Ведь нет защитников тебе

*** Ансельм протягивает мне ладонь с двумя шариками истолчённых косточек кенлиллы. - Сдаётся мне, одна порция на тебя просто не действует, если до сих пор ничего. - Почему не действует? - Такое бывает. Кенлилла помогает перешагнуть порог, за которым ты будешь шагать свободно. До следующего порога. Бывает, что у кого-то он выше, чем обычно. Тогда приходится повышать дозу. - Что-то меня не тянет этого делать. - Ожидание в полторы недели вполне красноречиво. Это стопроцентный наркотик. Для кахири. Для лайвахири это несъедобная гадость, от которой можно скопытится. - А я с катушек не съеду? - Куда уже дальше! Бери давай и глотай. Приходится подчиниться. Таблетки скользкими речными улитками падают в желудок. Пять труб из прокалённой глины торчат из стены на пол пальца, из них струйками то сильнее, то слабее, вытекает прозрачная чистая кровь земли. За стеной насыпан вал, чтобы никто случайно не раздавил хрупкие панцири труб. Струи ударяются в маленький прудик, регулярно очищаемый от норовящей вырасти в нём и на узеньких берегах зелени. На всякий случай обрамлённый бортиком высотой в локоть, он удивительно похож на неровной формы фонтан. Стараниями тренирующихся здесь аохиджитов вода часто перехлёстывает через борт, или какой-нибудь из пяти потоков начинает идти под таким напором, что выбрасывается чуть ни не на полтора прыжка дальше границ водоёма. Поэтому площадка вокруг замощена плитами стык в стык, чтобы не пришлось месить жидкую грязь, в которую неизбежно превратилась бы любая утоптанная почва. Моя очередь тренироваться настаёт, когда почти все остальные уже закончили. Сегодня остался один Пиканерис, заставляющий воду замирать бурлящим от возмущения столбом в двух локтях от точки на поверхности, куда она должна была упасть. Он не меняет направления её движения, вынуждая течь в обратную сторону, как делал полчаса назад, а ждёт, пока нехилый её объём не накопится огромной висящей в воздухе каплей. Подержит её, пока от напряжения не устанут руки и лобовые доли мозга, и плюхает вниз, пытаясь контролировать всплески и волну, норовящую перепрыгнуть бортик. Не всегда это у него получается на отлично, и чаще всего все монахи в радиусе метров четырёх-пяти оказываются облиты с ног до головы. Так что, когда замечают, что Пиканерисова капля достигает критических размеров, все разбегаются подальше, как тараканы, и ждут, что будет. Я тоже дождался, пока он окатит сам себя ледяной водичкой, и со спокойной душой мог подойти и устроиться на самой сухой плитке. Боящимся холода кайлихири приходится приносить с собой циновку и подушку, если им надо будет медитировать. Правда, термина «медитация» нет в языке кахири. Есть похожие, но они вкладывают в это действие некий другой смысл. Нужно сесть в позу льва – то есть как обычно, только голову держать челюстью параллельно земле, а грудь вперёд. На мой вопрос «зачем?», циветт ответил: «Чтоб удобней было». Ансельм присаживается рядом. Ему не нужна эта практика, он и так может сконцентрироваться, как надо, в любой момент. «Это не повредит, а иногда бывает и необходимо», - и присоединяется. Солнце закатывается за черепицу крыш, вода выглядит обманчиво теплой и золотистой, как свежий яблочный сок. В осеннем воздухе разносятся обычные каждодневные звуки монастыря: разговор, далёкий стук, шум всяческой работы, которой и не упомнить, быстрые или неторопливые шаги. Закрываю глаза. Циветт заменяет этот отвлекающий меня шум на свой голос. - Ты должен слышать только меня и плеск, с которым вода ударяется сама о себя. Из плеска ты услышишь, как она течёт – сначала по трубам, потом – по воздуху, пузырится и смешивается с озером. Её течение меняется, оно свивается в спираль – а ты следи за ним, пристально следи и не упускай. Она затихает, останавливается, но ненадолго. На дне – чувствуешь? – её засасывает в бурлящую воронку. И дальше – в недра, в самую глубь земли, до водоупоров, в скрытые от глаз ручьи и протоки. Услышь это, и увидишь всю эту великую невидимую кровеносную сеть, ток крови, влекомой исполинским сердцем. Честно говоря, я ни хрена не слышал из того, что он перечислял, кроме первого. Но это абсолютная правда, что воду можно почувствовать только с помощью слуха. Я не жалуюсь ни на него, ни на воображение, но чего-то у меня не получается. Хотя по ауре наставника я вижу, что у него действительно этот трюк выходит – серо-голубые завихрения на ней немного повторяют изгибы тех водяных спиралей, что встают перед его внутренним взором. - Ты должен убрать заслонку, что разделяет твоё сознание от подсознания и установить в уме тишину. Твой разум должен молчать. Сознание я могу заставить заткнуться. Беда в том, что стоит мне чуть смести границы между ним и бессознательным, как мой мозг взрывается диким хором беспорядочных криков, разговоров, как толпа людей или стадо обезьян. Обрывки речей, мелодий, стонов, чей-то плач и смех, а перед глазами мельтешат и вертятся вещи и лица, так стремительно, ни задерживаясь ни не секунду, что я не могу их разглядеть, а некоторые ужасно странны – либо увеличены, либо уменьшены; либо это что-то бесплотное, обращенное в материю – никак понять невозможно, что это. Поэтому каждый раз я с яростью захлопываю доступ к этому океану бреда, и в последнее время я даже не пытаюсь с ним справиться. И не снимаю блока вообще. Мы уже просидели минут двадцать неподвижно, прежде чем кенлилла начала шипеть и растворяться внутри меня. - Что, началось? - Да, - бросая я кратко, потому что говорить становится трудно. Под черепом гигантский звёздный маховик делает головокружительный оборот, и я вынужден открыть глаза, чтобы не упасть, потеряв, где верх, а где низ. От этого мир немного стабилизируется и перестаёт искривляться. Чаще всего на этом эффект наркотика для меня заканчивается. Но на этот раз мир не просто перестал крутиться. Он завис, будто в самой низкой точке траектории, где меня придавило к поверхности, а затем, набирая ход, качнулся, как на качелях невообразимых размеров, и этот его взлёт вверх никак не прекращался. Встречный ветер свистел и пригибал уши, трепал нещадно гриву, сдувая чёлку с лица. Хотелось схватиться за отсутствующие железные поручни, чей вкус был металлическим до середины нутра. Вокруг – на все 360 градусов – было кобальтово-синее небо в искристых электрических разрядах от звёзд, звенящих, как червоточины снежинок на морозном стекле в дорогих домах. Казалось, что вот-вот я достигну пика – крайней точки, за которой начнётся обратный отчет, и неумолимая сила притяжения вовлечет качели в падение, и уключины сломаются, и мы разобьемся. Но я увидел, как смазываются следы белых слёз неба – далёких белых карликов и красных гигантов – это двигатели приближают нас к скорости света. Это не сломанные детские качели, это тот старый бронзовый маховик, зубчатое колесо, он делает «солнышко» на облачном пике. К голове подключены толстые и тонкие змеи проводов, создавая самую сложную и красивую причёску на свете. Я выдёргиваю их из разъёмов, чтобы определить, останется ли под ними голый череп. Но в итоге не остаётся меня. Маховик зависает вверху, почти что вылезая за край галактики и подпирая боком расширяющийся космос. Всё чёрное, мерцает и блестит, как пластиковые чешуйки или полумесяцы, нарезанные из зеркал. Обжигает холодом – вдруг зеркало попадет мне в глаз и закроет его? Кобальтовая синева плывёт, заворачиваясь вокруг одеялом. Колесо с шипастыми квадратными углами в раздумии, оно исчезает. Исчезают звезды, истёртые в алюминиевую пудру о сверхсветовую. Всё ускоряется, а по бокам испаряется небо об обшивку ментальных щитов. Остаётся лишь крохотная бойница впереди, сквозь которую видно всё тот же чернильно-темный океан, как зрачок смотрящего на меня глаза Вселенной. И вдруг я почему-то ныряю в прорубь. Каменные плиты двора. Серый бортик бассейна с парой горящих на нём свечей. Поздние сумерки, переходящие в глухую ночь. Рядом в странной позе, наклонённой вперёд, замер Ансельм с ведром в руке. У него такое обеспокоенное и серьёзное лицо. Я сижу весь мокрый, как цуцик. Мне становится смешно, и я начинаю громко хохотать. Наставник чуть расслабляется, и тревога почти проходит с его пылающих биотоков. От этого меня разбирает ещё больший смех, и я закрываю лицо руками, чтобы больше ничего уморительного не видеть. Финальная пара всхлипов и смешков, и я останавливаюсь. Смотрю через растопыренные пальцы на циветта. Он молчит и забыл, что до сих пор держит ведро. Отнимаю ладони и смотрю на него снова. - Мда…- наконец изрекает он. Стоит ли мне говорить что-нибудь или нет? Или подождать, пока это сделает он? - Надеюсь, я не бегал за кем-нибудь, пытаясь на него помочиться? – в моём представлении был только один более леденящий душу вариант – если бы я начал приставать к какому-нибудь мужику, склоняя к анальному сексу. - Нет. Что ж, он меня немного успокоил. - И что же я делал? Он замечает, что стискивает ведро, ставит его рядом, и устало опускается на низкое ограждение озёрца, схватившись за голову. Промоченная шерсть не греет, мне становится холодно. Я становлюсь на четыре занемевшие от неподвижности лапы и как следует отряхиваюсь, расшвыривая капли и брызги, летящие преимущественно в стороны по бокам от меня. - Что я делал? – повторяю вновь. - Ты тут такое… вытворял, - выдавил Ансельм из себя. – Повезёт, если никто особого внимания не обратит. А так придётся изворачиваться и придумывать объяснения. Я подошёл и опустился на землю напротив него. Он выглядел несколько смущённым и опустошённым одновременно. - Когда кенлилла подействовала – я видел это по твоим расширенным зрачкам – ты ещё некоторое время не двигался и бездумно смотрел на озерцо. Другие в этот момент начинают впервые в жизни чувствовать воду, и их внимание от неё уже не отвлечь никакими способами. Их слух забирается в такие дали, которые они раньше и не способны были вообразить. Крайне часто они как-то даже комментируют то, что с ними происходит, что они испытывают, - какими-нибудь односложными предложениями. Я думал, и с тобой будет всё в порядке. А ты… - он глядел на меня, даже желая рассердиться и начать громогласно костерить меня на чем свет стоит, но почему-то не мог. - …ты повернулся ко мне, заглянул в глаза, и я понял, что это не ты. Это что-то смотрело с такой улыбкой, какой я никогда не видел у тебя: зловещей, такой, будто… оно способно сделать со мной в любой момент всё, что захочет. И хотя я знаю, что физически гораздо сильнее, мне стало здорово не по себе. Я хотел встать и побежать за чем-нибудь вроде этого ведра воды, чтобы вывести тебя из транса. Но оно проникло сквозь все преграды в моё сознание, узнало это намерение и прошептало: «Сиди на месте». От этого шёпота я чуть с ума не сошёл… Это было жутко. Голос твой, но тембр и интонации…Я решил, что с этим надо кончать и схватил тебя за плечи, чтобы встряхнуть хорошенько, до зубовного клацания. А дальше… Улыбка стала веселей и шире, и оно скрутило меня, как котёнка, перевернув на живот, заломив мне до боли руки за спину и усевшись сверху, - как так могло произойти, не представляю. Я бы ускользнул от захвата, но не успел разобрать даже движения… Настало время звать на помощь, но что-то стискивало горло, не давая даже пискнуть. «Не сопротивляйся. Я могу извлечь информацию и из твоего умирающего мозга» - жаркий шёпот прямо в ухо. Я мгновенно создал несколько ментальных блоков в голове, сгустил биотоки до максимальной плотности и сжался в твёрдый комок в ожидании штурма. Но у того… были боевые сенсоры - талслу, как длинные стальные жгуты с крючьями на концах, вместо обычных мягких канну. Препоны были вскрыты, как раковины беспомощных моллюсков, и за один мощный удар оно вторглось в мой разум, и принялось искать. Такое ощущение, будто кто-то копался в моих кишках или другие внутренностях… «Отдай то, что мне нужно». «А что тебе нужно?» - думаю я, потому что все мысли мои ему видны, как на ладони. «Моторика и память о твоей сути». Непонятно было, что оно просит: «Какой моей сути?» «Сути монаха крови Вахравы». Тогда я догадался, чего оно хочет: «Ты заберёшь мою память об этом?» «Нет. Я скопирую её». Мне ничего не оставалось, как припомнить любой из ритуалов, который я проводил на протяжении своей жизни, и этим указать дорогу к остальным воспоминаниям. Оно дорвалось до них, энергично требушило и перебирало, как вещи в сундуке, а я, как распятая бабочка, не мог пошевелиться. - Блокирование моторной функции, мотонейронов - добавляю зачем-то я. - И оставался этой бабочкой достаточно долго, пока чужое сознание делало своё дело. Мне почудилось, что прошло несколько часов, и боюсь, что так и было. А когда оно вызнало то, что хотело, то вытащило свои… «щупальца». Я спросил: «Кто ты?», оно засмеялось и ничего не ответило. Слезло с меня и застыло, как изваяние, в прежней позе на том же месте, глаза захлопнуло. Только посадка у этого тела была не такая, как у тебя, а как у какого-нибудь другого кахири. Как только отпустило, я кинулся за водой и окатил тебя. Какое там смущение… На его лице было такое выражение, будто к нему только что приставал отряд из молоденьких страстных мальчиков и получил то, что намеревался. И детали этого стресса всё никак не могут уложиться в его уме и прокручиваются снова и снова. Он доложит Ригосу? Наверняка. И если до этого жизнь у меня была не сахар, то теперь на ней пробы ставить будет негде. Меня сразу отсюда вышвырнут. С треском. Или свяжут и отдадут туда, где со мной разберутся: сожгут, повесят, четвертуют, продадут на органы… Если бы я умел бояться, то помертвел бы от ужаса. - Извини, Ансельм. Я бы никогда так не сделал. Правда. - Сделал. Ещё как бы сделал. - Но… - Но на этот раз это… кенлилла, а не ты. Я предупреждал, что эта штука перепрыгивает порог. Тебе надо было узнать, как аохиджиты чувствуют кровь земли, ибо самостоятельно это знание к тебе не приходило. И вряд ли бы пришло иначе, чем так. Невероятно - он оправдывает меня. Зачем? Я на это лишь хлопаю глазами. Кенлилла? А где в это время был я? И откуда берётся то, что испытываешь, когда метеориты и звёзды, скрежеща, крошатся и ломаются о плотные ментальные щиты неизвестного мне разума? - Ты скажешь?... Я сомневаюсь, что с кем-то было также. Я встревожен не на шутку, и это отлично заметно. Он замялся. - Я… скажу, но не так, как тебе только что. Не важно, что ты сделал. Тебя ведь беспокоит не поступок. А мои мысли по этому поводу: ничто не мешает повторить тебе это нападение и не входя в транс, ведь те боевые сенсоры – они же никуда не делись. Они всегда были при тебе, и пока ты их не использовал, об их существовании никто и не знал. А начиная с этого момента – знают. Потупившись, разглядываю когти на руках. - У каждого аохиджита и монаха любой другой конфессии есть частенько и другие навыки, данные не по праву рождения, а от природы. И у меня они есть. И вот оказалось, что есть у тебя. Ансельм полагает, что я и сам не знал об этих сенсорах. Точнее – отчаянно хочет так полагать. Это неправда. - На самом деле это хорошо, и настоятель будет рад. Ты тоже узнаешь, почему мы это ценим, когда температура упадёт ниже, и пруд по утрам начнет покрываться тонкой коркой льда. Я изучил уже большую часть информации по миру Вахравы, хотя и в общих чертах, и знаю, что он имеет ввиду. Как будут зимой жить овцы и чилуки, ведь хлева находятся за стенами монастыря и абсолютно беззащитны? - Ты неплохо дерёшься, как я погляжу на многочисленные твои потасовки. А ведь противники старше тебя, и иногда лет на пять. - Спасибо. Это всего лишь опыт. Они за всю свою жизнь столько схваток не перевидали, как я за эти несколько месяцев. И им не так сильно надо выйти победителем, как мне. Дело в мотивации, и мне от их кулаков тоже неплохо достаётся, кстати. - Дурацкие у тебя отговорки, - досадливо морщится Ансельм, не поверив мне. О, главный признак того, что он приходит в себя. – Когда тебя подобрали, то прикинули на глаз, что тебе лет двенадцать. Да и рост примерно подходил, они ведь сравнивали с размером взрослой гиены. Но я смотрю на тебя сейчас и вижу, что ты вовсе не выглядишь двенадцатилетним ребёнком. Ни разу я не замечал, чтобы ты играл во что-нибудь, носился в догоняшки с визгами, выпрашивал у Весника сладости. Ты настолько редко смеёшься и улыбаешься, что это ненормально. И сегодня я впервые слышал твой смех. За два с половиной месяца! Я только вздыхаю, изредка кидая на наставника нерешительные взгляды. - Может, меня раньше мало кормили, вот я и не вырос? - Да, возможно. Ты малость подрос с тех пор, как тебя выкинуло на берег. Я боюсь предположить, где ты жил раньше - это адское место. Он жалел меня? Он не хотел, чтоб мне стало здесь хуже, чем там. - В общем… сделаем вид, что ничего не произошло, ладно? – наставник постоянно делал паузы, пытаясь оформить разбегающиеся мысли. – Однако кенлиллы тебе больше не видать. - Наконец-то! - Ведь... ты теперь знаешь то, что знаю я. Ты чувствуешь мою память в своем разуме? – ему было неловко. Он боялся за те секретные, личные мысли, которые могли случайно затесаться среди воспоминаний. Да. Я чувствовал. Как будто что-то серовато-синее, как подернутое дымкой, лежало в укромном уголке сознания. Я осторожно дотронулся до этого прохладного клубка, а он шевельнулся, как живой. Я увидел чужими глазами, и это зрение – голубые и серебряные нити на черном фоне всего того, что водой не является – проникло в мои уши и в самые глубины мозга, который отвечает за органы чувств; непривычные движения толкнулись в моё тело, закрепляясь в спинном мозгу. Было неприятно, будто поят насильно, будто влезаешь в тесную одежду с чужого плеча, но через «не могу» это стало моим. Почти что полностью. - Там нет ничего, кроме собственно навыка и приёмов. Голые безэмоциональные факты. Он кивает, и волнение в нём утихает. Неужели и ему есть что скрывать, чего стыдиться? Хотя, что это я – святых не бывает. Налетает порыв ветра, проходится по моему мокрому меху, и я начинаю непроизвольно дрожать. До Ансельма только сейчас, глядя на мои вздрагивающие лапки, доходит – на улице, чёрт побери, осенняя ночь, а я весь вымок. И ещё чуть-чуть – и назавтра мне здоровым уже не встать. Глаза у него делаются круглыми, и он становится похож на чилуку-наседку: - Вахравьи кости! Марш в баню – надо тебя как следует прогреть и высушить, чтоб ты мне тут трупаком не валялся в постели! Что ты там из меня выудил, потом разбираться будем! Он хватает меня за шкирку и буквально волочёт, подпихивая, к деревянному срубу бани на заднем дворе. Я и не думаю сопротивляться. *** Следующим утром я просыпаюсь от того, что наставник трясёт меня за плечо. Как я мог проворонить, что кто-то мало того что стучит в дверь, да ещё потом внутрь заходит, - не понимаю. Этот день был каким-то другим. Словно увиденные мной впервые, из тумана выступали углы построек, закрытые изнутри ставнями окна. Изо рта шёл пар. Как через слой из овечьих шкур, доносился то пропадающий, то возникающий звук падающих струек в фонтане. Судя по нему, они текли едва ли не по капле. Но почему-то через достаточно большое расстояние прилетал клёкот проснувшихся в неурочный час чилук, будто кто-то разбудил их специально. И вопили они слишком громко и взбудоражено. Их тревога передалась и мне. Мне казалось, что испуганное блеянье овец не слышно только потому, что его глушит расстояние. - Слышишь? Птицы, - тронул я идущего впереди циветта за плечо. Он молча кивнул – профиль его был хмурый и сосредоточенный. Похоже, он смутно ощущал то же самое, что я, и ускорил шаг. Туман шёл от соседних болот, прилегающих к дельте реки, и висел над землёю почти каждое холодное утро, хотя монастырь Кровостока стоял на возвышенности. В низинах, где простирались наши сады, поля и жилища животных, водяная взвесь была плотнее. Часам к десяти утра от него не оставалось и следа – проснувшийся океанский ветер сдувал его прочь. Сегодня туман был таким, будто его подменили - живой, скрывал что-то и ощупывал нас десятками слепых облачных рук. Облачный осьминог. - Что с ними, Ансельм? – не унимался я. Мы шли почему-то не на задний двор к общей бане с её каменными чашами для умывания, и не к маленьким домикам, куда каждый спешит по пробуждении. Под ногами возникла знакомая шершавая плитка, а вскоре в поле зрения проступил серый бортик. Нехорошее предчувствие охватило ещё сильнее. Всё также, не переставая, надрывались птицы. Мы подошли к бассейну вплотную, остановились, и от увиденного сердце упало у меня где-то в район желудка. На неподвижной глади, почерневшей от холода, плёнкой на рыбном супе – узор тонких невесомых плоских льдинок, как паутина длинноногого сенного паука, сплетённая за ночь. Обледенелой, бородатой сосульками каймой окольцевало, стиснуло выходы труб. По ним тихо струилась вода, очерчивая своим падением круги, которые ещё не затянул хрупкий первый лёд. Он не такой ровный, как на лужах, а словно исцарапан чьим-то алмазным резаком. Это лёд-свидетель. Лёд-предупреждение. Он будет рождаться таким ещё неделю. Мы переглядываемся. Глаза Ансельма непривычно серьёзны, они безмолвно подтверждают, что наконец произошло именно то, что я подумал. Я переживаю это в первый раз. И для всех остальных, хотя их появление повторяется из года в год, ощущение опасности и ужаса не притупляется. Не успеваю перевести дыхание, как слух мой пронзает чудовищный, невообразимо далекий вой, но заполняющий собой всё – он почти ультразвук для моих сенсоров. И не из-за громкости, а из-за частоты разносится настолько далеко. Но это было не самое пугающее. Его смысл – вот что выбросило в мою кровь гигантскую дозу адреналина. Есть крики кахири и животных, говорящие: «Если ты меня слышишь, ты на моей территории. Уходи». Этот звук содержал в себе гораздо больше информации, которую я осознал чуть ли не шерстью, вставшей дыбом на загривке, и частично потому, что знал древнекахирский, хотя слов в вое не было. И на беду я автоматически представил себе глотку этого существа и причину, по которой оно говорит всем живущим: «Сидите по домам, кахирские дети-предатели. Гайвариски придут безликой толпой и никогда не оставят вас в покое, - пока ваши тела дышат этим воздухом, - вы будете жить в страхе». Ансельм не воспринимал рёва гайварисков с информативной точки зрения. Он вообще не знал, что это как-то расшифровывается. Дрогнула кровь Вахравы где-то в глубине и видел, как разбился хрупким стеклом лёд на маленьком озере. И видел, как изменилось моё лицо, хотя вода для меня ещё должна была молчать. Я поймал его вопросительный взгляд и ответил: - Я слышал. И ушами, и сенсорами. - Да… - протянул он. – Вот и чилуки тоже. Поэтому и затихли - всю зиму от них ни звука не дождёшься. Боятся. Помолчал, бросая последний взгляд на коварный лёд. - За этот день ты должен почувствовать и узнать много нового, Дей. Мне жаль, что он совпал со временем пробуждения гайварисков. Пойдем, сегодня надо всех разбудить раньше. Что я должен узнать? Дерево ударяет по меди, пульсирующий звук заползает в разрушающиеся сны, сознание всех кахири шевелится, напоминая огромный муравейник. Их мысли долетают через стены, похожие на цветные пятна. И вдруг я понимаю, что пульсации гонга не останавливаются на этом, не падают, как мне прежде казалось, сражённые глиняными стенами, деревом полов – как уставший воин. Они идут не вверх, в ничем не ограниченную высь, а вниз, проникая вглубь через вычурный одинокий мостик, выточивший себе ход в земле – наш мелкий, вечно текущий пруд. Внезапно из слабого в моих глазах он стал таким могущественным и полным значения – гонг резонировал в нём, а он усилял звук стократно неведомой не-аохиджитам вибрацией. И тут вместо привычной картины воды, скрытой бортиком и толщей, я увидел его неправильную форму целиком, в объёме, похожую на анатомическое сердце, сосуды из которого стремились к центру земли. Оно дрожало и переливалось серебром, как струящийся дорогой атлас. И эта дрожь спускалась всё ниже, устремляясь по артериям, вспыхивая, как бикфордов шнур или горящий оксид алюминия. Мой внутренний голос говорил, что это ещё не конец. Я ощутил даже не знаю каким органом чувств, что канал, сквозь который тёк наш водоём, оборвался, и кровь Вахравы редким водопадом, разбивающимся в пути на капли, летит через пустое пространство. По времени полета я представляю себе высоту этой каверны - это исполинская подземная пещера, кошмарных размеров карст, выеденный в мягкой породе. Монастырь Кровостока столетиями стоит будто на оболочке пустого яйца, готовый от малейшего толчка, разрушившего свод, или плеска упасть прямо в пустоту. Но водопад летит, прочерчивая вертикальную сверкающую линию, сквозь непроницаемую тьму – небесная молния. И эта молния врезается в поверхность. Которая закономерно тоже – вода. И принесённый звук гонга, как яд, расползается по ней всё быстрее и быстрей, и передо мной предстаёт то видение, что сопровождает каждое пробуждение настоящих монахов, поражая их воображение своими масштабами раз и навсегда. На дне пещеры прячется пресное море, по площади несравнимое со всей территорией обители вместе с угодьями. Толстая скала, врезающаяся на глубину в десятки, а может сотни столбов, отделяет его от океана и не дает им слиться. Поэтому оно течёт вспять, подстёгиваемое ежедневными стараниями и практиками аохиджитов, которые за все немалое время, что существует тут старый храм Аохиджи, прорезали плоть Вахравы сетью протоков, рукавов, излучин, что переплетаются между собой, как ручейки мерцающей ртути, что пролилась и никак не может остановить свой бег. Толстые, как настоящие реки – в десять прыжков; тонкие, толщиной с руку. Очерчивают скальные острова, на которых никто не был и не будет, бурлят на перекатах, никогда не освещенные светом. Единственное сравнение, приходящее в голову, когда я вижу это серебряное, ювелирное кружево – сеть вен и капилляров, только изящная и красивая, не похожая на ту, что расположена под кожей любого кахири. Несущая прихотливую кровь Вахравы. На какое расстояние каналы устремляются и где выходят из подземного плена – моё зрение увидеть не успевает. Гонг озаряет, как вспышкой, но ненадолго, и вскоре затихает, погружая пространство в абсолютную темноту. Я успеваю пожалеть, что чудный опыт длился так недолго, как вдруг сверчком звенит совсем близко, загорается совсем тускло – лесная гнилушка, не ярче – а потом постепенно набирает силу, одновременно с тем, как я вслушиваюсь изо всех сил… Это пять крошечных, понарошечных водопадов утекают, сворачиваются в воронку, ухают вглубь, растекаясь в металлического цвета море – непрерывно, постоянно, днём и ночью. Я повторяю про себя слова Ансельма, которые он говорит мне так часто. Это всё правда. Но водопадики слишком тихие, и пока не могут разогнать чёрную непроницаемость карста для меня и показать замысловатое кружево заново. Не покидает ощущение, что наставник вот-вот опять обольёт меня из ведра, чтобы я очнулся. Я поднимаю веки и упираюсь взглядом в его каштанового цвета глаза. - Пробрало? – довольно усмехается. - А я предупреждал. - Ага, – я наблюдаю, как вереница желто-красных спин тянется на задний двор и к ним присоединяются другие зевающие морды. А на это привычное действие накладывается серебряное светящееся плетение, отпечатанное на сетчатке. Красиво. А с кенлиллы я только в космос летал. Теперь мне открылось, почему кахирские монахи не проводят длительных, занудных, ежедневных богослужений и унизительно-просящих молитв. Им не нужны былы доказательства существования Аохиджи и живой крови Вахравы, что у глупых лайвахири заменяется постоянным повторением никому не нужных ритуалов. Как можно не верить в то, что видишь собственными глазами, целиком – каждый раз при ударе гонга, и деликатно горящее, как свечение светлячка – когда захочешь? Какие могут нужны быть молитвы, когда ты своими руками усмиряешь грозные потоки под ногами, чтобы монастырь не провалился в тартарары? А Аохиджи – никакой не бог, он основатель течения аохиджитов, живший пару тысяч лет назад. Богиня одна – Вахрава. Почему именно богиня? У этого имени нет пола. Есть ли у них заповеди? Да ни одной. У них есть законы, тоненький кодекс общины, а также правители столиц и номов. И куча неписанных правил и ритуалов. Запретов, которые нельзя нарушать, потому что иначе погибнут все. *** Самый лучший, естественный и эффективный способ собрать всю общину в одно время в одном месте – поймать их в трапезной. Чем настоятель Ригос и воспользовался. Я полагаю, эта его речь о распорядке и регламенте на зиму неизменна из года в год, но он не устаёт её рассказывать, ибо для таких, как я, она в новинку. Так же, как и старому Стэфану, который благополучно забывает её за лето. И каждый раз искренне удивляется. На самом деле у обители не один забор, что высок и окружает жилые основные постройки. По границе наших полей и некоторых избранных, попадающих в круг пастбищ, проходит ещё одно рукотворное сооружение, на которое я не обращал внимания, обманываясь его простотой. Белые камни размером примерно с голову, стоящие через восемь шагов. Выяснилось, что это кости Вахравы, привезённые сюда и иногда дополняемые служителями плоти богини – миллуитами, от имени Миллу. Мы не можем вырыть ров и заполнить его какой-нибудь своей священной водой – она замерзнет и станет бесполезна. Отчасти поэтому гайвариски нападают тогда, когда появляется лёд. Гайвариски – большие свирепые животные, слуги и дети Гайвара. Пока светло, они не проникают через костяную преграду. А когда короткий зимний день заканчивается, и солнце скрывается за горизонтом, они подходят почти к самым стенам обители. Поэтому днём – ни шагу за щербатые ряды камней, ночью – носа не совать за ворота. - А если понадобится выйти? За лекарством в город, или если по какой-то причине закончится топливо, еда, и надо будет в лес? Как почтовой развозит письма зимой, если это настолько опасно? – я засыпаю вопросам не Ригоса на виду у всех, чтобы потом стать отличной мишенью для насмешек скучными днями; вынужденные сидеть в четырёх стенах мне это припомнят. А спрашиваю Ансельма, который не будет считать их глупыми. - Зимой летают лишь пернатые почтовые. Ежели их не наймут, то пеший прибывает реже, а переходы делает днём, стараясь к темноте схорониться в каком-нибудь жилье, - объясняет он. - Между прочим, не всегда так получается. Тогда они скачут по тракту со всех ног, не останавливаясь даже по зову природы, надеясь, что тарка достаточно быстра и сильна. Хороший скакун может оторваться от погони, если за ним увяжется одна эта тварь. Если их будет больше – уже сложнее, но они очень редко нападают стаей. Поэтому тем, кто нанимается в это время года развозить вести, соответственно хорошо платят. Но всё равно каждую зиму много кахири погибает. - А что про остальное? Как выходить? – хотел ли он таким образом увильнуть или забыл – не важно. Я напомню. Наставник потёр лоб: - Знаешь… Такое случалось. Я сам не видел, так как это было давно, когда я ещё не родился, но мне рассказывали. Однажды один монах тяжко заболел в самый разгар зимы и должен был умереть, и его друг решил рискнуть и отправился в ближайшее поселение или город за лекарством. И, как по сей день наш монастырь традиционно не держит тарок, так и прежде не держал. Поэтому он отправился пешком, запасшись противоядием от укуса гайвариска. Он так и не вернулся. А весной отыскали его тело на обочине растаявшей дороги, в десяти метрах от защитной полосы. И больной монах той зимой скончался тоже. Но бывало и наоборот… Очень странные случаи. Одна девочка-послушница, из рода белых барсов, зачем-то сбежала в лес. Причем именно туда, не спряталась в сарае – многие видели, как она пересекла границу и скрылась меж деревьев. То ли обиделась на кого, то ли ей грозило наказание, но она по дурости взяла и ушла. Прошла неделя, все давно её похоронили, даже письмо написали родственникам. И вдруг слышат с утра – кто-то бьёт в гонг, сильно так, и много раз, как никогда не делает звонарь. Спустились – а там она, держит молоток, колотит, что есть силы. Отобрали у неё колотушку, спрашивают, что произошло, а она молчит, будто оглохла. А потом её стошнило чёрной шерстью, которая на ней никогда не росла. Это был мех гайвариска. Весной её отправили домой, и там к ней постепенно вернулась речь, но только своя, племенная. Вот видишь, она осталась жива, но никто так и не смог добиться от неё рассказа, что же произошло с ней там, в чаще леса. Одна книга в библиотеке содержала большую часть информации, что народ кахири знал об этих животных. И её было, скажем мягко, немного. Остальные страницы несли запутанные псевдофилософские и совершенно бесполезные теории по этому поводу. Со слов очевидца или самим очевидцем был сделан рисунок: косматый зверь с неопределенной формы лапами (потому что художник решил прикрыть их волосами), у которого невозможно было отличить зад от переда. С двух сторон у него торчали какие-то палки. Сомневаюсь, что это хотя бы процентов на тридцать похоже на истинный облик. Однако там есть некоторые вполне правдоподобные факты. Как то, что на время сезона тепла гайвариски прячутся в горах, где лежит снег, очень часто в ледяных норах. (На них натыкались там, поэтому верю.) Их укус ядовит, но после него можно выжить, если принять антидот. Следовательно, у группы кахири есть шанс отбиться от гайвариска и убить его. Иначе бы противоядие никому не пригождалось. Вариантов смерти несколько, и они настолько несхожи, что никак не могут быть спровоцированы одним и тем же веществом. Четко описана только остановка дыхания вследствие паралича. Остальное просто: «и к вечеру скончался». Я только вздыхаю, читая всё это. Всё же мне попался плохой источник. Симптомы тут скомканы и объединены в один абзац. Разобраться невозможно. Больше всего смахивает на нейротоксичный яд, но тут чёрт ногу сломит. Уверен, что в столицах есть нормальные книги, написанные хотя бы лекарем. Я не говорю уже о том, что они могут проводить исследования с помощью заклинаний. Поражаюсь, каким образом можно уничтожить любые последствия такой токсичной штуки, элементарно сожрав продолговатую пластинку из каких-то ягод и порошков! С досадой возвращаю бесполезную книгу обратно на полку. Зачем мне обязательно нужно точно знать что-то об этих зверях, с которыми я если и столкнусь, то сразу буду удирать или драться без лишних слов, проглотив заранее спасательную пилюлю? Судя по тому, какие проблемы были с кенлиллой… На меня вообще повлияет это их противоядие? А если да, то сколько его понадобится? Две, три штуки? Ненавижу, когда дело доходит до таких вещей! - Настоятель, случалось, что порция анданги не помогала? – я встречаю его в коридоре. С тех пор, как Ансельм стал моим наставником, я редко разговариваю с ним. Циветт и остаётся основным моим собеседником наряду с Куттой, его соседями и приятелями. - Нет, дитя бездны, оно действует на всех. Почему ты беспокоишься? Три года уже на монахов Кровостока не нападали гайвариски, потому что мы были осторожны. Я надеюсь, и в этот раз ничего не изменится, - он выразительно посмотрел на меня, ожидая согласия. - Я не буду выходить за охранную цепочку камней. Обещаю. Что я там забыл? – на мой взгляд, это был самый лучший аргумент. Старик кивнул, но я видел, что его интуиция подсказывает не верить моим обещаниям. *** Старый подземный храм Аохиджи изнутри был совсем серым, в сплошной штукатурке ни намека на роспись. Изваяние тоже никогда не было покрыто краской. Лишь круглые каплеобразные окошки под потолком-куполом расцвечивали его пространство оранжевым закатным и желтым дневным светом, да висели на крюках трепещущие огоньки масляных ламп. Снаружи он выглядел немного попривлекательнее, выступающей из земли круглой крышей напоминая панцирь черепахи, украшенный крупной гладкой морской галькой разнообразных оттенков. Строители спокойно могли выложить ею какое-либо изображение, но почему-то не стали. По традиции Ансельм выгнал всех, кто был чем-то занят в храме – там часто медитировал кто-нибудь. Хотя пару раз краем уха я слышал, как кто-то предавался там безудержной страсти, без особого успеха пытаясь заглушать стоны. - Иди, смотри, - толкнул меня легонько в спину, и я стал спускаться по крутым полустёртым ступеням вниз. Коридор изгибается, как вход в ракушку, и приводит в главную залу, минуя небольшой тамбур с двумя скамьями. Меня уже сегодня чёрта с два чем удивишь, я всякого наслушался и насмотрелся. Но по глухим стенам в полумраке пробежала искра. Самая настоящая. Она промелькнула на периферии зрения и пропала. Я мотнул головой на случай, если у меня в глазах рябит, и пригладил гриву назад, чтоб не лезла – на случай, если мне не привиделось. По кромке бокового зрения тут же мелькает одна, другая – белые, ветвистые, как молнии. Я как раз дохожу до святилища, и оно вовсе не такое, каким я его помню. Все искры вряд ли мне казались. Это было что-то вроде пробной настройки моего зрения без разрешения. Я его настраивал? Или кто-то извне? Не могу разобрать. Купол – звёздное небо, только вместо звезд на нём горят такого же оттенка и интенсивности прожилки, как на мраморе, толщиною с волос. Их свет совсем слаб, но перекрывает солнечные столбы, падающие из окон, делая их почти незаметными. На чуть вогнутых стенах - абстрактный узор, разветвляющийся в разные стороны, словно покрытые инеем ветки деревьев. Подойдя поближе и приглядевшись, я понял, что это и правда стилизованные деревья без листьев. Они тянулись до шеренги окон, ожерельем окружающих самую высокую часть свода, отделяя его рисунок от всей остальной композиции. Там раскинулась хвостом, размашистыми короткими крылами, большой головой с тупым клювом – большая птица, состоящая из тех же линий, но с добавлением точек и клякс. Я узнал в ней удивительно точную карту всех рек, озёр, каналов и прочих водоёмов Вахравы. Схема кровеносной системы земель кахири и кайлихири. Приходилось задирать башку вверх, и казалось, будто она то ближе, то дальше, как действительная россыпь созвездий на внутренней обшивке неба. Прожилки змеились, почти незаметно фосфоресцируя белым, отдающим сталью цветом. Я коснулся рукой одной из них, но не почувствовал перехода между структурой стены и нарисованной молнией. Я искренне надеялся, что не случится так же, как с подземными реками, и я буду видеть это зрелище каждый раз, входя в храм. Я бы с удовольствием зависал бы тут до самой ночи. Но кто же мне разрешит? Циветт спустился и чуть ли не пинками выгнал меня оттуда, отправив вместе с двумя другими послушниками в овечий загон собирать шерсть, состриженную братом Лотером и сестрой Агнис. Они стригут овец два раза: весной и осенью, потому что у нашей породы овец грубая шерсть и, соответственно, относительно крепкие жала на концах хвостов. Их купируют, когда овцы ещё маленькие и в них нет яда. Чужие для меня кахири. Неприятные, неуютные. Их слишком много, хотя всего четверо. Они не понимают меня, не понимают, как разговаривать со мной. А я не нуждаюсь в их обществе и общении. Я терплю их и делаю, что приказано. Единственное, благодаря чему у меня во врагах не вся обитель, а только отдельные самоуверенные личности, - это то, что я не отлыниваю от работы. Как показывает практика, это самый лучший способ заслужить уважение, даже если ты проклятое дитя бездны. Зато трудолюбивое – думают они. О чем мне с ними говорить? Я молчу, как рыба, ожидая, когда закончатся мохнатые овцы и останутся одни стриженые. Послушники болтают между собой, снуют ножницы, и мы деловито складываем грязно-белые комья шерсти в холщовые мешки. В сарае, где это происходит, деревянный пол и стены, круглосуточно пахнет навозом. Я чувствую себя умнее их, но не считаю их глупыми. Они родились для того, чтобы спать, а не для того, чтобы бежать куда-то, как бешеный волк, спешить зачем-то, как я. Ощущать, как земля трясется под ногами живой кобылицей, грозя скинуть тебя в овраг головою вниз. Знать, что пока ты стоишь, а следующий твой шаг всегда может оборваться в пустоту. Их прошлое – это знание их собственного будущего. Что делать, если я могу пойти, куда захочу, в отличие от них, бросить всё, уйти в любую минуту и заниматься чем угодно? Кто привяжет меня? Кто остановит? Заканчивается их обманчиво высокое небо стеклянным куполом, или пламя рокочущих дюз вынесет меня в открытый космос? Точно. Попрошу у Рина кенлиллы. Сегодня же. Я так больше не могу. Последняя овца стремительно лысеет, и, проблеяв что-то непонятное, скачет к своим товаркам. - Деймос, ты пришел попозже, задашь овечкам корму? – Агнис снимает фартук и прячет ножницы в карман. Улыбается, хотя устала. - Без проблем. Конечно, без проблем. Овцы смотрят на меня голодными глазами и толкутся возле пустого корыта поилки и дощатой клети кормушки. Их нельзя кормить часов за двенадцать до стрижки, иначе им будет худо. Всё ушли, и мне стало спокойнее. Диск солнца, надёжно спрятанный за облаками, превратившись в размытое светящееся пятно, коснулся края синего из-за расстояния леса, и начался двадцатиминутный закат. И я вполне успевал открыть кран, набросать свежей травы и вернутся засветло. Из набрякшей над обителью тучи, простирающейся серым с фиолетовыми оттенками полотном до самого горизонта, начинает накрапывать косой дождь. Он поливает печальные силуэты увядших каштанов с багряными, в синих пятнах листьями; бледно-голубых кленов с резными узкими листьями и только начинающих менять фиолетовый на более светлый - акаций с полосатыми стволами. Сквозь них просвечивает кое-где тёмная, перламутровая зелень еловых. Зимой останутся одни голые ветки, а за ними случайные вкрапления колючих пихт, как осколки скорлупы в яичнице. Может, капли дождя слишком громко шуршали об пёстрые опавшие листья, но я услышал шаги, когда они уже приблизились на расстояние двух прыжков. Как так можно? С утра как ворон считаю, будто кто мне в уши комок ваты засунул. Ругаюсь вполголоса, оглядываясь. Что я, не догадываюсь что ли, зачем они меня здесь подкараулили? - О, один облезлый, три облезающих? – ухмыляюсь им. Пустынный ящер пыли с короткими отростками рогов на макушке – Тами-Куж. Степная волчиха с крепкими кулаками, Лакресс. Од из племени каких-то грызунов и Кора Тсуги из племени рысей. Им от четырнадцати до девятнадцати лет, самые талантливые укротители воды из послушников. На их суровых физиономиях нет и тени усмешки, как обычно. Да и обычно они подходят по одному. Не могу сказать, что я смотрюсь совсем малявкой рядом с ними, ведь взрослые гиены больше и рысей, и волков. По их лицам я понимаю, что сегодня они собрались со мной расправиться не так, как обычно. Частенько они пробовали на мне свои зубы, но я оказывался слишком крепким для каждого из них по отдельности. Нас чаще всего разнимали. Потому что злости во мне на десятерых хватит, и я – не я, если буду бояться удара. Было бы глупо, если бы они хотели моей смерти только потому, что терпеть меня не могут, а я не упускаю случая намекнуть, что в свои двенадцать знаю гораздо больше, чем они. Другим-то я не намекаю. Раз в несколько лет монастырь отправляет на обучение в столичные хамру нескольких самых лучших послушников, чтобы они стали не просто монахами, но дополнительно развили те способности, которые к аохиджитам не имеют ни малейшего отношения. Новый этап в жизни: уважение и деньги, знания и общение с другими не менее одаренными кахири. Если моё обучение у Ансельма заняло меньше месяца в противовес году, и я сегодня на их глазах прошел последнюю стадию посвящения – увидел рисунок, украшающий храм, то какими темпами я пойду дальше? Кому-то из них откажут в поступлении в хамру, и тот останется рядовым аохиджитом, чинящим ручейки для мельниц где-нибудь в глубокой тмутаракани. Страх толкает их на безумные поступки. Ну откуда им знать, как мне будет даваться вся эта водная практика? Я-то знаю, что мои кривые руки особых результатов там не добьются, уровень будет ниже среднего. Но они не захотели ждать. Почему бы просто не пригрозить мне: «уходи отсюда, иначе мы тебя уничтожим!»? Может, я и свалил бы. Зачем они так себя ведут? Их биотоки пульсируют и раздуваются от гнева. Я ничего не смогу поделать против четверых. И я не боюсь умирать. Тсуги командует: - Од, Куж, держите его как следует. Кое-кто исчерпал наше терпение. Огненная половина солнца медленно, незаметно глазу, скрывается, собираясь отдыхать в эту холодную ночь. Влага в земле застывает, делая её подобной камню. Твёрдой, негостеприимной, неживой. Скоро миллуитова защита перестанет действовать - тоже ляжет спать… Бежать? Вдвоём они валят меня с ног, хватают за руки. Как бы неожиданно для них я не дергался, их хватка не ослабевает ни на секунду. В ход бы пошли мои задние лапы, но железный кулак Латресс врезается мне в середину живота, и в глазах резко темнеет от боли. Когда светлеет опять, меня волокут подальше от хлева, через пустые рыхлые грядки. Они останавливаются на той стороне полей, на тропинке, что ведет к берегу океана. Из окна монастыря нас никто не увидит, даже если будет всматриваться специально. Крепкие лапы Ода и Кужа не дают никакого шанса дать сдачи. Кора Тсуги пару раз бьёт мне по морде, разбивает что-то в носу и губу об зубы. Начинает капать густая, алая кровища. Последним ударом – кажется, взяв камень, - она повреждает мне челюсть – вывихивает или ломает, или просто выбивает кости из пазов – не знаю. Боль разрывает лицо, я ничего не вижу из-за неё, не понимаю, кто стоит на против меня, замахнувшись. Боги, какую бурю эмоций испытывал бы сейчас кто-нибудь другой на моём месте! Чувство несправедливости, злобу, ненависть, ярость, жалость к себе, желание сбежать, умолять, чтоб его пожалели, беспомощность, отчаяние и дикий ужас. Потому что били они, уже предполагая, что никто этих следов не увидит на живом мне. И меня больше никто не увидит, если повезёт. Но во мне ничего нет, кроме пустоты и физического ощущения боли. А потом – если будет это потом – на смену всему придёт ненависть, которая наползёт неудержимой тенью, как чёрная туча, несущая бурю, как шторм в открытом море. И я спляшу на их могиле. Они в основном молчат, обмениваясь односложными фразами: «дай я», «бей сильнее, не жалей». В их голосе не слышно азарта, только расчётливая сосредоточенность. Они все чаще поглядывают на небо в сторону заката. Я не могу поднять голову, чтобы увидеть, а волосы падают и закрывают обзор. Молчу тоже. Стонать тоже больно. Латресс не находит на моей морде живого места, и принимается за бока и живот. Я напрягаю мышцы, как могу, но она гораздо сильнее меня, и от неё главное уворачиваться. Когда один на один. Мир разлетается тысячью копий и осколков, когда я чувствую, как ломается ребро где-то слева. Вахрава тысячеликая! Это вырывает из меня какой-то сдавленный тихий крик. До моего сознания, сейчас заглохшего и лишенного способности думать, полно и окончательно доходит, что они и правда не будут останавливаться. И вовсе не шутят. И не собираются отступать, ужаснувшись собственных поступков или удовлетворив свою жажду мести причинёнными мне травмами. Они серьёзно… Они действительно… Волчиха словно задалась целью отбить и вывести из строя все мои внутренности. Удар за ударом, зажмурившись, я вишу на руках тех двоих, не в силах стоять. Боль за болью – как вспышка за вспышкой под опухшими веками, внутри – взрывы гранат и всё новые донесения мозга о потерях, как у отступающей армии, всухую проигрывающей кровавое сражение. Обреченной, славной армии… «Генерал, разорваны сосуды на северо-востоке! Началось кровоизлияние! Срочно нужно подкрепление, сделайте что-нибудь!» «Гибнут клетки на всех фронтах. Мы пока держимся, но долго не протянем. Генерал, пожалейте бойцов!» «Сломано ещё два ребра – мы несём ужасные потери! Скоро придет очередь четвертого, если бой не прекратится! И они выведут из строя селезёнку!» Кровь наполняет желудок, течет где-то внутри, забирается в кишки. Мне не выжить. Почему бы им просто не взять какой-нибудь нож и просто вспороть мне живот или горло? Они хотят, чтобы я не только не ушел отсюда своим ходом, но и не был бы в состоянии уползти. Всему горячо. Я не могу дышать. Больно. Замечают, что я уже никакой, валят на землю. Од и Тами-Куж, не успевшие приложится ко мне, доколачивают ногами, чтобы досталось и почкам. Не могу понять, вырываются из меня каждый раз непроизвольные стоны раненого, ничего не соображающего от муки животного, или мне это лишь мерещится. Боги, Аохиджи, когда же это прекратится… Я дышу через раз – что-то протыкает моё лёгкое, и в него по капле начинает собираться кровь. Земля. Твёрдая. Холодная, как лёд, близкая. Закрывает снизу, как мачеха. А от пинков подкидывает и добавляет нестерпимые штрихи к неистовому пожару, горящему внутри и снаружи. Я похож на раздавленную личинку, скрючившуюся в каральку. Кажется, у меня волосы спереди пропитались кровью, что сочилась из разбитого носа, рта и губы. Останавливаются. Что-то говорят. В глазах темно – возможно, это вечерние сумерки. Да, скорее всего это именно они. Как хорошо, что они перестали. Но эта подозрительная возня… Что они задумали? Дёргается щупальца сенсора, но ударяется об чей-то прочный ментальный щит. У меня нет сил. Ни проникнуть внутрь, ни поднять сенсор ещё раз. Они лежат россыпью рядом со мной на зябкой стылой земле. Ко мне зачем-то наклоняется Латресс, откидывает мою чёлку, и я могу увидеть её глаза и угрюмое, одновременно чуть взволнованное лицо. А она видит меня. Ей любопытно, что ли? Слышу: - Нет, он в сознании. Ну и рожа у него страшная. Хорошо, что закрывал. Закрывал? Прошедшее время? - Кора, давай. Да, это годится. - А если они не появятся? - В первую ночь они мигрируют, так что обязательно пройдут и здесь, проверяя свою территорию. Хватит об этом, шваркай его. Рысь, размахнувшись, опускает на мой затылок какую-то тяжелую дрянь, рвущую мою кожу под гривой и чудом не раскалывающую череп. Дикая боль потоком проклятого железа Лейелли окутывает голову, словно пыточным шлемом. Весь мир из огня и мучений. Я теряю в его пропасти сознание. *** Сломанная игрушка. Сломанная кукла. Морис и Нельг, вы не найдёте меня. Скоро я буду так далеко, где даже не летают кометы. Я не хочу быть чьей-нибудь куклой. Нет, почему бы ей не стать? Так ведь проще? Так ведь учили? Не к этому ли готовили, хотя я так не хотело? Понарошечный домик, ненастоящая мебель. Запретное окно, запретный сад, запертая навсегда башня из белого камня внутри меня, не найдёшь ни входа, и выхода… Никто не сделает меня куклой. Эту тайну я унесу с собой в могилу. Больной мозг не может сконцентрироваться ни на чём. Сотрясение. Армия разгромлена и повержена в прах, растоптана тысячью копыт коней. Её бедные, измученные остатки ковыляют по холодной бесприютной долине смерти, волоча за собой искалеченные ноги, руки и оторванные хвосты. Единственное, что не болит и чего я не чувствую – это хвост. А солдаты бредут, ползут, падая и замерзая в снегу. Замёрзшая в лёд кровь… Холодный розовый… Опасный розовый. Я всего лишь игрушка, не надо меня трогать! Заиндевевшее тело молит: «согрей меня…». Меня настойчиво выталкивает из беспамятства в реальность. Собравшийся под тентом последний отряд вытирает слезы и звонит мне, стискивая пульт под шумом проливного дождя. Генерал, выходите на связь. Давайте, выходите. Хватит спать. Призываю всю свою волю, чтобы стряхнуть мутную пелену наползающего бреда, и рывком врываюсь в тёмный мир, открывая пошире глаза, чтобы они не захлопнулись опять. И зачем я это сделал. Вот зачем? Пронзающе-садняще-тошнотворно больно. Температура опустилась ниже ноля, вся вытекшая кровь застыла льдинками на шерсти, на гриве, на лице. Дьявольски, зверски, беспредельно – холодно и больно. Сломанные кости мешают дышать. Я боюсь, что начну выкашливать жидкость, что заполнила правое лёгкое. Наверное, тогда я снова отключусь от шока. Но это чувство не похоже на страх. Я также боюсь, что стошнит внутренней кровью, что стекла в желудок. Это слишком сильные спазмы для такого истерзанного тела, я просто не выдержу. Я не могу пошевелиться. Какой-нибудь внутренний орган точно разорван – это смертный приговор, а я жив лишь потому, что боги наделили это тело немного большим запасом упрямства, чем остальные. Грунт высасывает кусочки тепла, как выклёвывает зернышки чилука. Нет, не надо спать. Кутта хватится меня где-то в одиннадцать. А может и не хватится, подумав, что я сплю. Если бы у него была гулянка – тогда другое дело. Ансельм, запершись у себя, пишет длинные письма кому-то, комкает и пишет заново, как обычно – раз в месяц. Надо быть реалистом. Конкретно сегодня меня никто не хватится. Глаза видят в темноте, и я понимаю, где нахожусь. Меня перетащили и бросили на тропе, ведущей к морю, по которой я часто ходил. Чуть выше и дальше меня белел в темноте миллуитов камень. Я лежал почти на самой границе, но только одна моя ступня пересекала невидимую линию, не заходя за неё. А остального меня кинули, как через забор, и защищать меня было нечему. Хотя эти дурацкие камни ночью всё равно не работают. Я уже пришёл в себя, но проливной дождь из сна всё также шипел в моих ушах. Через равные промежутки времени то прерываясь, то продолжаясь опять. Сбиваясь на хрипы. Понимаю, что это ни черта не дождь. И звук идёт сзади. Мне придётся приподнять и развернуть многострадальную гудящую голову, бессильно прижавшуюся щекой к земле. Шея. Шея цела. У меня получится. Я поворачиваюсь, чуть ли не перекатив башку по поверхности. Все плохо слушается из-за мороза, и мех меня отчего-то отказывается спасать. Боги, я старая развалина. Я знаю теперь, кому принадлежит это тяжелое сиплое дыхание. На фоне ночных силуэтов враз облетевших, голых деревьев, небольшой полоской леса отделяющих берег от наших полей, стоит гайвариск. Его передние лапы застыли в двух с половиной шагах от меня. Я вижу настоящего гайвариска, мать его. Будь он проклят, это последнее, что я вижу в жизни! Он большой, высотой выше самой большой тарки. Его тело по форме напоминает тушу буйвола или зубра, с косматой, темно-графитовой, длинной спутанной шерстью. Она растёт клочками – я вижу проплешины грубой ороговевшей чешуи, теснящей шерсть пластинками размером в пол-ладони. У него шесть ног. Задние – копыта, средние – трёхпалые птичьи лапы с овальными острыми когтями. А передние – конечности гигантского насекомого, из трех соединённых между собой суставами частей, с щетиной тонких шипов в нижней более толстой части, с округлыми подушечками-присосками на концах, обрамленные кучей загнутых острых коготков. У гайвариска мощная, как у быка, шея – точнее, её вообще нет, а туловище плавно переходит в большую голову. А морда… Вспомнил картинку, на которой вместо неё торчали палки… Он почти не ошибся. На ней нет ни глаз, ни ушей. Вместо этого из места, где должно было находится лицо, растут два абсидианово-черных тюльпана. Их поблёскивающие и твёрдые на вид лепестки узки и заострены, и торчат почти горизонтально. Наверное, это что-то типа жвалов у насекомых, которые скрывают челюсти и рот. Это на них нанесена знаменитая отрава? Это чудище должно чем-то видеть. Слышит оно пусть хоть жопой, а смотреть должно на врага. На его макушке был безволосый треугольник более тёмного цвета, широкой стороной плавно переходя в тюльпаны, и постепенно утончаясь к затылку. Мне было трудно разглядеть, ведь я лежал пластом внизу, но больше всего это напоминало фасетчатый глаз. Ну и урод… Пугающий и непредсказуемый урод. Жалко, не видно, торчат ли у него палки из зада. Мне почему-то показалось это комичным, как будто зверюга села на дикобраза, а иголки вынуть не может. Я бы хоть посмеялся напоследок. Мой нос, забитый кровью, всё-таки улавливает резкий запах дикого зверя, который никогда не моется. Это неприятно, я и рад, что не обоняю его в полном объёме. Вдруг из его волосатых плеч, бледные и полупрозрачные, робко ощупывая пространство вокруг, показываются маленькие сенсоры, нестрашные канну, похожие на рожки сухопутных улиток. Они могли только собирать информацию, но не атаковать, как мои. Они всё тянуться и тянуться, изгибаясь в разные стороны, пока не становятся длиною в полтора локтя. Ему приходится подходить близко, чтобы что-нибудь ими потрогать. Хотя да – то, что он захочет поисследовать своими отростками, уже в большинстве случаев мертво. Я подтягиваю к себе собственные сенсоры, направив их шипами на гайвариска. Ощетиниваюсь, как ёж иголками. Против физических атак они бесполезны. Чудовище, скляпанное из частей других чудовищ, смотрит на меня, громким рычащим дыханием заполняя мои уши – его улиточкины усики вытягиваются в струнку, трепеща глазками на конце. Я не имею возможности сказать что-либо вслух. И не понимаю, почему меня сразу не рвут на части. Гляжу немигающим взглядом в его налобные фасетки. В моём взгляде, я знаю, нету страха. Наверное, в нём можно увидеть лишь то, что я умираю и мне всё надоело. До какой степени повреждены мои внутренности? И, если бы не гайвариск, который уничтожит меня, дожил ли бы я до утра? И я говорю мысленно, вложив в эти слова остатки ярости, вызревающей в подсознании ненависти и желания не сдаваться без боя. Его сенсоры вполне могут воспринять послание. Другое дело, воспримет ли его мозг. - Я не буду глотать твою шерсть… И осознаю, что составил фразу на древнекахирском. Не представляю, что переклинило от боли у меня в уме, но почему-то он выбрал так. Древний язык для древнего существа – всё логично. Испытываю первые позывы к кашлю и старательно их давлю на корню. Почему он стоит и не двигается? Наверное, он полагает, что я сам по себе скоро сдохну. От моих слов его усики дёргаются, а потом медленно вытягиваются опять. Если он так и будет стоять, я предпочту вновь заснуть. Пусть ест меня, пока я без сознания. А пока я не отрываю от чудовища глаз. Своей смешанной природой он напоминает гербовых животных, у которых голова от одного, а туловище - от другого. - Ешь меня быстрее.. Или что ты там хочешь сделать, - это уже почти мысленный шепот. Мне не нравится ожидание, если в течение его я ощущаю собственную бессмысленную борьбу за существование. Всё работает как будто по инерции: пытаются согреть меня мех и печень, крохотным тлеющим огоньком противостоя безмерному холоду поздней осени; на открытых ранах суетятся тромбоциты, застревая в свежесозданном фибрине, и что-то внутри меня безуспешно пытается приводить в порядок всё подряд, и деть куда-нибудь мёртвые и умирающие клетки. Ох, когда-то я знал это гораздо лучше… Гайвариск не спеша поднимает переднюю суставчатую лапу и так же медленно ставит её мне на спину. Я успеваю рассмотреть насекомую подошву с зазубринами коготков, испачканную в глине и земле. Вот. Сейчас надавит, пока позвоночник не хрустнет. Хочется зажмуриться. Мне сразу представляется треск и новая боль, а за ней падающий в финале занавес. Проходит секунда, а за ней другая. Нога стоит и не двигается, чуть заметной тяжестью пригрузив спину. Что за непонятное животное? Ступня – если можно про неё так сказать – в форме неровного овала оказывается удивительно горячей. Градусов шестьдесят, не меньше. А в остальном гайвариске наверняка не меньше восьмидесяти будет. Из чего он такого сделан, что для него это естественное состояние? Нигде не написано, то эти твари почти раскалённые, как горшки, едва вытащенные из печки, или кружки с кипящим отваром. Теперь становится понятно, почему они спускаются со своих гор, лишь когда приходят холода. Хотя они тогда растопят лёд в горах… Моя логика начинает путаться, а мысли терять друг друга и заплетаться, как речь у вдрызг пьяного. Сон начинает накрывать меня, как большим плотным одеялом, притупляя холод и боль, и делая незначительным стоящего над моим телом безумного гайвариска. Теперь глаза можно закрывать с чистой совестью.