, то есть с умом подобранное выражение поставит на место и посечет противника сильнее хлыста. И уж явно сильнее безличных и неэффективных ругательств. Только так ты сохранишь свою честь и не заработаешь порции розог. - Вы абсолютно правы, настоятель. Но мне надо читать книги, чтобы такие фразы возникали у меня в уме. - Я к этому и веду. Становясь послушником, ты получаешь доступ в библиотеку и право брать отсюда книги. Не к себе в келью, конечно же. За порог этой комнаты их запрещено выносить. Выдр замолчал ненадолго, задумавшись, теребил подбородок. - Не знаю, наказывать тебя отсутствием ужина сегодня или нет… Ты и так ужинаешь чуть ли не через раз из-за постоянных своих выходок, и мокрые прутики часто прохаживаются тебе то по пяткам, то по спине… Ладно. Так как завтра тебя будет ждать первая тренировка, не стоит отнимать у тебя необходимые для этого силы. Ешь спокойно. Дальше уже Ансельм будет думать над твоими наказаниями и похвалами. И, как и другие ребята, ты будешь освобожден от дневной работы в определенные дни. Или от утренней – это уж как получится. Скоро дни станут короче, а ветры – злее. Мне хочется увидеть, как всё будет выглядеть, припорошенное снегом. Какой твёрдой и холодной станет прибрежная полоса, покроется ли голубовато-белыми холмами песок? Замерзнет ли океан, застыв плоской ледяной тарелкой, или он слишком солёный для этого? Станет ли его вода чёрной, как на реке или озере? Настоятель замечает, что мыслями я унёсся уже далеко из этого сладковато пахнущего книгами помещения, и рою пещеру в сугробе. - После обеда отправляйся к Ансельму. Скажи, что татуировка в порядке, и ты готов начать обучение. А сейчас иди. Аохиджиты используют особую краску: она не остаётся под кожей у того, кто родился не в воде. Однако это всего лишь зачарованное химическое вещество, и у него есть свои условия и лазейки – оно, видимо, реагирует на возникновение сознания при одновременном контакте с водой. Поэтому мой случай считается. *** Ансельму лет 30-35. По кахири сложнее определить возраст, ведь он целиком покрыт мехом. Не то, что по людям. Он держится особняком и любит ранние утра, когда на всей территории ни души, поэтому он и встает раньше всех. Поэтому он и звонарь. Очень часто я помогаю Весник-Вею готовить еду, но сегодня мне пришлось только принести ему четверо чилук и ощипать их, подмести внутренний двор, и на этом моя работа закончилась. А кто-то ещё чистит овечьи хлева, как и я неделю назад. Монастырь Кровостока большую часть года отрезан от остального мира, да и при благоприятных условиях до ближайшего поселения два дня пути. Поэтому он полностью на самообеспечении: свой хлеб, своя выпивка, свои идиоты. Два или три раза в год один из монахов собирается в город и возвращается с телегой, нагруженной пряностями, солью, сахаром. Раз в месяц или в три недели прибывает один и тот же почтовой на тарке, а зимой прилетает представитель пернатого племени, почти не говорящего на общевахравском. Он привозит письма, документы, расписки, а по заказу - прочую мелкую ерунду вроде ниток или лекарств. В обитель приходят извещения из банка, что расположен в столице, где аохиджиты хранят свои деньги. Так я узнал, откуда монастыри берут средства(в нашем случае, кроме продажи овечьей шерсти и полотна из него) – воспитанные там монахи отчисляют ему пеню первые десять лет своей работы. И с помощью активной переписки настоятели пытаются уследить за всей этой чехардой и за состоянием монастырских счетов. Я уверен, что процентов восемьдесят всех денег втихомолку забирает себе какой-нибудь боров. Обители расположены далеко от столиц… С началом осени дожди размывают дороги, и они становятся непролазны и неотличимы от болот, по которым проходят. То же происходит и весной при таянии снега. Эту лекцию о сезонной жизни обители прочитал мне Кутта, когда мы с ним вместе как-то выкапывали клубни бледно-розовой ирлагатты, а потом носили и сгружали в клети в подвале под трапезной. Чувствую себя чёртовым батраком в этом заведении. Но жизнь в мире кахири другой и не бывает. Пока не начнется война. Тогда становится ещё хуже. Я быстро проглатываю обед и жду Ансельма у выхода. А циветт никуда не спешит и спокойно поглощает кашу с кусочками мяса. Ну и пусть себе ест. Прислоняюсь к стене. Мимо проходящие послушники, через одного, скорее всего догадываются, что я здесь не просто так стою. Так как совсем недавно они сами были на моём месте. Наконец Ансельм заканчивает и идёт к выходу. Я ловлю его взгляд, чтобы он остановился, и сообщаю: - Теперь вы мой наставник. Он ошеломлён моим безаппеляционным тоном и тем, что я тупо ставлю его перед фактом. Через мгновение он понимает, что я не шучу, и хмурится. - Я могу и отказать, хэми. Ага. Очень страшно. Если твоё намерение было меня напугать, то оно провалилось. - Почему? – я тоже не дурак. - А без объяснения причин. Мы, как два барана, пытаемся загнать друг друга в словесный тупик. - Но ведь причина должна существовать, так? Тут он раскрывает рот для следующего искромётного ответа, ещё раз прокручивает в голове мой вопрос, и застывает, не издав ни звука. И я, и Ансельм знаем, что уже всё решено. Но он почему-то продолжает ерепениться. Все мои сенсоры обострены. Я пытаюсь понять, о чём он думает. Аура тонкой масляной плёнкой покрывает сияние сильных биотоков, исходящих из его тела. Неизвестно, смогу ли я пробить все эти слои, если придётся. Непонятный кахири. Тут он улыбается одними губами, а прищуривается серьёзно, и произносит: - Ты умеешь читать и писать на общекахирском? На моём языке вертится язвительная тирада о полезности таких глупых вопросов, но я лишь усмехаюсь: - Нет. Безусловно, ему досадно, что придётся учить меня в придачу и этому, самым основам для ребятишек. Я вижу его уверенность в том, что из меня выйдет скверный, своенравный и плохо поддающийся наставлениям ученик. А кто сказал, что старшим монахом быть легко? Приходится возиться с такими ублюдками, как я. - Тогда с этого и начнём. - Прямо сейчас?... – на моем лице так явно написана надежда, что циветт удивляется. Он шевелит черными вибриссами усов и хмыкает. - Возможно, это будет не так сложно, как мне казалось. Если, конечно, ты не пытаешься задобрить меня своим нетерпением. А я не терплю, когда меня обманывают, дитя Бездны. Запомни. И – да, мы начнём сейчас. Ты и так тут без дела больше двух месяцев болтаешься. Решительный у него характер, однако. Думаю, если я наору на него, он без колебаний наорёт в ответ. Я следую за ним в кабинет, смежный с библиотекой, где проходят занятия послушников. Там стоит несколько длинных низких столов, устряпанных чернилами, на полках у стен полно перьев, старых и новых; листов, альбомов, тетрадей и учебных книг – которые, между прочим, написаны были в этих стенах. Сюда помещается десять кахири, если темно-синие подушки для сидения сдвинуть поплотнее. Ткань их, к слову сказать, за время своего бренного существования, тоже покрылась пятнами от чернил, похожими на неведомую болезнь. Хотя и видно, что всё, что можно было привести в порядок и отчистить – уже отчистили. Бесплатной рабочей силы-то пруд пруди. - Садись. А сам хватает пустой альбом, два пера, чернильницу, первый попавшийся учебник. Усаживается напротив. Ух, какие у него зловещие глаза! Я улыбаюсь. Мне кажется, что давненько он не был ничьим наставником. Никому не охота вставать ни свет ни заря вместе с ним раньше всей обители. А мне – охота. Убираю гриву со лба. Сейчас она будет только мешаться. Он открывает книгу, развернув её относительно себя вверх ногами, буравя мне лицо испытующим взглядом (впрочем, мне это всё равно, ведь я смотрю на бумагу), тыкает пальцем: - Общекахирский алфавит. Один символ – один звук. Некоторые – два звука или слог. Они расположены в пять строчек по десять букв. Он читает вслух первую строчку, переводя палец вслед за своей речью. - Повтори. Это не сложно. Вообще. Повторяю. Ансельм согласно кивает. - Ещё раз. Без проблем, шеф. Таким образом, мы проходим все строки, и в конце он просит прочитать алфавит целиком. Что я и делаю, без ошибок. И на второй раз – тоже. Тут у циветта что-то делается с лицом. Я бы сказал, что оно багровеет, если бы он был лайвахири. Он медленно встаёт и – шварк – кулаком по столу. Не дёргаюсь и встречаю эту его вспышку спокойным взглядом. Он кричит: - Да как ты смеешь меня дурачишь, Лайеллин прихвостень! Его вопль был таким громким, что его бранные прибаутки услышал весь монастырь, наверное. - А я виноват что ли, что эти буквы такие простые? Что тут запоминать-то? - Ты за кого меня держишь? Ты ж знаешь этот алфавит, зачем врать-то? – по-прежнему громко. Я тоже вскакиваю и повышаю голос: - Да откуда мне его знать?! Я говорил на нём с трудом, когда меня сюда притащили! И не один Ригос тому свидетель. Он убеждён, что я обычный тупоголовый балбес, которому захотелось поразвлечься, и поэтому никак мне не верит. Продолжает, хотя слышно нас ой-ей-ей как хорошо: - Что ты мне мелешь! На это минимум час надо, да и то – самому умнику! Я ору ему в ответ: - Возьми любой другой алфавит, которого я точно не могу знать, и проверь! Он яростно пыхтит, раздувая ноздри, глаза горят. Похож на свирепого полосатого быка. Обдумывает моё предложение. Потому что взгляд у меня не как у шутника. Слишком прямой. И больше не прячется за пеленою чёрных жёстких волос. Я тоже рассержен, и циветту вот-вот прилетело бы по макушке чернильницей, не прекрати он вопить. В обители я успел подраться достаточно много раз, в последний – с приставучим горностаем, которого зовут то ли Гайвалорр, то ли Кайвагорр, и расквасил ему нос, а этот подлец укусил меня за кожу чуть пониже уха. Но сейчас я бы не отказался и от второй потасовки. У меня очень некрасивое лицо. Ансельм видит его полностью открытым в первый раз. Это отрезвляет его, у него последовательно включается мозг и логика, и он потихоньку остывает. Переводит дыхание, не смотрит на меня. Аура красная от стыда. Сколько лет он так ни на кого не орал? - Жди здесь, - коротко бросает мне и уходит. Хлопает соседняя дверь в библиотеку. Он возвращается с книгой, у которой страницы пожелтели от времени. А может от длительного стояния на солнце. В любом случае, её тёмно-каштановый переплёт, с вензелями в виде плюща, тщательно подклеен. Ансельм опускается на подушку не напротив, через стол, а рядом со мной. - Это письменность юдегов. Знаешь, кто это такие? Отрицательно качаю головой, но неожиданно для самого себя вспоминаю: - Юдеги. «Синие люди». Брат Стэфин случайно сказал это. Кто такие, понятия не имею. - Это именно люди. Те, что не захотели покидать нашу землю и оказались прокляты. А после не смогли вернуться. Не могу ручаться, что на них и вправду лежит некое проклятие. Просто они синие. В их жилах течёт медленная медная кровь. И их язык несравнимо труднее нашего межплеменного. А уж произношение… Их символ – и слово, и несколько слогов. И в зависимости от того, где стоит этот символ – читается он совсем по-разному. Тут уж тебе не удастся никого провести. Передо мною раскрывается первая страница. У них чудные резные знаки, как маленькие рисунки, у которых часть черточек куда-то смыло. - Вот первые сто букв, рядом - транскрипция на всеобщем. А это – правила чтения комбинаций из них. И опять же транскрипция. Когда посчитаешь, что запомнил, прочитаешь мне вслух текст, что идёт после, на шестидесятой странице. Вон тот, длинный. Понял? - Да. Во мне закипает адреналин. Сердце начинает биться живее. Наконец что-то, что потребует от меня хоть каких-то умственных усилий! Что бросит мне вызов: смогу я или нет. После пяти минут внимательного изучения теории юдеговского языка на нескольких страницах, я открываю нужный разворот, где помещён рассказ – это хорошо создатели придумали, чтобы невозможно было подглядывать, - и начинаю вещать. Ансельм следит за мной, кажется, даже перестав дышать. Я слышу в нём напряжение, растущее как на дрожжах. Текст заканчивается. Жаль, я пока не понимаю, о чём он был. Мой наставник молчит. Я смотрю на него вопросительно. Его лицо застыло, как у статуи, и на нём написано не просто изумление, а что-то больше похожее на шок вперемешку с суеверным ужасом. У него пальцы на руках дрожат. Кажется. - Э-эй, брат Ансельм? – дотрагиваюсь до его плеча, расцвеченного красной татуировкой. - Гайварово семя, этого не может быть! – выдаёт он. Он матерится ещё чаще и грязнее, чем я. - Вы скажите, что это не я ругался, ладно? Мне нежелательно оставаться без ужина, если не хуже, - бурчу я вполголоса на всякий случай. Ансельм морщит лоб, хватается за подбородок и впадает в задумчивость, глядя куда-то в пространство. Осознаёт, что Ригос знал это про меня наверняка, с самого начала? Что за горе-учитель, тьфу его за ногу? Плохо разве, что мне требуется меньше, чем обычный час? Что в этом такого? Постепенно циветтов лоб разглаживается, словно он либо смиряется с данностью, либо приходит к внутреннему консенсусу, и энергетическое поле вокруг его головы перестаёт пульсировать так интенсивно. Его блуждающий взгляд останавливается на мне. Я вижу своё искажённое уменьшенное отражение в круглых зрачках. Как в озере. А он видит себя в моих? Его хватает секунд на десять, затем он непроизвольно вздрагивает, как будто от внезапного порыва зимнего ветра, быстро смаргивает и отворачивается, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. - Ладно, - в итоге выдыхает он. – Если бы не знак Аохиджи… Он полагает, что тело демона или гайвариска не приняло бы священного символа в себя. Может, он и прав. Аура бледнеет. Ансельм постепенно успокаивается. Что ему сказать? - Так, - произносит он почти так же твёрдо, как раньше, с помощью какого-то внутреннего усилия обретя почву под ногами. – Ты наверняка запомнил и то, как эти два алфавита пишутся? - Выходит, что так. - Что значит «выходит», возьми перо и напиши, - он захлопывает и откладывает книги в сторону, подсовывая мне перо, альбом и открытые чернила. Чёрт возьми. Надеюсь, этой штукой писать не так сложно. Частые чернильные кляксы, веснушками покрывающие стол, ничего доброго мне не предвещают. Они посматривают на меня грозно из-под насупленных бровей. Всё упёрлось в то, что я никак не мог взять это чёртово верткое перо в руку. У меня пальцы никак не хотели сгибаться, как требуется. Ансельм показал, как надо, но мне это не помогло. - Дай руку, - скомандовал он. – У тебя кисти не ломаные случайно? Расслабь мышцы. Он принялся прощупывать мои кости, сгибал и разгибал суставы, и в конце концов надавил, чтобы выскочили когти. Я возблагодарил Аохиджи за то, что догадался выскрести их до обеда дочиста самым усерднейшим образом. С циветтом опять приключился ступор. Он смотрел на когти и как будто не мог чего-то понять. - Э, Дей… Похоже из-за них твои пальцы так плохо тебя слушаются. Он сократил моё имя?! - И… как они задвигаются обратно, если длиною они едва ли не с твою ладонь? – он посмотрел на меня растеряно, ожидая объяснений. Передо мной не часто теряются мужчины среднего солидного возраста. (Обычно они злятся.) Так что ощущение было необычное. Странное. Приятное. Я отнял руку и сказал: - Не. Если я захочу научиться писать, никакие когти меня не остановят. - Но что с ними такое? – он не оставлял попыток. Я вздыхаю: - Гайвар с ними, с когтями. Мне бы кто рассказал, что с моими глазами. Я с яростью хватаю несчастное перо, как получается, обмакиваю самый конец в чернила (по примеру лисицы, что делала мне наколку) и начинаю выводить буквы. Некоторые с первого раза больше смахивали на дикарские уродливые каракули, и я рядом пририсовывал более читабельный вариант. Иногда раз десять. Как оказалось, пишу я гораздо дольше, чем читаю, и когда я закончил, прошла уже уйма времени. Удивляюсь, как Ансельм не умер со скуки. Зато ему не надо было проверять – он и так видел все мои старания. - Всё правильно. Как я и думал. - А что, крокозябры страшные? - Очень. Это с непривычки: тренируйся, пока не получится, вот и весь сказ. Циветт встал и почесал затылок: - Значит так. Сейчас я принесу тебе из библиотеки учебников и словарей. Изучай их, пока не станет слишком темно читать, потом подойдёшь ко мне. Посмотрим, что из этого получится. - Брат Ансельм, можно среди этой кучи всего будет ещё что-нибудь вроде атласа Вахравы? Я в глаза не видел ни разу карты этого мира. И историю. Как дурак один ничего не знаю. Юдеги какие-то… - Ну, раз тебе хочется, то пожалуйста. Только один я всё же не утащу столько… Давай за мной. *** День начинается с тишины. Храпят все. Воздух в комнате дышит холодом и болотным туманом, пробирающимся за ночь через щели. Я чувствую, как брат Ансельм практически бесшумно поднимается по глиняным ступеням к нам на этаж, и встаю с постели. Когда он тихим стуком в дверь разламывает тишину вокруг, я уже одет, кровать заправлена, а ставни распахнуты навстречу низкому, едва начинающему равномерно светлеть небу. Не передать. То, что испытываешь, пересекая пустой двор, заполненный туманом, как чашка молока. Всё загадочно и темно. А верхушки деревьев, видимые с возвышенности, горят тлеющим красно-жёлтым огнём. Взойдёт солнце, и они загорятся по-настоящему, как исполинские пёстрые свечки. А пока… Запах. Запах упавших листьев забирается мне в нос, заполняет меня всего – я почти слышу горький дымный, почти съедобный привкус, хотя его ещё нет – сожжённая в кухонной печке листва. Влажная, стылая, похожая на цветы, - парит, дымит, сворачивается в пламени… У меня нет слов, и я просто молчу. Теперь мы всегда моемся первыми. Затем наставник берёт колотушку, похожую на деревянный молоток, и, замахнувшись, ударяет в медный, покрытый росою диск. «До-он-н-нг!» Я второй со всей обители, кто слышит его с утра так близко. Днём это совсем не то. Другое. По-своему особенное, но не то. За эту неделю я поверхностно изучил те вещи, на знании которых держится управление кровью Вахравы. Геология – чтобы знать, где течёт вода под землёй; гидродинамика – чтобы знать саму воду, подробная география всех рек, притоков, озёр и прудов, вплоть до блуждающих. И солянка прочих отрывочных сведений из других областей. Это я и так знал. А вот другое свойство местной воды – идти вопреки своим природным свойствам в произвольном порядке – это было что-то новое. Религиозное, мистическое, энергетическое учение об этом и всевозможные практики, за авторством различных древних и современных монахов, занимали почти полный библиотечный стеллаж. Только Ансельм мог выбрать из всего этого множества наиболее вразумительные, приближенные к реальности и не размазанные мыслию по древу. Он мог бы сам мне всё объяснить своими словами, да вот говорил он медленнее, чем я читал. Поэтому до сегодняшнего дня моё обучение было примерно таким. С утра мы с наставником идем в библиотеку, и он ставит передо мной кучу книг, которые мне следует по его представлениям прочитать. К этой куче я добавляю ещё одну-две уже по моему усмотрению. Получается примерно пять или шесть книг. На одну редко уходит больше полутора часов, а иногда и меньше. Чёртов обед, во время которого я не прекращаю думать о прочитанном, и плохо понимаю, что вообще ем. Если б мне какие-нибудь опилки подсунули, я б вряд ли заметил. И меня раздражает всё, что отвлекает от моих мыслей, когда я анализирую и структурирую то, что узнал. Я стал таким агрессивным, что ко мне предпочитают не обращаться. Правильно. Им лучше меня не трогать, тогда я вполне спокоен и тих. Но прежде чем некоторые шутники это поняли, я обеспечил им несколько вывернутых рук, парочку подбитых глаз и физиономий, глубоко оскорблённых отборными матюгами, почерпнутыми мною от Ансельма. Темы шуток были не особо разнообразны и не поражали воображение изысканностью. «А правду говорят, что ты пишешь, как пьяная чилука лапой?» «Какой ты у нас умный, я смотрю, всё в библиотеке. Смотри, совсем усохнешь!» «Да какой из тебя монах получится, если твой наставник – звонарь!» «Зачем тебе такие большие уши, если ими ты всё равно не слышишь воду?» Обидно. Но ничего. Каждый из них получил за это по балде. Потом, конечно, получаю от настоятеля я, но в тот момент, когда внутри меня как будто взрывается гневная петарда, я не могу себя контролировать и уж подавно не думаю о будущем. Да и, Вахрава свидетель, не больно мне уже. Привыкли пятки и спина, что по ним всё время хлещут. А серьёзнее у них наказаний нет. Ансельм как-то увидел меня в бане всего мокрого, с шерстью, плотно приставшей к телу, так сразу запретил лишать меня еды. Бешеные слуги Лайелли, вот сейчас-то я бы и не почувствовал голода! Днём делаю то же, что и остальные. Если Ансельму нужна помощь, то в паре с ним. Латали крыши к зиме, чистили пруд во дворе, куда стекает вода из пяти труб, колотили новые каркасы для кроватей (один из которых, слава Аохиджи, достался мне, а то я уже задолбался спать почти на полу). И самое главное – еда, уборка, скотина – этой работы стало гораздо меньше в связи с ежегодным ремонтом до холодов. Кому угодно понравится больше молотком стучать. А пока стучу, обязан кратко рассказывать наставнику, что я прочитал. Поначалу он ещё вслушивался в то, что я говорю, но потом он понял, что я отлынивать не собираюсь, и теперь хорошо, если он слушает хотя бы вполуха. Мои сенсоры отлично улавливают, как чуть слабеют и меняют направление биотоки внутри его головы. Может, он не опасается меня теперь, и от этого его аура гораздо более проницаема и прозрачна, чем в момент нашего первого столкновения. Вот я и слышу, как среди почти сотни спящих с утра разумов, его один неспящий неторопливо идёт, чтобы постучать в мою дверь…