Ведь нет защитников тебе

*** Наверху топают ногами. Громко. Мешают уснуть. Облако красно-багрового празднества несётся оттуда через двери, по лестнице. Запах хорошей еды и кислый – настоек. Тридцать четыре наедаются, напиваются, но Имхе считает это ненастоящим, напускным весельем. Настоящее промелькнуло один раз снаружи – кто-то с визгом пробегал мимо, смеясь. Будет что-то получше косточки с утра, он знает, предслышит завтрашнюю ленивую доброту. Разговоры падают с потолка дождём из пыли. То, что звучит ближе, не такое обшарпанное. Наверное, потому, что он видит зачатки слов и желание их произнести, от этого они становятся почти объёмными. Имхе наблюдает за их парением, пока их жизнь не заканчивается, и они не исчезают. А немножко всегда впитывают стены. Они всегда выбирают самое лучшее и сильное, и не отвлекаются на неважное. - Терпеть не могу, когда так происходит! – кипит возмущённо, почти котёлок в печи. - Нас сменят во второй половине, ты же знаешь. Тем более нам оставили две бутылки, так что не бойся, без нас уже не выпьют! Ха! – благодушие и расслабление. - Должен же кто-то дежурить с этим? Бутылка открыта, и они оба пахнут в точности, как она. - Пропустим самое интересное! – всё равно недоволен. - Наши так редко собираются все вместе, обычно кто-то либо в дозоре, либо дежурит, либо в столицу поехал. - Ещё бы не собраться! Такое контрабандное вино сцапать – исключительная удача. У них неоплаченные налоговые пошлины были, представляешь? В город повезли, думали, мы не проверим! Мы что, идиоты какие-нибудь, Рижни? - Нет! Наоборот, очень хитрые. Они пьют одну за одной. Им скучно и хочется наверх. Сказать: вино закончилось. Их энергия почему-то падает, медленно и неуклонно. Красный кайлихири удивляется. Так не бывает: пьяные громкие, любят петь, заниматься сексом, а главное – пинать и бить его палками. Вдруг из ниоткуда, без холодящего предчувствия - два стальных клинка, взрезавшие жёлтый рассеянный свет сырого подвала. В графитово-сером, тихие и быстрые - далёкие молнии, звук которых ещё прячется за горизонтом. Они врываются, подобно свежему ветру, с развевающимися полами дорожный плащей и лицами под капюшонами. Единый слаженный прыжок, и пьяные шискены брызгают на стол кровью из мастерски перерезанных горл, не издав ни всхлипа. Жжётся гораздо сильнее, чем обыкновенно, потому что это смертельная рана. Недолго приходится ждать, пока жжение затихнет вместе с беспомощными проклятиями умирающих. Незнакомцы подхватывают одного из шискенов, нашаривают на его поясе ключ, вкладывают в ослабевшую ладонь. Зверь в клетке поднимается навстречу, подобрав цепи, вытягивается весь – туда, наружу, совсем - травинка, что пробивается к свету из тёмного погреба. Замок открывается, тело ненужного теперь шискена рушится на пол, продолжая истекать кровью. Дверца клетки со скрипом проворачивается в несмазанных петлях. Зверь подставляет затылок, и маленький незачарованный ключик ныряет в скважину железной маски. Она распадается на две половинки. Ящер замечает мигнувший огонёк магии в ладони второго, более низкого незнакомца – неведомой силой листы железа комкает, будто тряпку. Для кованных кандалов ключа не существует, и колдовство продолжается. Серая пластинка в руках низенького превращается в короткий оранжевый луч, который впивается в металл. Там, где он проходит, прочный материал рассыпается рыжей хрупкой ржавчиной, хлопьями планирующей вниз. Широкие браслеты размыкаются, и освобождённый пленник предупредительно подхватывает их, чтобы они не упали с грохотом. Наверху во всю гуляют, не представляя, что происходит у них под носом, а точнее под ногами. Двое серо-графитовых, наконец, снимают капюшоны. Это тоже гиены, но их мех не чёрный, а светло-коричневый, с черными и белыми подпалинами. Их свирепую ярость к тем, кто так поиздевался над их другом, кажется, можно пощупать. По силе она конкурирует разве что со счастьем, приправленным внезапной нежностью, из-за того, что тот оказался жив и относительно здоров, и теперь – свободен. Они синхронно хотят обнять его, вышедшего из клетки, но он делает протестующий жест руками, предостерегая: - У меня блохи. - Всё равно, - отмахиваются они, насильно сгребают и стискивают его в объятьях. Он не сопротивляется, уткнувшись носом им куда-то в шеи и опустив веки. На короткое время он расслабляется настолько, что перестаёт походить на спутанный, колючий комок нервов и мышц. Когда они расцепляются, чёрная гиена указывает на Имхе: - Это тот, о ком я вам говорил. Они втроём подходят к нему, невысокий зажигает на ходу заклинание. Ящер не боится. Они же не шискены. Лицо у склонившегося над ним мага доброе, худое и сосредоточенное. Он запускает заклинание, и ржавчина съедает железо и на его кандалах. Впервые за много дней он не ощущает их сковывающей тяжести на своих конечностях, и это ужасно непривычно. Он поднимает голову и встречается с сосредоточенным взглядом чёрной гиены. Заключённый, выждав мгновение, которое требуется, чтобы понять его намерения, бережно кладёт ему ладонь на плечо: - Ты помнишь, как меня зовут? - Нет. Тот обреченно выдыхает, смиряясь с тем, что дела обстоят гораздо хуже, чем ему представлялось. - Принесли ту штуку? – спрашивает он спутников. Высокий достаёт из мешочка на поясе рубиново-алый кристалл. - Да, держи. Что с ним? - Разрушение психики. Фрагментация личности. В тот момент, когда ему больше всего требовалась помощь, дело пустили на самотёк. Нельзя было оставлять его здесь. Не знаю, выдержит ли его бедный мозг такое, ему и так доставалось на протяжении всей его жизни. - Ты сказал «разрушение»? - Да. А моя задача сделать это одним из направлений развития. Дракон, открой рот и проглоти вот это. Имхе понимает, что обращаются к нему. На язык падает прохладная твёрдая капля, красная, совсем как его чешуя, если её отмыть. Он сглатывает, и она камнем проваливается внутрь пустого желудка. - Будет немного больно, - извиняющимся тоном молвит чёрный кахири. Зелёная радужка его глаз слабо горит сама по себе, словно подсвечивается чем-то изнутри черепа. – Мне придётся парализовать твои связки, но постарайся не кричать сам. Ящер переступает границу своего угла: - Тогда обними меня также, как их, чтобы мне не было страшно. Гиены в сером переглядываются, словно проверяя, не ослышались ли они оба. Что их так удивляет? - Хорошо, - легко соглашается Дей, притягивая его к себе. – Всё равно, что спасаться в огне от огня, - замечает высокий воин. *** - …Откат системы – не самая приятная вещь. Понимаешь, всё так отвратно сложилось по причине того, что тебя никто никогда не учил, как контролировать. Как устанавливать пределы, как выбирать то, что хочешь услышать, а что нет. Я даже не уверен, возможно ли этому научить, если вовремя взяться, и даст ли это результат. И я, к сожалению, не эмпат. Не прочувствую всей специфики и не смогу дать конкретных советов, но я многое знаю о контроле, просто выше крыши. Я попробовал минимизировать влияние на тебя внешнего мира, однако за один сеанс многого не добиться. Это временные меры, искусственные. Блокировать информацию, подступающую к твоим сенсорам, должен не я, а ты сам. Потому что потоков информации слишком много. Ладонь на его лбу, под головой подушка. Имхе молится, чтобы всё ему просто приснилось. Запах крови, чёлка отросшей чёрной гривы падает на зелёные глаза склонившегося над ним Дея. Сочувствие, тревога, смешанная с уверенностью. Развороченная клетка, мёртвые шискены, до отвращения знакомая комната и в особенности один из углов. Разрушение и погибель. Он всё помнит. И всё было по-настоящему. - Отчего ты плачешь? Имхе сотрясают беззучные рыдания. Он не в состоянии прекратить, что-то внутри сжимается, сгибая его пополам, заставляя некрасиво скорчится. Он задыхается от спазмов, а горячие слёзы огненными каплями вспухают в уголках глаз. - Тише. Помни, кто наверху, - Дей перебирает холодными пальцами по его разгорячённому лбу. - Не сейчас, Имхе. У тебя будет время, чтобы выплакать все слёзы мира. Прибереги их, пока мы не окажемся на безопасном расстоянии отсюда, ладно? Разум шема на вкус как льдинка. Это специально для него. У эмпатии лишь один плюс – от этого арктического равновесия кайлихири начинает действительно успокаиваться. Двое гиен в серых плащах дежурят у входа, развалившись на шискенских подушечках. Изогнутые ханджары обнажены и лежат на коленях. - Почему мы не выбираемся? – слабо лепечет Имхе, принимая вертикальное положение. - Мы ждём, пока пирующие заснут крепким богатырским сном, - отзывается тот, что пониже ростом и поуже в плечах. – Кстати, меня зовут Хор-Хеджу, а его – Кайрос Мерл. Кайрос с неуклюжей улыбкой машет ящеру в знак приветствия. Он выше и мускулистее товарища, с квадратной челюстью и близко посаженными тёмно-карими глазами, но некрасивым или угрюмым его назвать нельзя. У Хора же морда острая, вытянутая вперёд, почти как у грызунов, но изогнутая переносица выдаёт в нём стопроцентного хищника. - Приятно познакомиться... Однако шискены до утра пьянствовать будут, уже не раз такое бывало, - замечает Имхе с ноткой беспокойства. - Ну не скажи, - Дей хитро ухмыляется. – Партия конфискованного вина. Кто позволил им столько заграбастать? - Мы, – радостно, но достаточно тихо заявляет Хеджу. - А почему? - Потому что мы напихали в него до хрена сон-травы! - Вот видишь, дракон? - Почему ты называешь меня… - Шшш… - прерывает шем, прижимая палец к губам. Шум на этаже над ними стих. Ни заливистого сочного хохота, ни дребезга расстроенной трегорины, заводящей очередную песню. Багровое облако веселья постепенно выветривается в приоткрытые окна, уступая место сонному отуплению. Наступление сладкой вялости и сонливости от полунаркотической травы было настолько приятным, что никто ничего умудрился не заподозрить. Некоторые крепкие настойки обладают идентичными свойствами, а шискены никогда не сталкивались с тем, что им могут устроить диверсию некие сообразительные малые. Конечно, сейчас мирное время, однако самоуверенность чрезвычайно снижает бдительность и до добра не доводит. Для некоторых война и борьба – непреходящее состояние. И Деймос тому живой пример, он не умеет жить по-другому. И двое его друзей, возможно, тоже. - Пора? – раскрывает поясной патронташ Хор. - Самое время, - подтверждает Дей. - Эх, это не самая лучшая из твоих идей, - сетует Кайрос. - Будет заметнее, чем взорвать фейерверк в ночном небе. Хор извлекает из многочисленных кармашков маленькую коробочку, вываливает на ладонь россыпь синих пластинок, отдаёт половину Мерлу. Горка из прозрачных стрекозиных крылышек, дунешь – разлетится. - Информация о нас не достигла столицы, пантера зачем-то захотела скрыть факт поимки. Причины её молчания мне неизвестны. Выходит, единственные, кто знает нас с тобой в лицо – это тутошние шискены. Они так удачно собрались сегодня все до единого хлебнуть дорогого вина. Если мы оставим в живых такое количество свидетелей, то через день нас без труда загонят и отловят. А если никто не будет знать, кого ловить – мы свободны. Так что есть лишь один способ уйти без проблем и погони – это уйти, оставив гору молчаливых трупов. А то, что они там проснутся всей казармой, как только он попытается грохнуть хотя бы одного? - Нет, у них не выйдет, - отрицает тот, прочитав его мысли. – Сегодня всё по-другому. Видишь эти заклятия? Мерл и Хор, пересыпающий туда-сюда крылышки, глядят с неподдельным интересом на попытки кайлихири переубедить шема. - Помнишь, ты мне говорил одну вещь… Почему бы тебе просто не удалить воспоминания о нас? - Это сложнее. Шискены видели нас постоянно на протяжении полутора месяцев. Как я это удалять буду, можешь себе вообразить?! Долго, муторно и кропотливо, я и с одним не управлюсь до рассвета. Не хватит моих сил на всех этих уродов. Тебе что, наплевать на то, что они с тобой сотворили? Ты кретином остаться мог. Или умереть. Если бы не Сели, знаешь, что шискены бы делали с тобой каждый день? Что-то похожее на испуганную тошноту образуется в желудке. Имхе подавляет разыгравшееся воображение, подсунувшее ему кошмарные картины. «Ты, наверное, будешь потом жалеть? Тебя это не останавливает?» - А…ясно. Ты беспокоишься обо мне, - наконец понимает Дей и сбавляет тон. – Нет, ничего со мной не будет. Меня волнует только то, что если не умрут они – умрём мы с тобой. Это в мои планы не входит. Просто подожди снаружи. Трещат активаторы десятков заклинаний. Они окрашиваются в синий и стаей хвостатых птиц улетают в сторону лестницы, ведущей на этаж. Две из них остаются в комнате и планируют на грудь паре покойных шискенов. Из складок одежды, подчиняясь волшебству, выбирается монетка амулета, зачарованная прочным антиментальным щитом. Синий заточенный хвостик разрывает шнурок, и отбрасывает всё вместе подальше. Ящер припоминает, что один такой щит гиене всё же удалось разбить. За раз – только один. А заклинания сейчас снимают их со всех спящих, заодно проверяя, спят ли они, и ослабляя их естественную защиту. В совокупности с сон-травой, у шискенов остаётся мало шансов на спасение от такого воздействия. Лишённые мощных амулетов, они целиком теперь находятся во власти мстительно, разъярённого шема. Дей следит. Когда каждое из заклинаний находит своего нетрезвого владельца, он морщится, потерев виски, и сообщает: - Нормально, под контролем. Начну, пожалуй. У Имхе привычно проворачивается где-то в районе желудка. Он что, захватил их всех? Ташей и саев в управе не меньше тридцати. - Не слишком кровожадно, ладно? – просит Мерл без особой надежды, отдавая Дею свой ханджар. - Ты и без меня отлично знаешь, что они, все эти живодёры, притворяющиеся обычными кахири, сделали бы с нами, узнай, что мы спутники Наксатры, – укоризненно оскаливается в ответ. – И ты знаешь, как они обычно развлекаются, жрица. Око за око. Кайрос поджимает губы и молчит, лицо его ещё больше омрачается от этого напоминания. - Я подкорректирую книги учёта и уничтожу рапорты, - роняет он, скрываясь в коридоре. - Пошли, - дотрагивается до плеча Хор-Хеджу, и добавляет для Дея: – Мы будем на заднем дворе. Шем кивает в ответ и направляется по следам заклинаний к лежащим вповалку шискенам. От чистого ночного воздуха у Имхе кружится голова, он схватывается на дверной косяк, чтобы не упасть. Хор окидывает его пристальным взглядом: - Что с тобой, братец? - Ничего, скоро пройдёт. - Когда ты последний раз ел? - Эм… Чёрт его знает. - Я сейчас вернусь. «Вряд ли от этого»,- думает кайлихири, задирая голову вверх. Над Шелис парит беззвездная тихая ночь, самые тёмные часы. Ни звука, ни проблеска свечи, сияющие точки звезд затянуты кисеей сиреневых слоистых облаков. Во дворе, огороженном каменным забором, грустит покосившийся колодец, и чахнет пара неплодоносящих сливовых кустов. Впервые за такой длительный срок Имхе представляется возможность вымыться, пока гиены разбираются со своими делами. В тазу, давшем по ободу трещину, он находит щётку, не блиставшую чистотой, но и не слишком затрапезного вида. Пойдёт. Чуять намерения. Чуять эмоции, как свои собственные. Дей обещает, что ему ненадолго полегчает, что его не будет бесцеремонно выдёргивать из личной реальности в чужую, негостеприимную. Но когда всё складывается так, как ему хотелось? Мир плывёт в мареве сразу. …Почти переставший дышать от испуга, связанный нерушимыми ментальными оковами кахири из племени куниц. На его лице – гримаса безмолвного ужаса. Напротив него, глаза в глаза, очень близко, чёрная тень шема. - Мне открыто всё, что ты когда-либо совершал. Ты наивно полагал, что расплаты не будет? Все левлиты куплены? Но я - кое-что пострашнее наказующего левлита. Ровно пылающая ярость и рассудительная злоба – Дей держит их при себе, на коротком поводке, чтобы не сорваться и не лишить шискена жизни раньше, чем следует по его плану. Гладкое лезвие ханджара поблёскивает в руке. Он приступает к наказанию. - Я сниму с тебя шкуру. Начиная с ног. А ты даже не сможешь пошевелиться. Однако! – вдруг вспоминает Дей. – Не тебе ли я обещал, что отведаю твоей печёнки? Паника поглощает обречённого кахири. - Да, тебе в том числе, - улыбается всеми клыками шем. Природа ещё не изобрела более мстительной и торжествующей улыбки, чем у него в тот момент. Уши прижимают к затылку, звякают серьги, некрасивое лицо сосредотачивается. Для него во всем мире остаются только он и его жертва. Ханджар с небрежной лёгкостью разрезает одежду шискена и принимается за его левую ногу – мех от ступни до бедра тут же расползается в стороны, открывая красную плоть в жёлтых и белых прожилках жира, линий связок и гладкого островка из кости коленной чашечки. С краёв раны рдяными каплями выступает кровь. На лицо куницы смотреть невозможно, но Дей периодически поглядывает, отвлекаясь. Мясо бедра он прорезает глубоко, тоже до кости. Куница дышит так громко и часто от боли, закатывает глаза. Шем откладывает нож, схватывается обеими руками за края раны и дёргает её изо всех сил в стороны. А сил у него предостаточно, несмотря ни на что. Имхе боится представить, какую адскую боль сейчас испытал кахири. Крови много, она капает непрерывным потоком, заливая грязный дощатый пол. - Я не дам тебе потерять создание или умереть от болевого шока. И я не позволю тебе потерять чувствительность – ты выпьешь до дна всю бездну боли, которую я для тебя приготовил. И я даже усилю её. Для каждого смертника в этой комнате. Вам нужен был резонатор? Получите, - эти фразы Дей выплёвывает, как ядовитые иглы, сверля жертву немигающим злым взглядом. Ханджар снова в окровавленной руке и принимается профессионально отсоединять шкуру от плоти на другой ноге куницы. «Как в мясной лавке, когда режут годовалых тарок»... - Вахрава Великая… - шепчет Имхе, не выдержав, и зажмуривается, точно это поможет. Пытается вернуться к ощущениям собственного тела и реальности, кусает за фалангу, чтоб хоть как-нибудь изгнать эту жуткую картину из внутреннего взора. Вопросительно глядит на него вернувшийся Хор, принёсший немного хлеба, колбасы и сыра. Заметив еду, ящер понимает, что его ненавязчиво подташнивает. - Что он там делает? – осведомляется Имхе, опираясь для верности на сруб колодца. – И зачем…так? - Убивает шискенов и не даёт им легко умереть. Во время войны это зверьё вытворяло такое, что его поступок вполне оправдан. Хеджу подобное поведение нисколько не удивляет. Наверное, он на своём веку видал вещи и похуже. - Он всегда был такой? - Нет, - Хеджу протягивает свёрток с едой, но Имхе корчит такую рожу, что он спешит убрать принесённое от греха подальше. – Только в… последнее время. - Ему нравится издеваться и лишать жизни? - Не знаю. Вряд ли ему нравится, но зачем-то же он это делает, да? За одного погибшего спутника Дей сотням ташей печенки выгрызет и не подавится, завершая круг мести. И дайте боги, чтобы он на этом остановился… - Он так любит мстить или любит вас? - Спроси это у него самого, хорошо? Давай я тебе лучше спину потру и водой окачу, а то запашина с ног валит. Спокойная вода колодца, отражающая плывущие облака, вдруг всколыхивается диким вепрем и обдаёт Имхе плотным водопадом. - Что? Ещё один аохиджит? – отфыркивается от вполне тёплой воды ящер. - Нет, два, - хихикает Хеджу. – Кай тоже. Выбора у Имхе уже нет, он схватывает щётку и принимается свирепо скрести плоские пластинки чешуи, надеясь, что колючие щетинки в достаточной мере отвлекут его от экзекуции, проходящей в здании управы. Он трёт, Хеджу поливает, когда требуется. Потемневшая от грязи вода падает на утоптанную землю у колодца и ручейком струится к подножию унылых кустов. И вскоре имхиной чешуе становится всё равно, насколько бешено её дерут. Разрядами молний сквозь пелену облаков прорываются фразы, подкреплённые коктейлем из ужаса и безысходности того, к кому они обращены. Кто-то из жертв пытается сохранять подобие духа, но их никогда не хватает надолго. Горящий взгляд менталиста вкупе с отлично подобранными словами ломает их, словно сухие тростинки. Они видят в нём обещание клубящегося ада и нескончаемую пустоту, которая их ждёт после смерти. Никаких загробных миров. Никаких перерождений. Ничего больше. Дей ведь и правда видел, что там, за границей жизни. «Тебе, пожалуй, стоит переломать все крупные кости. И некрупные тоже. Как получится. Думаешь, у меня не хватит сил? …а теперь что думаешь?». «О, твои внутренности я набью гвоздями или иголками. У вас их нету, говоришь? Тогда будет битое стекло. Смотри, сколько пустых бутылок!». «Ты что, уже собрался подыхать?! Не разочаровывай меня, дерьмо давады. Так легко ты не отделаешься». «Ну, вот теперь ты точно знаешь, какого цвета у тебя кишки. И селезёнка. Ну и гадость на ужин ел. Главное твои кишки не задеть, а то всё наружу вытечет. Если твою душу ковырнуть, я полагаю, тот же эффект будет». «Покричи, покричи, вдруг получится. Я бы хотел, чтобы ты, сальный урод, сгорел заживо, но тогда тут пожар будет. Поэтому ограничусь тем, что методично срежу твоё мясо с костей. Да, возможно я повторяюсь, но тебе-то какая разница, верно?». Дей выжимает максимум живучести из их неизбежно погибающих организмов, которые уже никак нельзя починить обратно. Ни намёка на милосердие, никаких колебаний или естественных судорог отвращения. Имхе замирает, вцепившись когтями в скользкое рыхлое дерево стенок колодца. В ушах шумит прибой, гудят порывы ураганного ветра. Хор, чистивший ему спину там, где тот не мог дотянуться, остановливается: - Что, переборщил? - Нет, не ты, а Дей... Проблема в том, что я отлично вижу и ощущаю всё, что он там вытворяет. И ничего с этим поделать не могу, как ни стараюсь. Слишком сильные эмоции, когда кто-то погибает в муках. Они не устремляются жарким дымом в небо, они расползаются вокруг отравляющим паром. - Не сработала защита, значит. И правильно, где уж против такого? Даже я… чувствую. - Надо пойти и попросить его перестать. - Я не могу, - извиняющимся тоном произносит Хеджу. - Он не послушает. Я сам ненавижу шискенов и будет чертовски лживо с моей стороны отговаривать. У меня нет аргументов, чтобы переубедить его, только за. - Думаешь, я простил этих ублюдков за избиние меня? И за доведение до такого… состояния? – скрипит зубами кайлихири. - Нет. Просто их посмертные переживания сводят меня с ума и жалят, как ядовитые осы. Я так больше не могу. Так что по факту просить я буду не за них, а за себя. Он начинает злиться сам. Отряхивается, наскоро вытирается каким-то подобием дежурного полотенца, висящем на гвоздике у двери во двор, и направляется в пиршественный зал. Накрытые столы с поеденными яствами, опрокинутые и полупустые кубки, разбросанные подушки, сор. Следы былого веселья и навязчивый запах чего-то сырого – так пахнут тушки птиц и мелких зверьков, которые они разделывали в походе. Вперемешку с нетронутыми и погружёнными в искусственную дрёму кахири, лежат небрежно уже вскрытые тела. Они зверски, бессердечно изуродованы, и лишь головы избежали этой участи. Шискены не могут ни кричать, ни шевелиться. Неподвижные кули с требухой, часто выглядывающей наружу или вообще вываленной на пол рядом. Лица их искажены гримасой сводящей с ума боли. Дей не дал им пересечь болевой порог и окунуться в бесчувствие. Глаза моргают и проворачиваются в глазницах. Кахири живы, в сознании и без помех воспринимают происходящее от начала до конца. Когда Имхе входит, они все, как один, вперивают в него свои лихорадочные взоры, будто пронзают насквозь наточенными копьями. Живые, мыслящие, всё осознающие глаза у развороченных трупов - самое шокирующее и отталкивающее во всей этой картине. Они не позволяют воспринимать окровавленные останки в качестве неодушевлённых объектов, на которые смотреть психологически легче. Глаза взывают к древним инстинктам, к совести, жалости и прощению. Они молят их спасти, зашить, залатать… Но ни одно из известных лечебных заклинаний им уже не поможет. Последствия нанесённого урона верно рассчитаны и необратимы. Страшно. Невообразимо, немыслимо страшно. Имхе придавливает страхом, чужим и собственным. Его ноги и руки охвачены непроизвольной и неприятной мелкой дрожью, не унять. Это не проявление трусости, а слабость, накатившая бы на любого, кто отважится сюда прийти. Желудок намеревается совершить кульбит, но почему-то передумывает. Деревянные стены жадно глотают выступающий ужас. Кто в здравом уме решиться сотворить такое? Какая душа должна быть у него? Он идёт, стараясь ни на что не наступить, не всматриваться и не пересекаться взглядами ни с кем. И не дышать носом, чтобы не чувствовать запаха. Он помнит их нахальные довольные ухмылки, когда они избивали его или кого-нибудь из сокамерников. Теперь они испытали кое-что и на своей шкуре. И поделом. Чёрная спина с выступающей линией позвонков. Он в том конце зала, сидящий перед следующей жертвой. Нет, уже работающий над ней. - Проваливай, - бросает Дей, не оборачиваясь. Отрешённость, расчетливая точность – ни один шискен не должен пропустить ни секунды своей расплаты. Ненависть, удовлетворяемая свершённой и свершаемой местью, как охлаждается мокрым компрессом разгорячённый лихорадкой лоб. Облегчение, когда слишком интенсивные чувства наконец отпускают – развязывается затянутый узел долго сдерживаемого желания. Этому шискену, тёмно-зелёному кайлихири, шем вскрывает брюшину от пупка до кости в солнечном сплетении. Отдёргивает ханджаром пласты кожи с жёлтым подкожным жиром, чтобы обнажить кончики рёбер. Нижние рёбра он отделяет от всяческих связок, соединяющих кость с остальным организмом. Когда они готовы, он надавливает на них, и рёбра раскрываются, точно створки морской раковины. Они достаточно гибкие, могут двигаться туда и обратно, и Дей прижимает их к полу, аккуратно встав на них, чтобы не поскользнуться. Кости не выдерживают и хрустят, отделившись от позвоночника. Имхе с замираем готовится услышать истошный крик, но его не следует. Разноцветные внутренние органы, открытые на обозрение, продолжают выполнять свои функции. Так поступает тот, кто уже опустился на самое дно и знает, что хуже уже не будет, что ниже уже просто некуда. Это предел. И его бессмысленно-жестокие поступки продиктованы отчаянным осознанием своего положения, своего невозврата к самому себе. Безвыходной невозможности отмены поступков прошлого. И он портит свою судьбу и атму ещё сильнее, загоняя как можно глубже в яму, надеясь, что когда-нибудь он достигнет предела и его унизительное падение в конце концов прекратится. Дей делает своё положение всё непоправимей и непоправимей с каким-то мрачным удовлетворением и такой же сумрачной гордостью. - Ты знаешь, что я чувствую происходящее здесь от первого до последнего вздоха, будто это со мной? – вновь обозначает своё присутствие Имхе. - Мне всё равно. И ты преувеличиваешь. От вида развороченных туловищ ты не сбрендишь, я тебе гарантирую. Так что потерпи и не жалуйся. Ты, зайдя сюда, даже не проблевался, как случилось бы с любым на твоём месте. В голосе Дея сквозят стальные нотки. И отрывистые фразы звучат весьма неприветливо. А Имхе не нравится, когда нехорошая, тёмная злость шема обращается на него, однако поспешное отступление не входит в его планы. - Ты собрался убить шискенов всех до последнего, - констатирует он. - Это значит, ты приговорил их к высшей мере наказания – смертной казни. Ничего хуже смерти с ними произойти уже не может, так зачем ты размениваешься на такие мелочи, калеча их тела, которые им больше никогда не пригодятся? - Я отдаю им то, что они причинили другим. Разве можно отпустить их безнаказанными? Я лично – не могу. Я выполняю долг мести перед всеми, кому они испортили жизнь или вовсе отобрали её. Зло не возвращается само собой обратно к тому, кто его причинил, это детские сказки для кретинов. Мировой справедливости не существует, и никто не накажет зарвавшегося урода, кроме другого кахири. Кому-то всегда придётся пачкать руки в крови, по-другому нельзя. Иначе весь мир утонет в смертях невинных. Тут Дей решает, что с примучиваемого шискена хватит, и поворачивается к ящеру. Никакой кровожадной коварной ухмылки, обычное осунувшееся лицо, безулыбчивое и порядком вымотанное. Руки его вместе с ханджаром измазаны кровью и слизью. Имхе в жгучем и противоестественном порыве хочется гиену срочно покормить и уложить спать, предварительно отмыв в мыльной пене. Словно в ответ на его измышления Дей зевает, клацая пастью. Толкает следующего по списку – это оказывается сама адари Сели. Пока она приходит в себя, обозревая царивший вокруг хаос, вращая испуганными глазами, он неторопливо продолжает: - Все эти мудрецы, которых я терпеть не могу, только и говорят на разные лады после того, как их избили: мне жаль кахири, совершившего это. Брехня! Обыкновенные высокомерные трусы! Если злодею не дать отпор, он не поймёт никогда, что он неправ. Мудрецы оставляют свои белые ручки чистыми, не желают ничего делать, а злодей продолжает убивать по сотне кахири на завтрак, обед и ужин. Разве это нормально? Логично? Милосердно? Мудро? Поэтому всегда нужен тот, кто выполняет за этих жалеющих или почитающих скользкий закон всю грязную неблагодарную работу. И получает за это одно осуждение. Но если подонков не наказывать, они не остановятся, любые слова для них – пустой звук. Они, словно сопливые капризные дети, понимают лишь язык боли и крови. А я говорю на нём в совершенстве! Кто-то должен быть палачом, и я им добровольно стал, потому что никто не хотел, чтобы его ненавидели и презирали все: и правые, и неправые. Вахрава Великая, насколько странно всё происходящее. Он сидит в мясной лавке, наполненной полуживыми покойниками, и слушает рассуждения палача об устройстве мира и морали. И при этом уже не испытывает особых неудобств. Эмпатия, мать её. Настраивается на тот объект, который подвернётся – Деймос уж точно ощущает себя вполне комфортно. - Беда в том, что один кахири физически не сможет исправить всю существующую несправедливость, - подумав, произносит ящер. – Для этого нужен кто-то типа бога. - Да, да… - Дей замолкает, задумавшись и машинально крутя в руках клинок. Пантера Сели приоткрывает рот и пробует закричать. - Впрочем… - молвит шем, нахмуривая лоб. - Я поразмыслил и, пожалуй, соглашусь с тобой. Осталось восемь кахири, и я не буду их мучить. Я же начинал с самых отъявленных негодяев, и им предстояло терпеть больше времени, чем последующим, более невинным. Так что, в принципе, своё они почти получили. Что им пара минут? Все умрут одновременно, когда я разберусь с последним. Сели не просто вопит на одной ноте, она орёт какие-то слова. Гиена, наконец, обращает на неё внимание: - Хм! Пантера просит о последнем желание, раз это казнь! Давайте послушаем. - Скажите мне, кто вы такие? – выпаливает она, торопясь и сглатывая слова. - Знание об этом я всё равно унесу в могилу. Да, адари, безусловно, смелая женщина. Подчинённых её препарировали, и их не собрать обратно, а она продолжает гнуть свою линию. Это ж какое надо присутствие духа иметь, чтобы не начать молить о пощаде и паниковать, когда жить тебе осталось не более десяти минут. Даже в Дее это взывает что-то вроде уважения к противнику и он удовлетворяет её просьбе: - Что ж, иногда, в особых случаях, я сообщаю своё имя тому, кого намереваюсь отправить в вечное небытие. Я – Деймос Налла-пама, глава Наксатры. А он – Имхе Рокконоари. - Исчезнувшие имена… Имена мертвецов! – лепечет она обескуражено и с таким запредельным ужасом, который в десятки раз превосходит весь страх, что она испытала, осознав свою близкую гибель. Как возможно, чтоб это настолько напугало её? Она переводит взгляд с одного на другого, не подмечая в ящере былых признаков прогрессирующей безмозглости. Поведаная тайна смешивает её мысли. О, насколько сильно она жалеет, что не догадалась раньше! И настолько же понимает, что поверить в угаданное невозможно. Ни ей, ни тому, кому бы она доложилась. - Как видишь, Сели, мы очень даже живы, в отличие от тебя и твоих коллег в недалёком будущем. Я не склонен врать, когда убиваю. Из лапы лоа-таша показываются чудовищные когти, длиною многим больше его ладони. Лаково-чёрные, блестящие, будто полированное вулканическое стекло. Кончики – остриё заточенного меча. Нижний край сходится в настоящее обсидиановое лезвие. Серповидные кинжалы, пятиклинковые обоюдоострые катары, зажатые в костистом кулаке. Чего смеяться, у гиен таких не бывает. Да ни у каких других животных не бывает. Это вообще не когти, они явно не то, что вырастает из живого тела. Это доказательство заставляет уши пантеры побледнеть. Теперь она мужественно справляется со своим страхом, твердя себе о том, что её участь уже решена. - Кахири говорят: если видишь эти когти, то либо ты спутник Созвездия, либо – будущий мертвяк, - роняет Дей, убирая их. В спрятанном виде никак нельзя предположить наличие такого сюрприза в худых лапках. Хотя бы потому, что физически они туда помещаться не должны. Но, тем не менее, помещаются. Адари перекашивает, на носу появляется ёлочка гневных складок: - Чума в вашем обличье опять расползётся по Вахраве. Беги от них, хэми, беги со всех ног, далеко и не оглядываясь! Они заберут больше, чем твою жизнь! - И это говорит та, что приказала приковать цепями тебя в грязном углу и ждала, пока тебя поглотит тьма сумасшествия? А меня заставила смотреть, как ты медленно, но верно деградируешь и погибаешь? Он ставит ханджар остриём на левую половину груди пантеры, видимо, чётко над сердцем. Хлопает ладонью плашмя по рукояти, и лезвие проникает между рёбер. Дей вытаскивает оружие, полоску раны мгновенно заполняет алым. Сели больно, она беззвучно шипит. Она жива. - Я же сказал – вместе с последним, - напоминает Дей, вставая и подходя к едва проснувшемуся шискену, непонимающе оглядывающемуся вокруг. – Навязанная привилегия казнить и мстить за тех, кто не способен на это сам. Когда тебя слишком часто заставляют делать подобные вещи, то не замечаешь, как это начинает приносить удовольствие. А когда замечаешь – уже поздно, - он вздыхает, поглядев в окно на ночь. Проверяя, не начала ли она постепенно и слабо светлеть. - Иди, Имхе, помоги Хору и Каю собрать добычу и выпусти заодно заключённых, но спрячь лицо, чтобы они тебя не узнали. Для них нас обоих уже не существует, вот и не будем их разубеждать. И, кстати, найди себе одежду, включая тёплый плащ и шарф. Кое-кто скоро увидит снег… *** - Радует, что трёх спутников Наксатры по-прежнему достаточно, чтобы извести под корень и парализовать правоохранительную систему небольшого городка. Дей выходит уже собравшимся в дорогу, чистым и избавленным от засилья блох специальным заклинанием. Передает ящеру пояс мага с пришитыми к нему кармашками и коробочками для заклятий. Тот машинально берёт, и в следующую секунду узнает или… чует?... что патронташ принадлежал незапамятной сай-ташу Сели. Одну тренировочную гаддарэ (из стали, затупленную) и настоящую, он также отдаёт Имхе. Второй комплект размещает за своей спиной. - Что так смотрите? – оглядывает троицу Дей. Настроение у него приподнятое. - Я же их не съел и не изнасиловал перед тем, как убить. Так, печёнки понадкусал, как и обещал. - А что, мог бы? – тихо роняет Имхе, который думал, что его уже ничем не пронять. - Этот всё может, - отвечает Хеджу неожиданно серьёзно. - Пойдёмте, - встаёт со ступенек Мерл. - «Лисий хвост»? - Угу. Втроечка для верности, - подтверждает Деймос. Заклинание заметания следов и запахов. Пятый уровень, предельный для ящера. Он плетёт на весу, шепча названия-напоминалки, и, наполнив конечную форму шайе, отправляет в открытую дверь казармы. Невероятно, но срабатывает, как надо. К нему присоединяются такие же «лисьи хвосты» гиен. - Ничего себе ты его натаскал, - хмыкает Хеджу. – Всего несколько месяцев? А Саа ты сколько учил, помнишь? - Не меня хвали, - бурчит в ответ чёрная гиена. Времени до рассвета хватит с лихвой, чтобы покинуть город и затеряться в окрестных лесах. Как они попали в Шелис, так и покидают его – под покровом глубокой ночи, при дневном свете не рассмотрев, что он из себя представляет. Немного жалко – Имхе никогда прежде не видел городов, даже шахтёрских. Пустой пост охраны на выезде с открытыми настежь створками наводит его на неутешительную мысль о том, что и не представиться увидеть. Они теперь настоящие, особо опасные преступники, совершившие побег и оставившие за собою целую гору изуродованных мёртвых тел. И как только его угораздило попасть в такую компанию?