Ведь нет защитников тебе

*** Ветер выводит заунывные мелодии и целые песни. Он кидается брошенными листьями в резонирующую плёнку, защипнутую по краям в старой иссушенной раме. Камин из глиняных кирпичей в закопченной известке затоплен, и теплый воздух от него распространяется по комнате, как согретый сладкий отвар. Он тоже что-то поёт, насвистывает. Всё ноет и тянет, будто кто прокручивает через тело колючую проволоку, грызет внутренности и развёл костёр на затылке, что вспыхивает и затихает вслед за ударами сердца. Как забавно, что на этот раз внешние ощущения пришли раньше, чем в прошлое тягостное пробуждение, миновав стадию бреда. Открываю глаза. Испытывая странное дежавю, вижу потолок моей комнаты и сидящего рядом с кроватью на подушке мангуста Кичи. Всё кружится, как будто пляшет на карнавале, хотя я не делаю попыток шевелиться. Голова раскалывается. Кровать – место на ярмарочной карусели, мир проносится мимо с ускорением, а в следующий миг откатывается назад и проносится снова. Что-то плотно обхватывает вытянутую часть моей морды, крепко связывая между собой верхнюю и нижнюю челюсть, лишив тем самым возможность говорить. Моя грудь до пояса туго перебинтована, так что глубоко вздохнуть я тоже не смогу, да и больно будет наверняка. И кто-то заботливо укрыл тёплым одеялом из овечьих шкур. У печки, прислонившись к стене, задремала Зое из племени серых кролей, а подле неё устроился енот Рин, с отсутствующим выражением глядя в огонь. Они дежурят, видать. Не хватает только самого Кутты. И Ансельма. В комнате полумрак, и в щёлку между ставнями проглядывает промозглый вечер. Свет идет от огня и пары масляных светильников на столе. Кичи замечает, что я пришел в себя, встряхивается в свойственном ему порыве и кричит остальным: - Эй, он очнулся! Спящая крольчиха от неожиданности чуть не падает на пол. Рин вскакивает и подходит к постели. Я лишь перевожу взгляд с одного на другого. Это забавно – чувствовать себя больным. Смотрят с сочувствием и беспокойством, невозможно предсказать, выздоровею я или нет, но знают, что мне приходится несладко. От них я могу это принять. - Ты ничего не пытайся сказать, Мерод запретила пока, - сообщает Кичи, потом чувства его захлёстывают опять и он с разгневанным лицом потрясает кулаками, пустившись прыжками по комнате: - Это кто ж тебя так? Я б им руки-ноги пооткрутил! - Братишка, потише. У него башка болит, помнишь? – урезонивает его Рин. Тот усаживается на место, свирепо вздыхая. – Мерод готовит отвар из крапивы и много других лечебных штук – не запомнил каких. Жалко, она лекарь больше по простудам и недомоганиям. Тебе настоящий врач нужен, который в нутрянке разбирается. Но где его зимой найдешь… - Рин, ты идиот, - вступилась крольчиха. – Нашел, чем подбодрить. Лучше что доброе бы сказал. Например, что швы ему уже наложили, пока он спал, и рёбра поставили, как надо. Ужасно хочется спросить: «А лёгкое? С ним что? Вы мне рот завязали, как я, мать его, кашлять буду? А если блевать потянет?» Единственный способ общения – это посылать кахири сигналы непосредственно в мозг. Это будет выглядеть неприятно двусмысленно и с большой вероятностью напугает их. Всё решается просто. Не долго думая, я стягиваю фиксацию с челюсти. Физиономии у товарищей вытягиваются, а глаза округляются. Слова получаются такие, будто рот у меня набит кашей, и я стараюсь говорить максимально лаконично и кратко: - Ансельма сюда. И тазик, Лайели задери, - нет, я не могу без ругательств даже в такой ситуации. Надеюсь, они что-нибудь поняли из этого. Я бы на их месте ни черта не понял. Но они оказались смышленее, чем я, и Кичи вылетел с воплями «за Ансельмом!», Зое поспешила, семеня пушистыми лапками, за тазом. А Рин остался выслушивать, как меня сразу же скрутил такой приступ кашля, что меня чуть наизнанку не вывернуло, а на ладонях осталась тёмно-красная кровь. Значит, течет откуда-то из кишок и печёнок. Хотя к ней должна примешиваться и ярко-алая, из стенок повреждённого легкого. А если её нет… то, стало быть, тот прокол в нём чудесным образом запёкся, и нового ничего туда не зальётся. Командир зарастательного отряда крови, в юбке до полу, становится смирно и радостно отдает честь: «Так точно, генерал!». Из-за его спины выглядывают любопытные солдаты с длинными стрижками. «Что ж, хвалю, командир! Получите медаль». Уповаю, чтоб моё профанское предположение соответствовало истине. В нашей библиотеке не было никаких книг по анатомии и врачеванию, кроме справочника по лекарственному применению полевых растений, грибов и ягод. Зое прибегает достаточно быстро, и вовремя. От головокружения и прочих радостей жизни меня начинает тошнить, и рвет тёмной кровью. От постоянных то кашля, то этих конвульсий, рёбра напоминают о себе волнами ужаснейшей боли, от которой в глазах темнеет. Когда желудок оказывается пуст, меня отпускает, и на какое-то время я могу полежать в относительном покое. Как раз открывается дверь, и входит Ансельм в сопровождении мангуста. Никогда не видел у него такого странного и не поддающегося расшифровке выражения. Ни следа улыбки или тревоги, только какое-то подспудное оживление, расцвечивающее его ауру сине-зелеными размытыми спиральками. Он садится рядом, согнав с подушки Рина. Зое уже выносит таз совершенно не брезгливо – ей не раз приходилось ухаживать за перебравшими настойки приятелями. Мальчики лапки не марают, им противно. Но циветт всё равно чует запах крови и желчи. Я молча касаюсь пальцами своего лба, а затем показываю на него. Он согласно кивает и открывает сознание, как умеет, и мой невидимый всем из здесь сидящих, кроме Ансельма, щуп, словно растопыренной рукой, обхватывает его голову сверху. Наставник говорит всё вслух. Он не уверен в том, что сможет нормально ответить мысленным посланием – он делает это едва ли не впервые, хотя очевидно, что он сталкивался с этим раньше. - Надень повязку, - первое, что я слышу от него. Приходится подчиниться. Она теперь прилегает уже не так плотно, но это допустимо. - Я полагаю, мне не надо объяснять, что тебе повредили? «Кроме того, что у меня с внутренними органами. Чуйки не хватает». - Мерод прикинула, что если день протянешь, то всё может само собой зажить, если её травки будешь попивать. И лежать. «Безусловно. Расскажешь им, что я теперь какое-то время буду общаться так? Речь уж крайне невнятная». - Хорошо, но попозже. Сперва мне нужно от тебя узнать, что произошло, - он сверлит меня взглядом. Он стойко и невозмутимо реагирует на чужие слова, возникающие у него в сознании. Молодец. Хвалю. «А что конкретно ты желаешь услышать?» Он обреченно вздыхает. Да, я не очень хочу об этом распространятся. Да, мне стыдно. - Кто, где, когда. «Вчера на закате солнца, если я не продрых тут неделю. Четверо. Оттащили и бросили за защитную полосу». - Да назовёшь ты имена или нет, Гайвар тебя за ногу! – заругался Ансельм, чьё терпение могло уместиться в чилучьем клювике. Можно ли не добавлять, что кахири, собравшиеся здесь, смотрели на нас, как на буйнопомешанных? Ладно, на меня, может, так и не смотрели. На всякий случай показываю им знаками, что всё в порядке. Ансельм ловит на себе взгляды, разворачивается и, опередив их укоризненные замечания, выпаливает громко: - Да телепат он, чего удивляетесь? Может рот и не открывать, если надо! Рин испуганно прячется за мангуста, Кичи скептически чешет между ушей. Циветт махает на них лапой, и чуть сбавив сердитости, добавляет: - Дей, скажи им «привет». Широкая, предвкушающая веселье усмешка появилась бы сразу на моём лице, если бы не бинт. Поэтому получилось как получилось. Протягиваю пару талслу, без труда раздвигая не умеющие пока защищаться биополя, и… «привет». Доброжелательное такое. Игривое. А дальше уже не слежу, и переключаю внимание на наставника. - В этом нет ничего стыдного, и это не значит, что ты станешь ябедой. Ситуация абсолютно другая. Яснее ясного, что это не контрабандисты с залива, им здесь делать нечего. «Какое их ждёт наказание?» - Они попытались убить собственного брата по вере. Как минимум изгнание из монастыря и снятие знака Аохиджи. «Вместе с кожей?» - Да. И мех там расти никогда уже не будет. «Я чувствую их страх. Они не смогут сбежать отсюда до весны. Вы изгоните их прямо сейчас, в начале сезона гайварисков?» - Весной, конечно же. За такое позор, а не смерть. «Даже если они хотели убить меня, а у них почему-то не вышло?» - Изгнанный монах автоматически относится к касте отверженных. Это далеко не мягкое наказание, Дей. Кичи и Рин бочком выскользнули за дверь, потому что разговор становился всё более личным и они опасались получить нагоняй от Ансельма, который забудет про них, а потом рассердится, что они здесь сидят и подслушивают. Зое заглянула, оставила тазик и так же исчезла. «Ладно». Назвал. Циветт и бровью не повёл. - Так я и думал. Отомстили себе на беду за расквашенные носы. «Кто меня нашёл и как? Интересно. По той тропинке мало кто ходит». - Сложно в этом признаться, но заметили, что тебя нет, только с утра. Я. Было бы лето, я бы так не волновался – твоё дело уходить из монастыря или нет. Но вот в этот сезон ты бы не ушёл. Даже тебе понятно, кто такие гайвариски. Я ведь прав? Киваю. - Оставалось только схватить, кого попало, и отправится прочесывать территорию. Нашли. Только не снаружи от защитных камней, а внутри. А неподалёку глубокие следы гайвариска, расплавившего ногами мёрзлую землю - он там долго стоял, видимо. Наставник выжидательно глядит на меня, плотно сжав губы. Я бросаю на него оценивающий взгляд. «Не говори никому. Ещё эта телепатия… Здесь завтра же каждому будет всё известно. Они и так меня боятся теперь». - Настоятелю можно? «Да. Ригос много повидал, и это его не огорошит». Он поморщился на то, что я называю старика так запросто по имени. «Ну я же не вслух, Ансельм». - Не тяни, дитя бездны. Хотя я догадываюсь. «Гайвариск стоял рядом со мной. Настоящий. Очень близко. Я его видел, как вижу сейчас тебя. Он положил мне горячую лапу на спину, и тут я вырубился. Но, я так понимаю, он откатил моё тело немного от границы, к монастырю». - Немыслимо… - циветт теребит пальцы, что обнаруживает интенсивный умственный процесс, идущий полным ходом. – Не показалось. Зачем гайвариску так себя вести? «У меня невесёлые предположения, но вполне логичные. Он чистил свою территорию. Я показался ему гадостью, и он поспешил отправить этот подарочек обратно ненавистным кахири». - Эти звери убивают всех, кто живой попадается им на пути. А ты был живой. Так что по традиции он должен был тебя сначала убить, а уже потом делать, что заблагорассудится. Пожимаю плечами. «Загадочное животное. И, раз уж я избежал участи быть разорванным гайвариском, расскажешь мне кое-что?». - Боюсь предположить что, но давай. «Та девочка-барс из нашего монастыря, что неделю провела в зимнем лесу… Ты же её знал?» - С чего ты это взял? «Это ведь правда, да? Она ещё жива?» Циветт хмурится: - Да, так и есть. Жива, должно быть… Откуда ты знаешь? «Хм, просто спросил… Мне нужен её адрес. Ты помнишь, где она живет? Это записывается где-нибудь?» - Можно найти – есть книга с этими данными. Подобной ей уже много томов, мы ведём учет всем, кто обучался и жил здесь. Не вижу в этом особого смысла, конечно. «Я хочу поговорить с ней». - Это я уже понял. Хотя тебя шерстью гайвариска не тошнило. «Ага. Обычная чертова кровища». - Ладно, я узнаю то, что ты просишь, это не запрещено. А сейчас оставлю тебя, мне надо сходить к настоятелю, ты же понимаешь. «Естественно. Пока». Комната пустеет. Прячусь со всеми лапами под одеяло. Даже если никому неизвестно, что я видел их зимнего раскаленного монстра, то все в курсе, что он не тронул меня. Побрезговал? Пожалел? Неважно. *** Я лежу, не смыкая глаз, до двух часов ночи, дожидаясь, пока все в обители провалятся в глубокий сон, от которого их не так-то просто будет пробудить. Тогда я не без труда встаю и максимально бесшумно выхожу на галерею, что проходит на нашем этаже и куда выходят все двери келий послушников. Деревянные перила и подпорки, на которых держится настил крыши. С одной стороны галерея выводит на лестницу со второго этажа вниз, выводящую прямо во внутренний двор, а с другой стороны – в тупик, ограниченный теми же перильцами. И в той угловой комнате, ближе всего к тупичку, и спали сейчас собранные вместе и запертые на свежеприделанный засов преступники. Я подхожу к самой их двери и осматриваю гвозди, которыми засов крепится к дереву. Забиты не по самую шляпку. Лучше и быть не может. Высовываю два когтя и подковыриваюсь кончиками с двух сторон под неё. Я не беспокоюсь за их прочность, поэтому нажимаю второй лапой на основание когтей, и гвоздь поддаётся. Затем я могу его вынуть, ухватившись пальцами. Кому нужен специальный железный инструмент, чтоб скрутить такую штуку, а мне не нужен. Стараясь не шуметь, минут через десять я оставляю петлю на косяке, куда должен заходить засов, висеть на одном несчастном гвозде, а сам засов висеть на двух. Конечно, не совсем похоже на то, будто его рвали изнутри, но сойдет. Экспертов тут не водится. Я просовываю сенсоры сквозь закрытую дверь, боясь, что она скрипнет. В темноте вслепую нащупываю контуры мебели и свечение биотоков четырёх спящих кахири. Я решаю говорить им сразу всем одновременно, чтобы не запутаться. В их головах всё мягкое, как перепревшие листья, я с чувством лёгкого отвращения проникаю туда. Пользуясь их сном, получаю доступ и к сознательному, и бессознательному, и начинаю диктовать, впечатывая в них поглубже: «Вам стало слишком стыдно, и вы хотите сбежать, пока снятие знака Аохиджи не заклеймило вас на всю жизнь. Вы соберёте свои вещи, украдёте из кладовой еды, спиртного и выйдете за ворота на пять прыжков, по пути никого не встретив. Остановитесь и будете ждать. До моего следующего приказания». Они шевелятся в своих кроватях, принимаются одеваться и складывать вещи в заплечные мешки, с которыми сюда приехали из своих городов и деревень. Да, да, собирайте свои поганые вещички, только потише. Они выходят из комнаты, как сомнамбулы, и идут по галерее, направляясь в подвал трапезной, совсем не обращая внимания на меня, тенью идущего следом. Я делаю такое в первый раз и не могу предположить, насколько тщательно надо контролировать этих ублюдков. И на всяких случай не отрываю кончики талслу от их голов, чтобы вовремя пресечь любое изменение активности мозга. Но пока они послушно и даже согласно логике накладывают припасы, будто действительно делают это в сознании. Конечно, они не спят, но и не бодрствуют. Им кажется, будто им снится сон. Уложив сыр, хлеб, колбасы и пару бутылок местного самогона, который вежливо называется настойкой, четверо проходят мимо меня, стоящего у спуска в кладовую, пустыми глазами бездумно обшаривая пространство, и движутся гуськом друг за другом. Ненависть жгла бы меня изнутри, как ядрёная западно-пустынная специя, как пожар внутри торфяных полей – яма огня, если бы враг был далеко. Если бы я гнался за ним через половину континента, выслеживал, вынюхивал, как пёс, и загонял азартно, как целая стая этих бешеных псов, чтобы вгрызться в артерию на шее и упиться его судорогами и кровью. Но не сейчас. Не надо было прикладывать особых усилий, и ненависть была холодной, как констатация факта. А месть была точной и безошибочной, расчётливой и не дышащей сильными эмоциями и страстью. Четверо путников выходят за ворота и шагают по главной дороге из монастыря Кровостока, идущей через болотистую местность, поросшую низким кустарником. Я усаживаюсь прямо между двумя стенами, на которых крепятся распахнутые сейчас ворота, сколоченные из крепких дубовых и тиковых щитов, и смотрю вслед. Возможно, мои сенсоры не протянутся настолько далеко. Нагруженные тюками для длительного путешествия, кахири замирают в ожидании, пройдя ровно пять прыжков, как механизм, в котором закончился завод. И мы все вместе принимаемся терпеливо ждать, не обращая внимания на холод и темноту ночи. Я не замечаю ничего, волнение и адреналин не дают мне ни расслабиться, ни заскучать. И холод, наконец, по какой-то причине перестаёт меня тревожить, коварно забираясь под шкуру. Минут через двадцать откуда-то с пустошей слышится слабый частый стук, будто кто-то очень быстро щёлкает челюстями, только гораздо чаще, чем мог бы сделать любой кахири. Точно такой же возникает слева, в тёмной громадине голого леса. Я никогда не слышал ничего подобного, но у кого-нибудь более слабонервного уже случился бы сердечный приступ. Если бы четверо этих скотских спин не были в трансе, они бы разбежались в паническом ужасе. Стук меняет тон, частоту, прерывается паузами, стречет зловещими руладами и приближается. В нём есть что-то, воспринимаемое чуть ли не спинным мозгом, бьющее насквозь, по самым отчаянным инстинктам самосохранения, лишающее храбрости и выбивающее оружие из рук. Мне повезло. Без моего ведома ни один сигнал не проникнет за пределы рассудочного сознания и не заставит мои поджилки трястись в суеверном или животном страхе. Я знаю, что сегодня я в безопасности. И заблокировал доступ к голосовым связкам у кахири, благо я знал, где это искать и как это сделать. Если они не ушлые проклятые менталисты, они его не снимут вообще никогда. Вдруг чёрный, движущийся рывками силуэт появляется в поле зрения справа. Останавливается. Стучит пару раз, задрав острые морды-тюльпаны. Прыгает снова. Его нелепое шестиногое тело размазывается от скорости в прыжке и опять появляется в месте приземления. С расстояния он походит на блоху со своей изогнутой спиной. Тем временем из леса выходит второй. Он переступает ногами, переходя на рысь, но никуда не сигает, целенаправленно идя к не осознающим и не слышащим ничего жертвам. Он громко клацает, будто кто-то на окраине поля одним ударом разрубил полено. Двое гайварисков сходятся всё ближе, и я приготавливаюсь, отступив на шаг назад. Они воистину похожи на демонов, и речь у них, как у выходцев из преисподней, заставляет шерсть на загривке вставать дыбом. Скорее всего пойдёт пар, если окатить их горячие бычьи тела водой. Словно понимая, что добыча и не думает убегать, первый тоже переходит на трусцу, которую, однако, нельзя назвать медленной. Вот между ними уже десять прыжков, семь, пять. Два. Ласково шепчу четверым, как их мамка с утра: «Проснись». И добавляю самым мерзким мысленным голосом, на который способен: «И не забудь оглянуться, паскуда». И сразу отдёргиваю щупальца обратно. Каково, интересно, мирно спать в своей постели, а открыв глаза, обнаружить себя посреди ночной пустоши на пути у несущегося на тебя гайвариска – ужас всех поколений кахири испокон веков? Осознать, что это реальность, но всё же не суметь закричать из-за спазма в горле? Развернуться, пытаясь скинуть неловкими движениями сумки, чтобы успеть забежать за спасительные ворота, так предусмотрительно открытые? Каково увидеть там презрительно и немного криво из-за перелома улыбающегося меня, наблюдающего за происходящим безумно горящими в темноте глазами? И в ту же секунду осознать, что происходит на самом деле и что неминуемо произойдёт в следующий момент? Будьте вы прокляты. Мне жаль, что ваши тела пройдут обряды вознесения у служителей Левлита, и ваши души не покрутятся какое-то время в развеселом мире Девы-Смерти. Я смотрю, как гайвариски без труда догоняют вздумавших убежать, ударом мощного жвала буквально прибивая к земле и топча напоследок острыми копытами. Теперь я знаю, как они нападают, их скорость и силу, частично их тактику. И какой у них говор. Кахири лежат на земле, раскинувшись в неестественных позах, разбросаны мешки. На мехе сурка, лежащего ближе всего, черным пятном проступает пятно крови на раздавленной груди. Рот приоткрыт в несложившемся вопле, а мертвые глаза без выражения глядят в никуда. Гайвариски поворачиваются задом к наугад выбранному трупу, в частности к Коре Тсуги и Тами-Кужу, как самым мясистым, и я имею возможность разглядеть, что за таинственные палки у них заменяют хвост. Длинные крючья, загнутые на конце, вперемешку с совсем прямыми штуками, по-видимому, заточенными с обеих сторон, как мечи. Всего штук восемь или десять. Гайвариски чуть приседают квадратным буйволиным крупом, хвосты приходят в движение и врезаются мясницким ножом в ляжки убитых, а потом вспарывают живот. Очень точно орудуя этими конечностями, звери Гайвара нанизывают самые лучшие и сочные куски на свои крючья, и поднимают их вверх, чтобы ничего не упало. Всё, можете уходить. Но они отчего-то медлят. Обращают лаково-черные тюльпаны к воротам, будто принюхиваются. Они однозначно меня видят. Вытаскиваю когти на руках во всю длину, разворачиваю кисти тыльной стороной к ним. Поблёскивают. Как обсидиан – вулканическое стекло. Такие же лаково-чёрные. - Даже не думайте, - мысленно и твёрдо произношу для них на древнекахирском. – «Спасибо» сказали и ушли. Мне не кажется, что они поняли. Выдержав паузу, они поворачивают к лесу, и выдают бормочущую серию звуков, похожих на очень отрывистое рычание. Я могу перевести дыхание. Окидываю поле неравного боя финальным взглядом, специально не запираю дубовые створки и поднимаюсь на галерею, вслушиваясь, не проснулся ли кто. Благополучно добираюсь до остывшей постели и обессилено забираюсь под одеяло. Чувствительные концы сенсоров щиплет, рёбра взрываются колющей, почти невыносимой болью на пару с челюстью, голова по традиции кружится. Дело сделано. Можно засыпать. *** На утро меня будит не привычный звон гонга – его я игнорирую, а Зое, ворвавшаяся в мою комнату с совершенно диким и шокированным выражением лица. Ловит ртом воздух, запыхавшись, и, держась за дверной косяк, выдаёт: - Их всех… задрали гайвариски! Этой ночью! Они зачем-то попытались сбежать, дибилы малолетние! Прости меня Аохиджи, да упокой их души Левлит… Я лишь печально качаю головой: - Не может быть… Это ужасно. *** «Ты живёшь здесь всю свою жизнь, Ансельм?» Не помню уже, как давно я перешёл с ним на «ты». Он принёс мне бульона с размоченным в нём хлебом, потому что ничего твердого я есть не мог, и не смогу ещё примерно с месяц. - Нет, не всю, но большую часть. Я учился тут, и вернулся сюда снова после того, как отработал в миру неполных девять лет. «И тебе не скучно? Одно дело, когда ты проходишь обучение, там может быть и интересно. Но вот так? Изо дня в день эта сельскохозяйственная и животноводческая работа, и в свободное время не придумать себе занятия, если, конечно, ты не ребёнок. Нет новых кахири, с кем можно было бы познакомится и узнать хоть что-нибудь. И понимать, что ты бесцельно проведёшь здесь взаперти остаток своей жизни – разве это не угнетает тебя? Не наполняет горечью твоё сердце?» - Я повидал достаточно, как ты говоришь, «новых» кахири… Суть твоего вопроса в том, почему я не остался там, в каком-нибудь поселении во внешнем мире? – он улыбается с ноткой печали. – Многие аохиджиты оседают, это к лучшему. Со мной так не вышло. Ни в одном месте я не прожил и года. Я просил перевода, и из Епархии приходили письма, пересылающие меня в следующее село, деревню… На моё место присылали новичка. Последним пунктом моей пересылки был маленький город на реке Уснаму, где во время сезона дождей прорвало плотину, и вода затопила город, намеренно пытаясь уничтожить постройки, и топила кахири в грязных водоворотах. Нас собралось там штук двадцать аохиджитов и мы выбивались из сил, пытаясь укротить мутный громадный объём, несущийся куда ему только угодно… Ты должен помнить… знать, на что это было похоже – это самый страшный опыт на моей памяти, которая теперь частично твоя. Тот городок смыло, и единственное, что мы могли сделать – это не давать ей собираться волнами и бить в отступающих в спешке и панике жителей. Я был такой же грязный и оборванный после всего, как и эти беженцы. И я почувствовал, что мне так же некуда идти, как и им. Мне было уже много лет, и я ощущал себя стариком, как и сейчас. Не помнил никого, к кому можно было бы вернуться. Только давние, затерянные неизвестно где по континенту приятели по учёбе, с которыми я не виделся почти десяток лет, и чьи письма приходили всё реже и реже. И я вернулся сюда. Надоело скитаться. Под этими сводами осталось ещё несколько кахири, с которыми я могу поговорить по душам. Я пристально смотрю ему в глаза. «В твоей душе огня хватит, чтобы заставить пылать целый город. И в моей тоже. Оно обжигает изнутри, как гигантский костёр. Я слышу, как пламя исподволь закипает в твоих венах. Ты бежишь от него, чтобы не наломать дров, чтобы не совершить что-то плохое. Медитация и избавление от суетных желаний и страстей возносят на небо, но ты всего лишь запер своё желание вместе с собой в эту глиняную клетку вместо того, чтобы честно освободиться от него». - Ты ничего не понял. Ты ошибаешься. Твой огонь приведёт тебя к океану боли. Ты хочешь убедить меня, что мне плохо здесь? А где будет лучше? «Всё равно, где ты находишься, свои цепи и тюрьмы каждый таскает за собой». Ансельм вздыхает, улыбаясь. - Мои цепи со мной мне на благо. А вот на тебя их, возможно, навешали насильно. Или ты полагаешь, на тебе их нет? Я решаю сменить тему. «Скажи, что теперь обо мне думают в общине?» - С каких пор тебя интересует их мнение? «Мне ещё с ними жить». - Что гайвариск не тронул тебя потому, что принял за своего. А ещё они боятся, что ты узнаешь все их мысли, если захочешь. «Боги… Хуже и быть не может. Ко мне же никто ближе чем на прыжок не подойдёт!». - Зато никто больше не вздумает поднять на тебя руку. Не придирайся только к ним сам. *** Мне надоедает постельный режим к концу первой недели, когда боль унимается до приемлемого уровня. Я не присутствую на церемониях консервации душ умерших, проведённой до приезда служителя Левлита. У кахири практически отсутствует траур по погибшим – никто не запрещает играть или петь, не заставляет ходить со скорбной миной на лице. Я читаю, что не во всех областях так поступают. За часа два до заката я одеваюсь и выхожу, и, опёршись на перила галереи, наблюдаю сверху, как старший монах Одрик дрессирует двоих своих учеников: застенчивую Джосси и немного туповатого Гуилла, почему-то задирающего нос, хотя гордится ему нечем. Они делают стандартный комплекс упражнений. Мне становится завидно – я так и не успел до этого добраться. А попробовать хотелось. Я как можно плотнее окутываюсь защитными аурами с полярностью тета, чтобы на меня как можно дольше не обращали внимания. Мой взгляд для некоторых особо чувствительных всё равно что физическое прикосновение. По двору снуют послушники, несущие вёдра с очистками ирлагатты на компостную кучу или продукты на кухню по приказу нашего кошачьего повара. С первого этажа подо мной доноситься стройное пение женщин и мужчин, валяющих овечью шерсть на продажу или прядущих из неё толстую нитку. Я незамеченным досматриваю оставшиеся полчаса тренировки. Следом за ними откуда-то из недр монастырских владений подтягиваются более старшие послушники – Пиканерис и Роисс. Руководимые монахиней Мерод из рода белых котов, которая готовила для меня лекарства, они занимают площадку, не отделанную плитами, чуть в стороне от центральной части двора, где всё время кто-нибудь перебегает туда-сюда. Послушники уже освоили основы искусства сдерживания крови Вахравы, и теперь Мерод обучает их приёмам рукопашного боя с использованием когтей и зубов. Вообще считается моветоном пользоваться собственными клыками в бою, но они сами выбрали его. Другие старшие монахи и монахини знали бой с посохом – традиционным оружием аохиджитов, и обычный, использующий только когти и болевые захваты, без всяких дикарских штучек. Пиканерис несколько тяжеловесен, Роисс – лёгок, кошка пытается научить их быть и тем, и противоположным по желанию. Они двигаются, как в танце, на четырёх лапах, описывая круги, прежде чем использовать новую, только что разученную связку. Это немного напоминает уличные потасовки. Я внимательно слежу за ними, пытаясь запомнить приёмы, но без практики это всё совершенно бесполезно. А практика моя начнётся только когда срастутся мои бедные кости. Везёт им. Они уже весной должны будут сдать экзамен на реке Авхетго, что в двух столбах к югу отсюда, и уедут либо в родную деревню, либо по приказу. На реке расположена наша мельница, что работает до холодов. В сезон гайварисков мы запускаем жернова на малом токе воды в сарае справа от кухни и трапезной. Месяц жатвы был совершенно беспокойным – всё время приходилось таскать мешки с заготовленным на зиму зерном и связки с сушеной и свежей рыбой, которую засаливали в бочках или мололи на муку. Я ходил туда лишь по таким надобностям. Мне неприятен пахнущий дымом и рыбой берег, хотя вид мельницы с большим ступенчатым водным колесом живописно смотрелся в окружении склонившихся над ней белых ив и голубых клёнов. В моём распоряжении всегда была безкахирная песчаная коса, пахнущая морем. По лестнице вихрем взлетает Кутта, почти наталкивается на меня, тем более, что на мне тета. Он терпеть не может ходить пешком, и вечно капельку запыхавшийся. - О, а я тебя и не заметил, - говорит он весело, и тут же начинает громко шептать мне на ухо. – Сегодня вечером, того… Приходи. Сегодня у Кичи что-то типа именин или праздника обнуления, я не разбираюсь в их племенных обычаях. Самое время извлечь и потревожить старые запасы настоек. А? «Хорошая идея. С меня как обычно. Если чего ещё нужно, говори». Общаться с помощью щупов талслу гораздо удобнее. Думаю, я не скоро перейду на звуковую речь, даже если всё заживёт. И наплевать, что это многих нервирует. - «Отмычки» скоро закончатся, но это не к спеху, да «фиксаторы» на картах пообтрепались. Ерунда, одним словом. *** Кровати отодвинуты к стенам, посредине составлены вместе два стола, вокруг раскиданы подушки, принесенные сюда даже из моей комнаты. Зое подвешивает под потолком три масляных лампы на крючья, и ставит все свечи, которые есть, на столы. Возвращается Рин, тайком неся в мягком изнутри мешке неизвестное пока количество черничной, смородиновой и пихтовой настойки, кому какая нравится. И где-то на дне этого мешка притаились серенькие шарики кенлиллы. Кичи выгребает из своей тумбочки коробочки с играми, скидывает на свою незаправленную постель и принимается выбирать наиболее подходящие по настроению. Через пару минут появляется крадущийся Кутта с едой, заимствованной из кладовой, в сопровождении лемура Шими и милой, постоянно улыбающейся или хохочущей Алэйне из племени неопознаваемых мною грызунов. Не перестаю удивляться, как я попал в эту разудалую компанию, ведь я жуткий нелюдим. Или, правильнее сказать, некахирим. Я сижу, прислонившись спиной к стене, и подтащив поближе пока свободный третий столик, порядком поцарапанный мангустом в приступах непонимания каких-либо уроков, и дочерчиваю на альбомном листочке второе по счёту заклинание «внешней тишины». Обыкновенно требуется второе. А поглядев на хади, заглянувших к нам на огонёк, я окончательно убеждаюсь в его необходимости. Их не надо соблазнять, они сами кого захочут, того припрут и уговорят. Почему-то из всех парней это понимаю только я, а остальные всерьёз намереваются играть в «завоюй замок». Девочки вынуждены подыгрывать. Что ж, наверное, такие у них традиции. Это не моё дело. - Ну что, готово? – осведомляется выдр. «Возьми, второе в процессе». Среди общего разговора приходится транслировать свои слова одновременно всем. Хорошо, что они не догадываются, как я это делаю. Видели бы они длинные уродливые щупальца, парящие у них над головами, иногда неосторожно задевающие их ауры или касающиеся их открытых сознаний, чтобы передать мыслетекст. Кутта передает листок, исписанный вдоль и поперёк буквами и символами, складывающимися в рисунок, смахивающий на ромашку, почему-то только треугольную с одного края, в руки Зое. - Почему ты пишешь, будто задней ногой, а заклинания так точно получаются? «Стараюсь. А там – не стараюсь». Дополнительно изучают магию среди нас как раз Зое и Кичи, ещё Шими немного умеет. На заглушающее в исходном академическом варианте, умудрись они его правильно связать, у них не хватило бы силы, потому что оно дано в общем виде и совершенно без настройки, которая сложна и запутанна. Там слишком много узлов, ограничителей, вытяжек и прочего. Без регулировки заклинание жрёт слишком много магии. Мне не трудно удержать всё в голове. Я задаю ему границы действия, совпадающие с размерами комнаты, и совсем узкую полоску задерживаемых частот – именно голоса присутствующих и некоторые дополнительные звуки, вроде бьющейся тарелки, а остальной спектр оставляю в покое. Со стороны двери поле должно быть толще, а сверху – совсем тоненькое. Когда рисуешь зрительное изображение, толщина линий и длина выступающих концов букв должна быть выведена с точностью до десятых миллиметра, а градусы до секунд, чтобы настройка правильно сработала. Мне все почему-то говорят, что, если у тебя не атма мага, никакая настройка не выйдет, сколько не упорствуй, это надо чувствовать. Я просто пожимаю на это плечами. Мне хватает проблем в жизни, чтобы ещё и эти загадки разгадывать. Не хочу обманывать себя. Они не боятся меня и дружелюбны не только по доброте душевной, а в большей степени потому, что могут безнаказанно проводить свои гулянки, не пугаясь малейшего шороха и не разговаривая приглушенным шепотом. Зое аккуратно, боясь размазать ненароком чернила, держит лист и начинает тихо шептать названия частей по порядку, и вести пальцем по реагирующей вязи. Ей не обязательно выдерживать тона и паузы, ведь написано-то идеально, это привычка. Она доходит до заключительной цивары, заклинание выпивает её магию до дна одним глотком, разрушая бумагу, и я ощущаю, как нас окутывает мыльный пузырь беззвучия, постепенно расширяясь и принимая форму куба, залезающего своими гранями в кладку вокруг и сгущаясь около двери. Каждый раз кахири напряженно смотрят, получится ли, хотя ещё ни разу не подводило. - Круто, - говорит Алэйне, которая как раз не может почувствовать действие магии. Она в большей степени таш, воин. И тут начинается. Громко гремит посуда, будто какой-нибудь рыцарь в латах падает на пол, сучит руками и ногами, и не может встать; Рин и Кутта ржут, как тягловые тарки, им подхихикивают девушки, на стол хлопаются зеленопузые бутылки и стаканы, режется мягкий овечий сыр, сегодняшний хлеб, кровяная колбаса, возникают ягоды в меду и жареные орешки. Алэйне достаёт принесённую с собой маленькую трегорину и запевает бойкую смешную песню, аккомпанируя себе ловкими и сильными пальчиками. Остальные подтягивают. Застань нас тут кто-нибудь из старших монахов, всем бы сразу и незамедлительно хана и каверзное письмо родственникам. Мне, однако, ничего не будет – розги уже некуда прикладывать, и эта мысль весьма поднимает мне настроение. Я особо не участвую в этой вакханалии, лишь выпиваю предложенные два стакана спиртного и закусываю дарами кладовой. Не знаю, как остальные (не слежу, по сколько у них на брата), но от этого я не пьянею, да и желания такого нет. Сижу себе в сторонке и отстранённо наблюдаю за празднующими, размышляя о своём. Раз за разом кручу в голове загадочные перестукивания гайварисков, пытаясь определить, те ли они существа, что выли, когда первый лёд стянул озеро; передают ли их щелчки информацию, как диалект разумного животного, или так же бессмысленны, как чириканье пичуг, мельтешащих в кронах; что у них внутри, под толстой шкурой? - Деймос, ты, если что… на всякий случай следишь? – приваливается рядом Кутта, держа в зубах кусок колбасы, про который частично забыл. «Посматриваю, посматриваю», - уверяю я его, дёргая за колбасу и съедая трофей. У какого-нибудь чересчур воспитанного лайвахири приступ бы случился, заметь он это. Когда все наедаются, со столов убирают деревянные тарелки, бутылки и стаканы перемещаются на пол или на край, и на середину помещают пухлые стопки карт трёх видов и фишки для игры в «Маркуаре жжёт». Причём, употреблено не в качестве названия города, а в качестве распространённой на юге фамилии. - Будешь с нами? – приглашает Рин, тасуя колоду, на рубашках которых нарисованы два ярко-красных тигра с раскрытой пастью. «Я буду следить». - Когда уже хоть разок сыграешь? Правила знаешь. Мне было бы чертовски неловко играть с ними. Конечно, в основном это «жжение в энном месте у Маркуаре» построен на удаче и якобы случайном выпадении карт… «Я бы рад, и отказываюсь только потому, что боюсь не устоять перед соблазном сжульничать». Кахири разражаются смехом. Теперь их и пальцем насмешишь. - Я вот тоже, как начинаю проигрывать, ужасно хочу жульничать, да не получается никак! – разводит лапами лемур Шими. Они распределяют роли, раздают карточки, кидают кости и двигают фишки по цветастой карте с лесами, дорогами, замками и крохотными деревушками, обозначаемыми двумя домиками. Цивилизация кахири не изобрела печатного станка, но она придумала копировальное заклинание. И паровой двигатель с генератором им никогда не светит, учитывая, какая у них агрессивная вода. По моему мнению, это только к лучшему. Первый кон был в самом разгаре, но ни одни наши посиделки без шухера не обходятся. Такая вот закономерность. Вот и сейчас, шиплю, приложив для понятности палец к губам: «Тссссс!… Гасите свет, Иримэ писать пошла». Зов природы, что с ним поделаешь? - Пить надо меньше, - дрожащим от сдерживаемого смеха голосом шепчет Зое. Начинается суматоха, задувают свечи на столе, Алэйне ставят на столешницу, чтобы она задула лампады сверху и чтобы посмотреть на её лапки и ляжки с удобной позиции. Кому-то этой лапкой метко и небольно прилетает в глаз. Как бы невзначай. Комната проваливается во мрак. Слышно, как Кичи снимает хихикающую сурчиху со стола, и где-то тоже не может сдержать веселье Зое и Рин, закрывая ладонями рот и всё равно периодически похрюкивая. «Внешняя тишина» в любом случае не пропустит этих звуков за дверь, но их развлекает то, что надо прятаться и таиться. Выдр подползает ко мне, роняя по пути стакан, на его счастье – пустой. «Чего?» - Время страшных историй, ты первый. А я подсаживаюсь поближе, чтобы ощущения острее были. Толкай про гайварисков! - Точно! Давай! – поддакивает кто-то из темноты. «А вы с визгами не вылетите наружу, всех нас спалив?» - Я держу Зое, - откликнулся Рин. - А я – Алэйне, - хохотнул удачливый Кичи. – Никуда они не выбегут. - Себя держите, увальни, - со смехом порыкивает Алэйне. – Ещё кто первый испугается! Хвост у меня в руке не оставь. Забавно, что их межвидовые различия им только на руку – чтобы они не делали, детей между ними не будет. Хотя это плохая замена собственному виду. Я вот смотреть не могу на прямоугольные резцы этих грызунов. А им наверняка не нравятся клыки, вцепляющиеся им в холку. Хотя, может быть, я ещё просто не дорос. «Ладно, но потом пеняйте на себя… - начал я зловеще. – Одна маленькая девочка из племени Восточных Кроликов пошла как-то осенью в лес по грибы… - Зое с оказией, в притворном страхе, сразу схватилась за енота. - День стоял тёплый, и она ничего не опасалась. Она заглядывала под каждый кустик, но вот странное дело – во всём лесу не было ни одного гриба. И она заходила всё дальше и дальше, а солнце уже перешло небесную середину… И вдруг смотрит – целая поляна черношляпников и тонконожек, даже не червивых. Кинулась, насобирала целую корзинку, и тут раздаётся ужасный голос из чащи: «Зачем ты потревожила наши могилы? Тебе придётся умереть!» Кровь в ней холодеет, а солнце уже скрывается за горизонтом. Корзинка стала тяжёлая, она глянула в нёё – а она доверху забита мертвыми отрубленными пальцами, засохшими или съедаемыми личинками. Она бросила её и побежала, не разбирая дороги. А мимо вместо стволов деревьев – сшитые между собой кахирские торсы со снятой кожей, а вместо веток шевелятся и тянутся к ней синие, увитые бледными жилами руки покойников. Всё шевелится и стонет, цепляет её за курточку, и гудит: «Ложись с нами в могилу, ложись с нами в могилу! Она холодная и пахнет осенней землею, там орды голодных жуков… НО НЕ ХОДИ ТУДА, - все слушают меня, затаив дыхание, даже не шепчутся. - Но ей страшно, и она не понимает значения кошмарных слов, что произносят висящие на ветках рты без голов. Совсем стемнело, ночь настала, и она выбегает на поляну, на которой вместо травы растут бритвы и иглы, а по сторонам стоят кипящие котлы, окружённые махутами, чувырлами, визгунами, барвугами, тенемотами, давадами и прочей нечистью. А посредине на высоком троне из драконьих костей сидит король гайварисков – в короне из кровавого льда. И поняла девочка, что попала на праздник Первой ночи, где собрались все слуги Тёмных богов. Они смеялись с жутким звуком, скрежетали зубами, глодали чьё-то мясо, вылавливаемое из котлов. И как глянет на кролика Гайвариск, и как заорёт… - тут я понижаю голос, делаю коварную паузу, и выпаливаю громко, быстро подняв вверх руки с растопыренными пальцами: – «Отдай моё сердце!» Все подпрыгивают на месте, хотя такое завершение страшилки вполне закономерно. Все вскрикивают и начинают визжать, в панике прячутся под кроватями, отбиваясь подушками от воображаемых противников. Перехватываю Кутту, желающего снести стол на пути к двери, а негодяй Шими вдобавок устрашающе хохочет из угла – это он так чувырл отпугивает своим племенным способом. Пьяные – они такие восприимчивые… «Шими, прекрати, безобразник ты едакий!» Хватаю серебристую пластинку спички, благо в темноте я вижу хорошо, чиркаю когтём о запал, встаю на цыпочки и успешно зажигаю одну лампу. Паника понемногу начинает от этого стихать. Когда оказываются зажжены все три, кахири окончательно успокаиваются и вылезают из укрытий. «Вы чего все хвосты поджали, храбрецы?» - подтруниваю я, жалея, что не получается ухмыльнуться с перевязанной челюстью. - Аа-а, дурак! – в меня прилетает подушка со стороны енота. – Мы тут чуть не померли! - Не, не, Рин, он классно рассказывает! – заступается Зое. – Мурашки по коже, всю ночь не усну. Чуточку прибирается бардак, учинённый при погашенном свете. Всё-таки, думаю я, эти вечера и ночи – единственное, что я буду помнить об этом месте, когда его покину. Здесь пугаются историй, которые я придумываю, а не меня. Собирают разбросанные карты, складывают и достают другую, не такую азартную. Рин и Зое начинают уделять игре меньше внимания, чем следовало бы. Я ловлю взгляд енота, и мотаю башкой в сторону перегородки, что разделяет это помещение и мою спальню. Они потихоньку встают, Рин берёт протянутое мной второе заглушающее, и покидают компанию. Остальные кахири невозмутимо делают вид, будто ничего не произошло. Кичи и Алэйне пока до такого не дознакомились, но всё впереди. Иногда плохо быть телепатом, ведь заклинание, ограждающее чужие уши от звуков, для них не предназначенных, по сути не действовало на меня. И я закутываюсь в каппа-щиты, непроницаемые для плещущихся за стеною эмоций и возбуждённых стонов. Уже часа три ночи, выпивка кончилась, я даже присоединяюсь к несложной партии в «тупого всадника», безбожно халявя, но всё равно все шесть фишек плавно перекочёвывают мне на руки, и мой «всадник» оказывается самым умным. - Я уже засыпаю, - зевает Шими, а выдр ему вторит. Кичи сгребает сложенные в беспорядке игральные приспособления в комод, чтобы там они учинили ещё больший беспорядок. Я и остальные сваливаем оставшиеся припасы на одну тарелку – сладкие, солёные – уже всё равно, грязную посуду - в стопку и к двери. Очередь крошек на полу выметаться, а мебели возвращаться на исходные позиции - настанет завтра. - Славненько погуляли, - машет напоследок рыженькой ручкой Алэйне, и они вместе с Шими возвращаются в свои комнаты. Заклинание «внешней тишины» продержится до утра, а там у него закончится аккумулятор, и оно само раствориться. Выдр шарит в мешке, принесённом енотом, и отдаёт мне обещанные восемь порций кенлиллы, а я завязываю их в платочек и складываю в карман. Чтобы я делал без хитрого полосатохвостого Рина? Кроватей хватает на всех, спать мне придётся сегодня здесь. Глаза и правда слипаются. Я бухаюсь на Ринову постель, а в промежутках между ставнями мне чудится начинающее светлеть небо в жемчужных разводах облаков. *** Ансельм сидит справа от меня, ближе к окну и перечитывает какой-то трактат, изредка останавливаясь и наблюдая в окно притихший пейзаж. Распаханные поля чёрной земли с ещё зелёными участками травы, выдерживающей ночные морозы, но постепенно засыхающей, так и не побледнев. Желтые и побуревшие листья, принесённые ветром с ближайшей оконечности леса, пестрят на темном фоне – круглые, овальные, дубовые в виде острой звёздочки, кленовые – широкие и почти квадратные. Всё вымочено в воде, на лужах в темное время – корочки льда, исчезающие днём. Кому-то из теплолюбивых кахири уже неуютно ходить в одной робе и они натягивают свитера. Это вносит небольшое разнообразие в обилие красно-оранжевый, красно-жёлтых и просто желтых одежд, приправленное синими накидками. С помощью привезённых почтовым всадником или с летней телегой красителей толстые нитки расцвечивают, как душе угодно, и вяжут также, соответственно. Я дочитываю биографию одного из полководцев, участвовавшем в битвах против лайвахири во времена, когда группа монахов Чарлайны открыла им порталы на Вахраву. Она написана на языке горных пум, что населяют местности на юге и частично на западе. Отличная. Я приберёг её, чтобы прочитать одной из последних. Завтра или послезавтра мне уже читать будет нечего. И ведь не перечитаешь, потому что помню слишком хорошо, целыми листами. «Брат Ансельм», - отрываю глаза от бумаги. Я давно хотел кое-что у него спросить. - Что тебе? «В этой библиотеке хранятся книги примерно на трети племенных наречиях Вахравы из всех. А учебников с пояснениями для перевода всего двадцать один». - Да, где-то так. «Это точно, я считал». - Ты хочешь выяснить, для чего мы держим то, что не можем прочитать? Но у нас много различных кахири в общине, и весьма часто есть носитель того языка, для которого словарь отсутствует. «Это неудобно. И глупо», - да, я всегда говорю то, что думаю. Ансельм нахмуривается, и уже собирается отчитать меня, чтоб я не учил других, как жить, но я сразу добавляю: «Можно я запишу некоторые из тех, которых не хватает? Штуки три. Попробую, по крайней мере». - Что? – наставник подумывает, не ослышался ли. – Ты шутишь так? Смотрит на моё твёрдое и неколебимое выражение лица, на котором нет ни следа от жара или лихорадки, приступов буйнопомешательства и улыбки. Я пережидаю, пока он уяснит, что я произнёс именно то, что хотел. - Чёрт с тобой, вот придёт же тебе на ум, - выдаёт Ансельм. – Ты собираешься бегать за нужными кахири и просить продиктовать или хотя бы сообщить сколько-нибудь переводов и вариантов написания? «Это чересчур. Если и побегаю за ними, то только если буду сомневаться в конкретном значении слова». - Так. Я понимаю, ты этим хочешь мне сказать, что уже знаешь сам все эти диалекты? С потолка буквально выучил. «Не с потолка». Ансельм всё же стал более терпеливым к таким моим заявлениям и не стал размахивать руками и вопить, что я несу бред и так не бывает. Он теперь допускает вероятность, что со мной может происходить то, что другим кахири и не снилось. - А как тогда? «На основе анализа. Их письменность местами схожа между собой, а местами с общекахирским. Схожа она там, где совпадают звуки. Фактически письмена племён – заимствованный много столетий назад и сильно видоизменённый, дополненный, упрощённый или исправленный общий алфавит. Многие у нас поют свои национальные песни, смысла которых никто не знает, кроме них. Я спросил перевод. А дальше – понеслась». Наставник выслушал меня, а в конце с ноткой печали покачал головой. - Нет, дитя бездны. Твой рассказ неправдоподобен. Ты можешь знать только переводы слов из песен, про которые спросил, но не более. Интуитивно, по смыслу, зная такую крупицу, нельзя восстановить содержание книги, на чьей основе ты хочешь сделать словарь. «Хорошо... Тогда скажу, что я их чувствую. Я слышу. Словно воздух вокруг меня забит информацией, и нужно лишь позволить ей проникнуть в свой разум. Конечно, не всей информацией, иначе зачем тогда были бы мне нужны учебники? Но языки...» Циветт усмехается, но по-доброму: - Я догадываюсь, что ты мне скажешь следующим. «Проверьте, брат Ансельм». По моим губам тоже проползает усмешка: «Да. Так и будет». - Но, сам подумай, как же мне тебя проверить? «Спроси того, кто знает язык. Пусть послушает, что я болтаю». - Ладно-ладно. Только если что, - он в шутку пригрозил мне черным меховым кулаком. – Пеняй на себя. Я ему ещё не поведал про древневахравский, полностью вползший мне в голову после двух часов непрерывного прослушивания. Тут было шесть штук книг на нём, и в них содержались весьма странные вещи, хотя двойного толкования там быть не могло. «И последнее, наставник, а потом я опять прилежно буду изучать всё, что положено». - Давай, вали до кучи. Сегодня у нас день сюрпризов. «Только сразу не кричите, а выслушайте до конца. За библиотекой что, никто не присматривает?» - Нет, есть кахири. - Что-то не похоже. Кто? - Брат Стэфин, - с неудовольствием признался тот. «Вот я и говорю: никого». Он, бедный старичок, всё больше спит в своей келье или задумчиво ходит по обители, и никто его работой уже не нагружает. Когда и как ему следить? «Странно, что вы не переназначили. Оглянитесь вокруг. Как это называется? Книги находятся в настоящем хаосе. Никакой системы. Никаких каталогов. Не разделены ни по алфавиту, ни по тематике… Видите пятна – вон там? Это протекает крыша. Вода капает прямо на несчастные фолианты. А ведь я уверен, многие из них почти в единственном экземпляре. На той полке, - указываю пальцем на ту, над которой нависает отслоившаяся побелка. – Чернила с части страниц уже размыло. Я их могу разобрать пока и переписать утерянные фрагменты заново. Но, кроме меня, больше никто в этих расплывшихся полусмытых буквах ничего не поймёт. Понимаете? Никто. Крышу надо чинить, и немедленно. Пол отсыревает. Половина стеллажей разваливается именно из-за этого. Понятия не имею, что внизу, но надо укладывать гидроизоляцию. Иначе всё, что здесь есть, элементарно сгниёт за какой-нибудь десяток лет». - Мда… - произносит циветт философски, приложив пальцы к подбородку. Он любит монастырь, и совершенно естественно, что ему не очень приятно выслушивать отповеди, и не может отрицать, что всё обстоит именно так, как я описал. Я выразительно склоняю голову на бок и бросаю на него укоризненный взгляд. Он беззвучно поминает Гайвара, и замолкает, выполняя своё обещание. «Я как раз подошёл к основному». Наклоняюсь к нему, опираясь рукой о пол так близко, что наши носы друг от друга отделило всего две ладони, а биополя пересеклись. Я чувствую, как он испытывает лёгкий укол опасности. Есть что-то замечательное в том, чтобы неожиданно нарушать чьё-то личное пространство, когда он готов почти наброситься на тебя с намерением проучить. Глядя прямо в его озадаченные моим странным выпадом глаза, тихо говорю, делая акцент почти на каждом слове: «Дайте, я сам приведу это всё в порядок?» И отодвигаюсь на прежнее место. Чуть улыбаюсь. Мне доставляет удовольствие видеть его обескураженным. Да вообще, кого бы то ни было. Гордость. Да, настоятель Ригос был в этом абсолютно прав – её во мне много. - Тьфу на тебя! – махнул на меня рукой Ансельм. – Чего дурачишься? Это тебе надо настоятеля спрашивать, а не меня. *** Праздник Первого снега. Он совсем не такой, как внушающий суеверный трепет день Первого льда. Его начинают ждать, к нему начинают готовиться, когда с деревьев облетит последняя листва. В обители от скуки не продохнуть – нам ещё три месяца нельзя будет и ногой ступить за линию, выложенную белыми камнями. Отчего все мастерят новые костюмы, выбирают голосованием кахири на роли ритуального действия – фактически спектакля. Даже чуть-чуть меняют слова и сюжет, отходя от канона, записанного в официальном сборнике песен Вахравы, но самую малость. То же самое и с танцами, они всегда чем-то отличаются от прошлогодних – в основном в зависимости от племенного состава монахов. У каждого в племени праздник Первого снега немного другой, нежели у соседа. Говорить я уже могу, и повязку снимать можно через две недели, но я всё равно делаю вид, что с речью у меня пока плохо, и лучше для безопасности подождать. Про рёбра я уже давно забыл, они приросли за пару недель. У нас нет зрителей, только участвующие - так или иначе. Поэтому я молчу и про зажившие рёбра, чтобы не выделывать кренделя в каком-нибудь танце. Безусловно, многие очень даже милы и изобретательны, но кто бы только знал, как я не хочу быть в это впутанным! Нужна была роль, в которой не надо ничего говорить и не придется практически двигаться. Такая была. Я – труп. Обыкновенный труп. - Вставай, хватит филонить, Дей, - Ансельм пытается стянуть с меня одеяло. – Пора уже начинать подчиняться режиму обители, привилегии больного скоро закончатся. - Вот когда закончатся – тогда и буду, - бурчу я в ответ даже без богохульств. Забавно, что после убийства тех четверых во мне поубавилось злости, будто она частично ушла куда-то вслед за той ночью. Ничего. Они скоро вернётся, достаточно предоставить ей подходящий случай. - Вот, аж ртом заговорил. «Не дождёшься!» - Я бы не стал приставать, но минут через десять настанет время твоей тренировки с кровью Вахравы. Для этого резких движений не потребуется, так что я подумал, что мы уже можем начать. Жизнь неожиданно обретает смысл. «Да, давно я ждал этого момента… Я хочу весной сдать экзамены». Ансельм удивлённо сдвигает брови и закатывает своё любимое: - Ты, брат, ошалел что ли? Лайелловы сопли, да как же за это время ты всё освоишь? Тут ведь не читать надо, как ты любишь, а повторять раз за разом! И ещё не факт, что получаться будет. Вздорный ты мальчишка, сила аохиджита мала поначалу и растёт лишь со временем, становясь достойной и способной на службу! Я смотрю на него в упор и пропускаю мимо ушей монолог. Он наталкивается на взгляд, как на забор, и решает, что его аргументы мне не нужны и не помогут. - Ты понимаешь, о чём я? – наконец произносит циветт. «Да. Что у меня ничего не получится». - Но это не значит, что ты не должен стараться. Возможно, у тебя выйдет сдать экзамен на год или даже два пораньше. Тебе так хочется уйти отсюда? «Нет. Хочу побыстрее стать настоящим аохиджитом, только и всего». Я слукавил. Если просижу здесь ещё пять лет, то сойду с ума. А от наставника вновь чуть ощутимо тянет спиртным. На этот раз с утра. Вот опять. Кому-то трудно носить свои цепи.