Ведь нет защитников тебе

*** Раскрашенные маски, развевающиеся ленты, гирлянды из перьев на одежде, цветные узорчатые покрывала. Запах ягодно-яблочного отвара со специями и шариков из привозной белой крупы, что растёт на другом конце континента, приправленных жареным овечьи мясом. Сегодня вообще много мясных блюд и аналогично много всего для тех, кто его не ест. Минус только один – это всё надо готовить. Весник режет двух овец и оставляет на ночь, чтобы стекла кровь. Они висят на крюках. Сестра Ахига умеет освежёвывать и сдирать шкуры. Она стоит рядом с котом и ждёт. Нас кахири двадцать на кухне, и кто-то должен пойти в сарай помогать обоим монахам. Весник говорит, усмехаясь в усы: - Ну что, ребятки, кто не боится вида крови? Один делает вид, что чрезвычайно занят резкой темилки и корнеплодов, другой тщательно мешает тесто или юркает в кладовую за якобы недостающим ингредиентом… Они не боятся, просто не хотят. Каждому из них дома приходилось смотреть, как забивают мясную скотину по праздникам, и участвовать в освежевании и потрошении. Я прекращаю толочь пряности в ступке и, не мигая, смотрю на спросившего. Ахига замечает мой взгляд, направленный вообще-то не на неё: - Не мал ещё будешь? Она не хочет меня обидеть. «По-видимому, всё же самый взрослый из этих всех». - Как я и думал, - говорит кот, вздыхая. Не потому, что никто больше не пошёл, а потому, что согласился один я. Он теперь не отстраняет меня под видом того, что мне не хватит силы отрубить мясницким топором овечью конечность, чтоб в котёл поместилась. Он – первый среди тех, кто меня боится. Так начался праздник. С расчленёнки. И отрубленных голов. На беду нашему неизменному повару, я, как обычно, один из пяти кахири в нашем монастыре, с которым от этого не случается приступа брезгливости. Все, конечно, закаленные, особенно те, что из деревень, но неприятных ощущений им это добавляет. Мы успеваем намаяться на кухне до победного примерно к двум дня. В трапезной на длинных столах - скатерти, на кожаных подушечках сидят радостные кахири, некоторые из которых уже в нарядах для представления, стоит шум и гам, возбуждённые голоса и энергичные выкрики, заливистый хохот. Поведение вахравских монахов ничем не отличается от поведения не-монахов. Кто-то украсил окна и стены гирляндами из резных птичек – символов Вахравы, косточек, треугольничков, спиралек, васильков и прочего – символов восьми великих монахов и монахинь. Принеся и расставив дымящиеся блюда, целое утро сводящие с ума голодных кахири, которым не посчастливилось с ними возиться, послушники-поварята и с ними я можем присоединиться к остальным. Пирожки с потрошками, засахаренные горячие яблоки и вишни, копчёные колбасы и тушёные овощи – всё исчезает довольно быстро. Самые юные послушники – к которым я себя не отношу – сорвались с места и побежали надевать маски, кататься клубком в потасовке и бегать с воплями по двору. Бьют барабаны и роккотоны, свистят тонкие карминты-трубочки и глиняные свистелки, похожие на дырчатый кусок хлеба, а с ними пара трегорин – округлые коробочки со струнами сверху, репетируют отрывки перед началом. У меня в руках белая маска с закрытым белым ртом и прорезями для глаз и носа. И выбеленная кодсла – кусок кожи без шерсти, в котором есть одна дырка для головы посредине, и прямоугольные лоскуты свисают спереди и сзади – их можно перевязать поясом или скрепить на боку застёжкой. Очень часто в верованиях кахири мертвые изображаются условно голыми, без меха. Мех – означает жизнь и здоровье, а его потеря или порча – противоположное. Для гладкокожих и чешуйчатых кайлихири это несправедливо, но они придерживаются аналогичного мнения относительно цвета шкуры. Белый для них - отсутствие цвета и жизни. Так сливаются воедино их обряды в одном облике. И так практически с каждой ролью – эта постоянная, неистребимая двойственность, призванная соединить в одном объекте поклонения требования двух разных культур, кайлихири и кахири. Хорошо ещё, пернатые не спорят, потому что живут всегда особняком и редко покидают свои территории, разве чтобы работать гонцом, особенно на зимний период, или стать рараитом. Я поражаюсь, как жителям разных племён Вахравы удаётся поддерживать общую систему устройства мира. Хотя знаю, что они воюют и грызутся всё равно. Ещё как. Двор разбит на изогнутые сектора и области, расчерчен знаками. Семеро музыкантов сидят под галереей корпуса старших монахов. Рассаживаются кахири в ожидании, оставляя открытым центр двора и доступ к бассейну. Мимо проходит настоятель Ригос, держа на вытянутой руке лампаду сине-лилового стекла, в которой теплится маленький огонёк. Там находится специальное масло, оно пахнет особо и странно. Это сигнал к началу. Все чуют его запах и затихают. Со мной делается что-то не то. Кажется, что сладкий дым заполняет все мои легкие и весь череп изнутри, как цветочный пух. Всё, что я вижу, на секунду расплывается, будто я резко падаю... Но я стою на ногах, и чтобы падения не произошло на самом деле, опираюсь о деревянный столбик нижней галереи. Всё опять расплывается, точно располагается под толстым слоем воды, или эта вода в виде капель находится на моих глазах. Остаётся стряхивать головой, точно в волосы мне вцепился жук. Учащается сердцебиение, и предчувствие, что происходящее не к добру и я вряд ли смогу с этим справиться, перерастает в уверенность. Я пытаюсь расшифровать, что налито в лампу. Оно действует подобно кенлилле, только как-то мутно, ненавязчиво и стойко. Я быстро заглядываю в сознание других – в частности Ансельма и Кутты – и с ними ничего подобного не происходит. Боги мои, почему мне наплевать на спирт, но какое-то масло оказывает на меня сильнейшее наркотическое воздействие?! Я устремляю взгляд в небо, чтобы мельтешение красок и фигур не сделало мне хуже и не начало вызывать лишние и ненужные ассоциации. Чистое, без облаков, но побледневшее со стороны болот – присыпанное космической пылью. Нет, пыль только по ночам. Неужели сейчас ночь? Ночь, бесконечная и долгая, в неё провалились и спят все люди и звери, механизмы и нелюди. Когда они очнутся? Вдруг раздаётся невесомый звон колокольчиков и плоских изящных спиралек из скрученного железа. Это дрожит пыль? Возникает песня, лишенная слов, содержащая только гласные, восходящие или стремительно несущиеся вниз. Чувствуя удары сердца и пульсирующие по всему телу сосуды, слышу, как у границы мюитов стоят немые гайвариски, лишённые глаз, попирая ногами покрытую инеем, как сахарной глазурью, траву. Направили чёрные дула тюльпанов на развевающийся оранжевый флаг на крыше. Но это не звёзды, и не вольфрамовые дуги звенят. Моя голова сама собой опускается, и я вижу, что это колокольчики в руках у десятков кахири, исполняющих первый танец. На верхней части лица у них необычные маски, которые напоминают мне что-то, но я не могу уследить за ними зрением, потому что они прыгают, кружатся в хороводе, туго завязанные ленты на их запястьях и щиколотках, и весь их наряд состоит из этих лент, полосками рассекающий грудь, лапы, шеи… Они будто крутят сразу много блестящих обручей, все разом. «Ансельм… - чуть ли не стон. – Пожалуйста…» Он срывается с места сразу. Проныривает сквозь толпу. Горящие гайвариски, как долго! За это время я успел вычленить мысль о том, чтобы поймать кого-нибудь из танцующих, а лучше сразу всех, разрезать их ленточные полоски вместе с кожей так, чтобы они стали красными. Как бы они тогда трепетали бы на ветру, и чтобы отяжелевшие густые капли падали, как осенний дождь из багряных листьев. А потом можно было бы уложить их друг рядом с другом, аккуратно сложив лапы, по сетке квадратов, как в светящиеся прочные саркофаги. И они бы спали. До весны. До зимы. И ещё много лет. Для чего ещё нужны эти саркофаги, как не для сна? Циветт хватает мою ладонь, и я облегчённо перевожу дыхание. Он обеспокоенно, но с неотделимой от него ноткой внешней строгости, заглядывает мне в лицо. - Что такое? – шепчет. «Что за штука у этого апостола в кадиле? Мне от неё, кажется, хреново. Я опасаюсь, что вытворю что-нибудь». - Там корурумное масло. Корурума считается ядовитым растением. «Твою мать, Ансельм… Что мне делать?» Он ловит мой взгляд, который я всячески пытаюсь сфокусировать и не обращать внимания на позывы стиснуть его меховое горло изо всех сил. Но он сам хватает за горло меня, вернее придерживает за шкирку, чтоб я ненароком не упал. Через скопление улыбающихся кахири, по лестнице, кажущейся горой, и прислоняет к косяку двери. Я у входа в его келью. Наставник заходит внутрь и почти мгновенно появляется с маленькой бутылочкой. Откупоривает её и сует мне под нос. Я, не успев ничего сообразить, вдыхаю такую резкую химическую вонь, что сознание будто с размаху врезается в каменную ограду. Мигом зажимаю нос и отворачиваюсь от коварного бутылька, оседая на пол. Мир постепенно проясняется. Ансельм закрывает её поплотнее и протягивает мне: - Возьми. Воспользуйся, если повториться. - Спасибо, - говорю я, сжимая в руке. Карманов у меня нет. Он притворно удивленно шевелит кончиком уха, услышав мой голос. - Возвращаемся, они скоро допляшут. Стеклянный звон колокольчиков и голоса поющих становятся тише. Когда мы подходим, танцоры совершают последние па. Прежде быстрые и полные жизни их движения постепенно замедляются, следуя музыке, барабаны бьют всё реже, как стук затихающего сердца. Их руки, поднятые вверх, колыхаются, как ивовые ветки, из стороны в сторону, почти касаясь земли то слева, то справа. Танцоры будто засыпают и не могут никак выбрать, на какой бок удобнее лечь, к которой стороне примкнуть. Музыканты играют почти неслышно, и вдруг кахири резко вскидывают истошно забренчавшие колокольцы, поднявшись на цыпочки, так же резко ударяют роккотоны и карминты, а танцующие словно замертво падают на землю, закрывая глаза. Я не могу поверить своим глазам и порывисто вдыхаю воздух. Меня спасает то, что все рядом вздыхают так же, участвуя таким образом в представлении. Тела лежат. Но нет белоснежных саркофагов, и ленты не обагрены и не зарыты. Почти ровные прямоугольники для каждого. То, что я представлял себе. Боги, откуда всё это в моей голове… «Это же прошлые жители Вахравы, когда эта местность была ещё простым континентом?» - Не прошлые, строго говоря, а наши предки. «А известно, кто они были?» - Они не умели писать. Всё, что сохранилось – это сказки, что передаются из поколение в поколение. «Я не знаю их». - В этом тебе не повезло, дитя Бездны, но ты всегда можешь у кого-нибудь спросить. У всех племён древние сказки разные. «Оу, скоро мой выход». - Так вперёд. По традиции не изображается ни Гайвар, ни Лайелли – это считается дурным знаком. Нет актёров, играющих их, нет костюмов и слов. Тем не менее я чувствую в этом спектакле что-то, что не чует никто. Он гораздо старше, чем можно предположить на первый взгляд. Я вижу вырожденные предметы, которые в течение столетий заменялись на похожие. Я вижу, как заменяли роль на роль. И такую фигуру, как страшные боги, они не смогли вычеркнуть полностью. Только заместить. Моя белая маска. На что она похожа? Она что-то тоже напоминает. До боли. Отражает солнечный свет и как будто горит сама… Молочно-белая и круглая. Внимайте, гайвариски, последние из ушедших! Наблюдайте в свои линзы, как в очередной раз умирает то, что вы любили! Мне нужно пройти между телами после того, как хор из пяти старших монахов споёт песнь, считающуюся единственным сохранившимся образцом поэзии предков. Я различаю смутные подобия редуцированных от времени слов, но достаточно схожие с древнекахирским. Другое дело, что даже интуитивный перевод звучит абсурдной бессмыслицей, которую я не мог уразуметь. Получается вводящее в ступор таинственным и непостижимым смыслом, похожее на такой набор отрывистых и не связанных между собою фраз: «Длинная тонкая лоза в змеиной шкуре, Пять муравьёв, бегущих по стеблю изнутри, Страшные муки тебе впереди, Берегись. Гладкая блестящая кора, Тайник: убежище или погибель. Благословенно сияние в ночи, Жених и невеста…» «Провод, - звучит в моей голове, и я сам этого не ожидаю. – Это металлический провод в изолирующей обмотке. Пять муравьёв? Он под напряжением». Древние песни об опасностях, которые следует избегать. И пусть проводов уже не осталось, и они вряд ли будут работать тут. Лишь в техногенном мире лайвахири. Зачем предки передавали такое из уст в уста? Была ли в этом необходимость, чтобы взаправду спасти чью-либо жизнь? Или опять кто-то всё перепутал, не понимая толком, что он творит? Скорее всего. Однако и эти обмолвки на вес золота для того, кто хоть что-то понимает. Сияние в ночи - я глубоко сомневаюсь, что имелись в виду звезды. Ночное светило, которого нет. А было? Жених и невеста! Возможно ли, что я отлично знаю ваши имена? Теперь моя очередь. Свистят печально трубочки, музыканты быстро перебирают пальцами, попеременно затыкая на карминтах соседние дырочки. Два высоких тона трепыхаются, как крылья бабочки, переходя один в другой, периодически сливаясь. И я тоже похож на большого нелетающего мотылька. Мне не нужно танцевать и петь. Я не умею. Да и кто здесь с полной уверенностью может утверждать, что умеет? Я бы согласился, если попросили, и не испытывал бы особого стыда, но… Нужно просто выйти со стороны озерца. Делая шаг, на долю секунды задерживать ногу в воздухе, и делать следующий, будто деликатными, мягкими рывками. Маска частично закрывает обзор, и я догадался капнуть самую чуточку химической штуки на неё, чтобы снова не надышаться ядовитой корурумы. Я вступаю в пространство распростёртых тел, лежащих на спине в произвольных позах. Мне всего-то надо дойти до нарисованного овала в центре, минуя их. Я смотрю на хвосты, лапы, улыбающиеся пушистые и чешуйчатые морды, иногда с закрытыми, как положено, глазами, но чаще подглядывающие. Меня начинает бесить этот хаотичный беспорядок. Разве так они должны лежать?! Разве умирающий старый мир выглядит так… так неприбрано? Проходя над телами погибших, делай всё, как положено. Как можно не позаботиться о них? Как можно забыть, когда руки действуют сами собой? К первому кахири, что лежит мимо моего пути – наклоняюсь и складываю разбросанные руки на грудь. Он и не думает сопротивляться – он же тоже играет труп. Это игра, а игра забавна. Я касаюсь середины его лба, имитируя опускание век мертвецам и упрощенную печать Аохиджи. Я проделываю то же самое со следующим кахири. Никто не говорил мне так делать, и не было такого плана. Чувствую, как зрители замерли, затаив дыхание. Они ощущают, что становятся участниками не очередного праздника, а древнего настоящего ритуала, которым, собственно, и является сегодняшнее действие. На мне – внимательные изумленные взгляды. И я чувствую, что начиная со второго, они поняли смысл моих движений. Наверное, это пугающе – белая фигура с белым бесстрастным лицом обходит мертвецов. Пока они лежали до моего прихода, они не знали, что они – мертвецы. Это не весёлое развлечение – они показывают погибель. Хотя бы в данный момент. Лица стали серьёзны, а на некоторых испуг. Они бы не боялись, может быть, но всё это действие, наполненное роковым символизмом, выполняет дитя бездны. Тот, кто знает больше, чем знают они. Я закрываю глаза последнему, и переступаю за черту овала. На нем ни написано ни единого символа, уточняющего его значение, никто не знает, что он олицетворяет, в отличие от других областей. Тут вступают роккотоны глухими проворными ударами, будто падающие на крышу капли дождя. На начинающем сереть небе всё еще есть солнце, но издалека идёт облачная пелена, гонимая предзимним ветром где-нибудь в самых высоких слоях атмосферы, куда только можно забираться облакам. Они несут холода и снег, который должен выпасть сегодня вечером. Тёмно-тёмно-коричневые, почти черные ветки деревьев диковинным штриховым рисунком нанесены на дымчато-голубой свод небес. Поворачиваюсь вокруг своей оси три раза – это означает три года? Три тысячелетия? Или количество поворотов тоже успело забыться и измениться на сто раз? Кружатся в карусели пёстрые цвета, превращаются в короткие линии. Они больше не боятся. Пусть священнодействие остаётся таковым. Белая маска обессилено падает на колени и ложится на спину, завершив своё дело, и остаётся неподвижна. Её дети погибли или она погибла вместо них? Или вместе с ними? Невозможно угадать. Саркофаги. Почему я не спрятал вас всех в саркофаги? Возможно, там вы были бы живы. Но я – точно нет. Я – разрушающаяся башня, опадающая листва, белая маска неизбывной печали. Символические покойники поднимаются и расходятся по сторонам, некоторым надо менять наряд на следующий, а кто-то остаётся стоять так. Над голой землёю двора проносится птица с желтыми перьями. Не хочу думать, кто под костюмом из чилучьего пуха. Это Вахрава. Размахивая крыльями, оно облетает сектора каст по кругу: отверженные и преступники; земледельцы и ремесленники; торговцы, цеховые и мастера этих цехов; монахи; воины; маги и все, кто имеет к ней отношение, лекари; знающие, находящие и передающие; владельцы, дуумвиры, правители, главы орденов и конфессий. Торжественный гимн, в котором слова понятны. Поют и подпевают все. Кроме меня. Чёрт возьми, это тоже символично. Такое ощущение, что в этом мире ничего не бывает случайно. Это в её дыхании, Благодаря которому дует ветер, Это в её сердце, Чистом, словно зимний снег, Это в её слезах: Падают кристальные капли дождя; И в её годах: Она живёт в каждом из нас... Ива кланяется Её Величеству, Все лесные цветы Любят её тайны. Кто бы не восхитился? Кто бы её не обожал? Чьей мечтой она бы не стала? Кто не мечтает увидеть больше? Этот эллипс, в котором я лежу, очерченный рвом без воды, безымянный круг по форме мёртвого тела. А тело будет здесь на протяжении всего действия, в гуще жизнерадостных плясок, безмолвным напоминанием о смертности вещей. Только бы они меня не затоптали. Он находится в центре. Не сбоку, не спереди. В него сходятся все клинья кахирских каст. Почему в центре системы находится труп? Не понимаю. У этого какой-то извращенный смысл, который не может прийти мне на ум. Даже методом подбора. О, тёмные глаза, Помогите мне увидеть. Только один взгляд, И она ушла. Взгляни на меня, Мы одни, Исчезаем с заходящим солнцем... Исчезаем с заходящим солнцем... Чей шестиножный топот я слышу, прислонившись затылком к замерзшей земле, только и ждущей, когда её укроет снег? Небесный колодец со стенками из монастырских построек и коричневыми черепичными крышами пахнет корурумой, потому что жидкость из циветтового бутылька выдыхается слишком быстро. Гигантская жёлтая птица летает надо мной, нарезает круги в вышине, хочет выклевать мои глаза и съесть мою плоть. Её загнутый хищный клюв крюком торчит из головы. Но на мне защитный круг. Не подходи. В черноте висит этот круг, нет, это плоский диск, заключенный в мыльный пузырь атмосферы и границы мирового эфира. Он весь в крохотных деталях, всех оттенков подряд. Слишком маленькие, чтобы можно было рассмотреть. Дым заводов и радужные засеянные поля, золотые цилиндрики крепостей и бирюзовые пятна лесов – шевелится, или это лишь мнится в мареве воздуха. Исполинская тень откуда-то сверху – кто-то стоит надо мной? Ах, нет, это на процветающий диск падает тень, гигантская черная ладонь надвигается сверху. Всё ниже и ниже, и всё неотвратимее! Поток стылого воздуха обдает по ногам – это в реальности пролетает существо Вахрава. И там, и в реальности – оно приходит! Оно грядёт! Справа ладонь уже коснулась поверхности, и клубы пыли и огня взмыли вверх маленькими фонтанчиками, не больше метелочки овса. Оно опускается дальше, медленно, и становится ясно, что остановить это невозможно. Взрывы вырастают один за другим, вспухают оранжевыми смертельными нарывами, и пыльная волна проходит по обречённому диску, как складка по струящемуся шёлку. Волна обрывается в край, и тёмная тень полностью покрывает собою его. Из-под неё видно, как не оседают паруса взрывов и не прекращаются пожары, заревом пылающие то тут, то там, проплешинами на коже –шкура леопарда с пятнами из пламени. Дым начинает есть глаза, я жмурюсь, но слёзные каналы не работают. Горечь стискивает моё горло, я опять вижу наше бледное небо и много кахири, столпившихся у могилы. И Вахраву, что вызывает избранные племена, даёт им руки, разум и язык. Это выражается в том, что птица раскидывает немного зерна, разбрызгивает вокруг чернила и пустые заготовки для спичек. Ты много отнял, и не знаю, что дал, но точно не это. Горечь не проходит, спазм мешает дышать. Это боль. Где-то внутри. Совсем не физическая, и это внове. Лайвахири плачут, когда так бывает, но я не могу. И она блуждает по мне, стиснутая непреодолимыми рамками, и не находит ни выхода, ни выражения. Разъедающий пар под давлением в непрочном, глухом сосуде. Мне хочется провалиться опять в эти непонятные, красочные видения, чтобы мимо сверкали ледяные хвосты комет, рассекающие пустоту. Хаотичное движение на периферии. Танец 116-ти благословлённых племен. О, как неистово взвилась музыка! Будто орда воинственных чертей терзает яростно-разнуздалую арфу, которая жжет им пальцы заговоренными струнами, а они не могут остановиться. Мои глаза закрыты и всё ещё пытаются вернуть частички чудесного галлюциногенного эффекта. Знаю, что на кахири, что окружили меня и исполняют неплохо продуманный танец, наряды представителей всех каст, и кастовых сословий. На репетициях я вдоволь на это насмотрелся и мне вовсе не любопытно. И другим увлекательно не смотреть, а участвовать. Как дико всё выглядит постороннему наблюдателю… Посредине танцующий толпы ничком лежит некто в белом. Как будто они празднуют то, что он, наконец, умер. Почему бы мне не встать и уйти? Это становиться похоже на безобразный фарс с примесью глумления. Пусть придут шестиногие, поставят горячую лапу на спину и отволокут на обочину. Они уже скоро. Из-за угла здании трапезной, с заднего двора появляются одетые в черные бесформенные лохмотья послушники, изображающие гайварисков, а с ними одетые в голубые, белые и бежевые рубашки-саваны духи, портящие погоду и накликивающие катаклизмы, а также удуг-улы в безобразных оскаленных масках. Они воют, устрашающе рычат и махают связками высохших стеблей и колючек, в качестве оружия. Танец 116-ти племен стихийно прекращается, и все дают место духам и зверям. Они делают вид, кто хотят укусить стоящих по краям двора - те только смеются в ответ - пугают и носятся, как полоумные. Рядом с собой я замечаю улюлюкающего «слугу Гайвара» Шими, чей черно-белый хвост трубой машет по воздуху наподобие древка знамени какого-нибудь отряда. За этот хвост его я и хватаю. Он подпрыгивает от неожиданности на месте, что совершенно не выбивается из общей картины. «Шими, - вкрадчиво шепчу я ему. – Помоги мне удрать отсюда, будь другом. Надоело уже валяться». - Ээ… - думает он, не прекращая приплясывать, можно так сделать или это разрушит общую концепцию. В итоге пожимает плечами: – Давай. «Оставим маску и кодслу. Вот всем сюрприз будет…» Лемуру понравилась идея, он хохотнул и распахнул полы длинных лохмотьев, чтобы было менее заметно, как я быстро выпутываюсь из одежды, складываю её по форме тела и линяю туда, где меньше всего народу. На меня не обращают особого внимания – сегодня все мечутся, и занятнее смотреть на представление. Усевшись за их спинами под окном кухни, я могу вздохнуть с облегчением. Восемь старших монахов степенно выходят, прогоняя слуг злокозненных лордов. Они несут каждый свою округлую низкую чашу: С кровавой водой – символ выдра Аохиджи, чьего посоха бояться реки. С белой мукой – знак пумы адари Юлали, что даёт земле и кахири силы родить. Мелкой ягодой и грибами – слёзы небес, что собирает ящерка Уссщеит. Листья – что носит дыхание, послушное кречету адари Рара. Кости – скорбь харзы Левлитта по уходящим навсегда и приветствие приходящим в этот мир. Горящие угли – знак безумного номаскуса Коума, что ведает свирепым гневом богини. Плошка с пустыми ракушками – для крысы адари Чарлайны, что знает спиральные ходы между владениями лайвахири и нами. С железными шариками и прозрачными драгоценными камнями – символ служителя плоти Вахравы лиса Миллу. И – да, таинственное исчезновение мертвеца из собственной одежды несколько их озадачивает, но не расценивается как дурная примета. «А зря», - отчего-то проносится у меня в голове. Всё подходит к концу. Дальше должны быть ритуалы освящения, песни и сценки о каждом из восьми Великих монахов и монахинь, затем соревнования, что продляться достаточно долго. Не знаю, что они ещё придумают, чтобы занять себя дотемна. Но кто хочет – пусть уходит по своим делам. И не я единственный, кто изъявляет желание провести свой свободный от работы и учёбы день по-другому. Настоятель Ригос направляется к себе в келью. Чаще всего он проверяет счета, пишет что-то вроде мемуаров и слушает воду. Ему не надо стоять на земле, чтобы ощущать течение подземных источников и каналов. Несколько пар скрываются в направлении купальни и запираются там. Пить что-нибудь крепкое разрешается сегодня даже мне. То есть можно всем. И у Ансельма в руке оплетенная глиняная бутылка, только лицо у него почему-то грустное, как будто ему никакого дела до всеобщего празднества нет. У него на уме что-то своё, что не даёт ему никак расслабиться. А мне хочется рассказать ему о том, что я видел и думал, когда меня хоронили и когда я хоронил. И отдать пузырёк с вонючкой. Туча на горизонте уже недалеко, солнце стало размытым огоньком лампы, светящей через бумагу. Что же. Кто сегодня кормил чилук? Правильно, никто. А кто их тогда пойдет кормить? Конечно, я. Это даже не совсем работа. Это, по-видимому, уже призвание. Выхожу из ворот заднего двора, спускаюсь с холма и вижу, как на фоне чернеющих стволов и чёрточек-веток за линией мюитов маячат бычьи силуэты слуг Лайелли, дыша паром. Они делают несколько прыжков влево, потом нерешительно стоят, перебирая ногами, топчутся на месте, потом прыгают опять куда-нибудь или отходят вперевалочку. Точно высматривают что-то, видное только с этого ракурса. Их штуки три или четыре. А говорили, что стаями они редко ходят… На моём месте любой бы сразу вернулся обратно, пусть и день на дворе. Их всё же слишком много для обыкновения. Рассыпая зерно голодным птичкам, я стараюсь не отрывать от их беспокойной группы взгляда. Крупный самец чилуки с зелёными перьями на хвосте подмечает мою рассеянность, подходит и что есть силы дёргает – или кусает? - за палец, понуждая обратить на себя внимание. «Ну чего тебе?» - я по инерции обращаюсь к нему телепатически, как к разумному. Надо видеть его клювастую глупую морду в этот момент, с каким изумлённым выражением он мигает на меня черненьким глазком и начинает вертеть головой по сторонам в поисках источника звука, которого не было. Я не удерживаюсь и прыскаю от смеха. - Чилук? – подозрительно косится птиц. - Чилук, чилук, - вынужден произнести я успокоительно. – Скажи: кушать. - Кушать? – он озадачено двигает башкой вниз и вверх, приседая на краю поилки. Некоторые умеют повторять то, что слышали много раз. Не уверен на счёт посторонних звуков, но речь – точно. Досыпаю остатки корма и отхожу от загона, всматриваясь в неутомимых гайварисков, всё ещё маячивших у опушки. Из-за спины радостно вопит чилук-самец громким пронзительным голосом «Чилук! Кушать! Сквир-кар-кар! Кушать!» Я прохожу десяток шагов по направлению к ним и прочь от обители. Останавливаюсь. Всё равно опасно подходить к ним, пусть очевидно, что они не могут пересечь границу. Вдруг с ней случиться что-нибудь не то? Откажет какая-нибудь часть… Хотя это не электрический механизм, чтобы ломаться. Это не магия, а особая сила мюитов. Нет заклинания, в котором могли бы расшататься узлы и истончиться нити. Я бы на месте гайварисков тупо бы подкопался под неё. Возможно, на какой-то глубине она перестаёт действовать. Но мне сильно хочется увидеть этих зверей ещё раз. И на меньшем расстоянии. При свете дня. Они топочут, пыхтят и шумят, как стадо слонов. Втягивают воздух, чуя моё приближение, и наставляют свои фасетчатые глаза. Что за нелепые существа… Из чего вы сделаны? …Нет, пожалуй, не сейчас. Ещё первый снег не выпал. *** В этот день никто и ногой не ступит ни в учебный класс, ни тем более в библиотеку. Кроме, пожалуй, тех, кому захочется уединения, но для этого есть спальни и кельи. Однако, кто может предпочесть это взамен музыке, смеху и племенным сказаниям, которые повели под вечер? Я был бы тоже рад посидеть рядом и послушать, ведь все представители родов пели баллады на своём языке, который во всей своей полноте можно было изведать лишь пожив на видовых ареалах. Я подхожу к двери, что ведёт в библиотеку, и легонько толкаю её. Ничто не мешает мне воспринимать и запоминать, если необходимо, всё, что происходит во дворе, и быть одновременно занятым чем-то другим. На первый взгляд - требующим меня полного сосредоточения. Но мне какая разница, думать о двух вещах или о десяти? Как и предполагалось, здесь смирно сидит мой наставник в окружении трёх бутылок, одна из которых уже пуста и со стола перекочевала на пол, и одинокой глиняной чашки. Он что-то рисует на листке бумаги отточенным угольком, поглядывая в окно на убегающие вдаль лысые поля. Он не замечает меня, потому что я пока держу талслу при себе. Хочется заглянуть невидимым ему за плечо и узнать, что за рисунок у него выходит. Меня посещает внезапная мысль: он умеет рисовать? Вряд ли бы какой-нибудь неумеха принялся бы выделывать каракули, напившись. Монахов не обучают рисунку. Даже в хамру. Зачем им это? Он слышит негромкий стук закрывающейся двери и обращает на меня спокойные глаза, в глубине которых застыл призрак внутренних терзаний и тоски, словно он никак не мог примириться с чем-то и вынужден был отгонять навязчивые мысли. Таким вот способом. - Что ты тут делаешь, Дей? - Наблюдаю, как ты пьёшь. Не трогаю его сенсорами. Пусть его сознание побудет в покое. Я и так вижу, что он пьян, но не вдрызг. Подтаскиваю жесткую подушку и присаживаюсь рядом, сложив локти на столешницу. Заглядываю ему в лицо, циветт избегает моего взгляда, переворачивая лист изображением вниз и кладя сверху уголёк. Какая-то боль возникает в сердце, когда я смотрю на него сейчас, чуя запах вишни и алкоголя. Кахири умеют делать достаточно крепкие и вкусные напитки, и вишнёвая настойка – одна из них. - И, тем не менее… - продолжает он. – Не мог бы ты уйти? Это облечено в форму обычной просьбы, без тени приказания и неприязни. Я бы сказал, возможно, смиреной просьбы. Он не смог бы меня заставить покинуть помещение, по крайней мере сейчас, и надеялся, что я сжалюсь и уйду сам. - Я часто так делал. Не пора ли остановиться? Он вскидывает на меня взгляд, отметив двойственность вопроса, и долго находится с ответом. - Это моя жизнь, и я распоряжаюсь ей по собственному желанию, - наконец говорит наставник. - Если бы ты так вёл себя раньше, я бы и слова не сказал. Он вынужден постоянно смотреть куда-нибудь в сторону – на стол и посуду, полки с книгами, потому что я буквально буравлю его напряжённым взглядом. - Пойми меня правильно, телепат – это в первую очередь не тот, кто читает мысли, а тот, кому нет необходимости в этой информации, чтобы понять какого-нибудь кахири. Потому что чаще выходит так, что тот сам непроизвольно сообщает о себе всё, что нужно знать. - Ты знаешь, почему я это делаю? – небрежно спрашивает Ансельм, наклоняя за горлышко бутылку и следя за насыщенно-алой жидкостью, наполняющей чашу до половины. Никогда, никогда я не видел его в таком состоянии. Вот уж в ком своенравия, воли и пороха было на троих. Почти как во мне. «Почти» - значит, что во мне есть ещё и злоба. - Нет, я… не знаю. - Не догадываешься, иначе тебя бы уже след простыл, - замечательная категоричность его утверждений сохраняется в любом состоянии и положении. Держит чашку обеими руками, будто она – опора, которая не даст ему упасть, но не подносит её ко рту. Он знает, что я, скорее всего, выбью её из его руки, невзирая на то, что пролитое разлетится по всей комнате, и расколочу с размаху о стену. Я ничего не говорю, давая ему возможность продолжить, если он пожелает. У пьяных язык живет собственной жизнью. Надо подождать. Ансельм глядит какое-то время в одну точку, расположенную где-то посередине стеллажа, потом понимает, что дальше молчание тянуть некуда, и говорит: - Тебе же известно, что я вижу сенсоры периферическим зрением? Моя тётя была второго класса ментальности, и частичка её возможностей, вероятно, сработала и во мне. Сложно будет объяснить тебе, да и не стоит этого делать, наверное… но я каждый раз вижу, что эта штука летит к моей голове или к чьей-нибудь ещё, когда тебе нужно сказать что-то или просто так. Поверь, это зрелище не для слабонервных. Не могу предположить, чем таким конкретно меня страшат талслу. Именно твои. У моей тёти были абсолютно другие, на вид как ленты, плавные и мирные, и, конечно, весьма действенные. Видит ли кто-нибудь из аохиджитов обители, кроме меня – понятия не имею. Мне становится неловко. Я укладываю тихонько сенсоры за спиной, как птица крылья. - Разве это повод, Ансельм? Или ты всё про тот случай? - Со мной в жизни и похуже бывало. Нет. Понимаешь… Я с тобой провожу больше времени, чем любой другой, и поэтому подмечаю вещи, на которые никто и не обращает внимания, - он переводит взгляд на меня. – Разве у гиен бывают такие яркие зелёные глаза? – поводит отрицательно ухом. – Со шкурой чёрного цвета попадаются иногда, с этим не поспоришь. Но когти?! Они не такие. Ты только похож на полосатую гиену. - Какая разница, какого я вида? С чего волноваться по этому поводу? - Потому что из этого следует, что всего лишь похоже, что ты ребёнок. А на самом деле – Гайвар знает что… Демонические глаза. Сам знаешь об этом и прячешь их от посторонних, но часто забываешь скрывать их от меня, и тебе известно, что случается, когда кто-то испытывает на себе действие твоего взгляда. Пойми, я не исключение! Я тоже от этого каждый раз не в своей тарелке. Память твоя, и то, что ты говоришь мне – часто с логикой, которая до меня доходит с трудом. Все эти факты сталкиваются у меня в мозгу и не дают мне спокойно жить. Я не могу никуда от этого уйти. Мне снятся кошмары. Очень часто. Такие, что… если бы снились каждую ночь, я бы покончил с собой или предпочёл бы больше не засыпать. И они… они с тобою в главной роли. - Я бы не стал тебе вредить. Неужели тебе сниться, что я нападаю на тебя? - Нет. - А что тогда? – но мой вопрос остаётся без ответа. Наставник молчит и чуть опускает веки. Он отлично видит, как мне становиться плохо от его слов. Это непривычное ощущение, когда ты ничего не делаешь, а сам факт твоего существования заставляет мучиться тех, к кому никакой неприязни не испытываешь, скорее наоборот. А потом открывается, как всё обстоит на самом деле. И сидишь, как громом поражённый. Боги, он напивается из-за меня! Я – неправильный горн, и моя боль мгновенно переплавляется в злобную ярость. Где-то глубоко внутри. Я чувствую, как она закипает. Скоро захочется кричать и кидаться предметами. Сам собою строится дурацкий план. - Ты меня ненавидишь? – спрашиваю я. Ужасно хочется вытворить что-нибудь. И это желание пересиливает. Я выпутываю чашку из его пальцев и опрокидываю содержимое в себя. Этилового спирта в ней процентов тридцать. Ансельм приподнимает брови от удивления. Я проделываю это слишком быстро, и он не успевает удивиться по-настоящему. - Чего это ты? - Чтоб от нас пахло одинаково. Всё. Меня понесло. Момент, когда становится наплевать на весь мир, на миллион кахири, на самого себя и на завтрашний день. Что-то растёт и ширится, бежит впереди моего сознания на три прыжка, и я перестаю задумываться о том, что говорю и что делаю. Встаю и цапаю крутобокую бутылку, в мышцах появляется какая-то дурная сила, и махом вынутая пробка летит в стену. Ансельм порывается вскочить и вырвать вино у меня, но моя задняя лапа метко толкает его в грудь так, что он падает на спину. Я подпрыгиваю и сразу придавливаю его за горло той же ногою к полу. - Будешь сопротивляться, я тебе кости сломаю, - рычу на него, оскалившись. - Смотри давай! Будем угадывать, сколько мне лет. Наверное, он может меня скрутить, однако обреченно вздыхает и решает подчиниться, глядя на меня снизу вверх. Обычно бывало сверху вниз. Его внезапный пофигизм мне на руку. Подношу горлышко к губам, задираю голову вверх вместе с бутылкой и спиртное льётся едким водопадом по пищеводу. Вишнёвый дух бьёт в нос, но я в гробу видал возмущение рецепторов и рефлексов, свидетельствующих, что это огненная гадость и несомненный яд. Меня разбирает некая помесь злости и гнева, и выброс адреналина с лёгкостью позволяет забыть о неудобстве. И я вороночкой выпиваю всё до конца. Не поморщившись. Аккуратно ставлю опустевшую тару на пол. Циветт немеет. Как у него расширяются глаза! Любо-дорого посмотреть. Он не может сообразить, пугаться ему за меня или изумляться тому, что жидкость, заставляющей гореть моё нутро, перетекла в меня без особых затруднений. - Тебя от этого стошнит, - пророчит с пола Ансельм, опасливо хмурясь. - Ни в коем случае, - убираю с него ногу. Посматриваю на вторую бутылку, уже малость початую, но передумываю – больше в меня физически не поместится. Да и ощущения от вина не из приятных. Наклоняюсь к циветтовому носу: - И не пьянею. Или мне не попадалось дозы, которая могла бы такое сотворить. Он из лежачего положения перемещается в сидячее: - Я бывал в столице Аргайлл, и там было много занятных личностей, ведь одарённые кахири обычно стекаются туда, в хамру и прочее. Что им делать в наших поселковых глухих деревнях? Кому там могут пригодиться их недюжинные возможности? Им необходима война или исследования. Чаще всего. До меня доходили слухи о феномене абсолютной памяти и абсолютном слухе, и что это не зависит от остальных способностей счастливца – ничего нечистого или мистического. Но, чёрт возьми… Почему меня от тебя бросает в дрожь? – его поведение почти противоречило смыслу сказанного. Я никогда не чувствовал, чтоб он боялся меня. У него были обыкновенно уверенные и невозмутимые глаза. Какая дрожь? Сейчас он выглядит нерешительно и удрученно. - Потому что во мне много и другого. Это замечают и остальные, но кошмары сняться лишь тебе. Кутта со товарищи прибор ложил на мои странности, ведь я здорово черчу формы для заклинаний, - дождался циветт. Теперь уже я обвиняю его. И интонации у меня далеко не дружелюбные. – Знаешь, что означает страх в сновидении? Твоё бессознательное старается донести до твоего сознания какую-то неприятную для тебя, запретную мысль или желание. Но напрямую сказать не может, защитные механизмы твоего мозга не дают ей это сделать. Они путают, стирают сон из памяти. Но если это уже не помогает, им приходится включать наивысшую степень защиты - страх. В его взгляде мелькает любопытство и насмешка: - Надо же. И кто определил эту закономерность? - Скоро убедишься сам. Есть кое-что, что ты мне никогда не говорил и не скажешь. Да мне и не надо, - ох, и замогильный у меня голос, когда я так вещаю. Насмешка перерастает в ухмылку: - Что ты можешь знать, дитя бездны… - он ложится обратно на пол, животом кверху. -Что можно поделать, если виновных нет, а есть лишь пострадавшие? - Это просто вызов для моих психических инструментов. Считай, что телепат его принимает, - идея складывается в голове в цельную сцену. – Подожди пару минут здесь и никуда не уходи. Найду ведь. Надеясь, что угроза подействует, забираю вино, чтоб наставник его в себя не вылил, и выхожу. Уже стемнело. Горят факелы в почти зимней температуры воздухе, прыгают, смеясь, послушники, где-то кто-то настойчиво и безуспешно пробует научиться играть на роккотоне. Забавно. А где же снег? Я спрашиваю это у первого попавшегося кахири, ей оказывается Ахига. «Ночью выпадет», - сообщает она, и величественно удаляется по направлению к столовой. Через обещанную пару минут я возвращаюсь со всем необходимым. Наверное, я должен волноваться или смущаться, как любой на моём месте, но нет. Ничего подобного. Что за решительное спокойствие? И легкий оттенок знака алэр-тау на окружающих щитах, что похож на невесомую вуаль, но по сути является скорее волной. С ней я не так паршиво выгляжу, и в глаза могу смотреть чуть дольше, не опасаясь смутить собеседника. В библиотеке уже зажжены свечи, оставляя темными углы, а тени – резкими. Два полотенца с кухни и ёмкость с растительным маслом, завязанная сверху отрезом ткани, приземляются на стол под недоумевающим взглядом Ансельма. Один из свободных столов я перетаскиваю к двери, чтобы никто не смог войти. В течение непродолжительного времени он анализирует стоящие перед ним предметы и, под конец, у него непроизвольно вырывается тихое: - Твою мать… Мне кажется, что он даже трезвеет. Смотрит на меня так, что мне становиться смешно. Он в ужасе, в возмущении! Но это до поры не стало действием. Ошарашено произносит: - Что ты задумал? - Ага, - довольно улыбаюсь я. – Тест пройден. - Какой тест? – вопросы у него идут по инерции, потому что основная часть мозга пытается понять, что происходит, или старается как можно больше оттянуть момент понимания, и одновременно спорит сама с собой, пытаясь прийти к консенсусу. На такие провокации сложновато выбрать определенную линию поведения. Что мне с ним делать? Я вздыхаю. - Проблема в том, что тебе кажется, что все твои секреты до сих пор при тебе. Это, увы, не так. Я всего лишь сделал предположение и не моя вина, что угадал. Причем это было достаточно абсурдная гипотеза. - Ни слова не понимаю, - а вид у самого такой, будто его вот-вот уличат в каком-нибудь преступлении. - Говорить прямо? – я слышу в его разуме какой-то сумбур вместо мыслей. – Ладно. Трахни меня, и на этом закончим. Ты хочешь, и я не против. Циветт застывает, как каменное изваяние, что не может выдавить из себя ни звука, будто его внезапно ударили в живот. Он быстро собирается с мыслями, и понимает, что он, взрослый кахири, которому уже под сорок, разговаривает с тем, у кого молоко на губах не обсохло. Или хотя бы с тем, кто пока достаточно плохо разбирается в обычаях и приличиях. Вроде как с дикарём, потому что он уже давно не способен воспринимать меня в качестве вредного ребёнка. - Выпороть бы тебя так, чтоб вся дурь вышла… – тихо произносит он, наконец. – Корурума тебя что ли не отпустила до сих пор... Розги тут не помогут, ты еще не понимаешь, что делаешь. А когда поймешь, знаешь, как тебе стыдно будет об этом вспоминать? Давай разойдёмся каждый по своим делам или кельям – куда угодно, а завтра забудем всё, что здесь происходило. У меня нет желания рассуждать на такие темы. Предпочитаю держаться от них в стороне. Мне это надо скорее в качестве уникального опыта. Моя голова покоиться на руках, а руки на столе – поза ученика, который решил прикорнуть на уроке. Волосы закрывают обзор пеленой, как занавеска, - я люблю так делать и чувствовать, что отделен таким образом от всего, что меня окружает. - Скажи, Ансельм, ты таким образом заботишься о себе или обо мне? Иначе что это такое? Назови мне хотя бы одну причину, почему бы нам не заняться сексом? Кахири, насколько мне известно, достаточно лояльны по этому вопросу. И, поверь, сегодня нас никто не услышит. Скорее всего, он согласиться, слишком долго та страсть, что есть у каждого, а у него в особенности, не находила выхода. Он бросает на меня пристальный внимательный взгляд. - Ты говоришь так, будто для тебя не в новинку переспать с мужчиной. - Может статься и так. Я не знаю. Не нужно болтать больше. Если ты соглашаешься, так сразу и скажи. Циветт хмыкает и чешет голову: - Не знаю, конечно, зачем тебе это нужно и почему ты настаиваешь… Главное, не пожалей потом. Мне остается улыбнуться ему. Я перестаю валяться на столе и собираю гриву на затылке, обвязывая шнурком, чтобы не мешалась. Снимаю ненужную аохиджитскую рубашку через голову. Можно и в ней, но я не хочу испачкать её маслом. Он следит за мной, как завороженный. Усаживаюсь напротив него, очень близко, заглядываю в глаза: - Я чувствую себя демоном-соблазнителем. - Ты недалёк от истины. - Предпочитаешь страшненьких? - Нет. С таким характером. Придвигаю кувшин с маслом, окунаю в него пальцы и не торопясь начинаю растягивать себя. Сперва ввожу один палец, через некоторое время наступает очередь второго. Циветт не сводит с меня глаз, а дыхание у него чуть сбивается. Да, ему нравиться смотреть, как я это делаю – выглядит весьма развратно, наверное. Сам я особых эмоций не испытываю, но его ощущения такие насыщенные и свежие, что я могу пить их, будто сладкий нектар. Наконец его возбуждение достигает такой степени, что ему самому уже хочется вмешаться. Интересно, как давно у него не было ни с кем связей, если он так легко заводится? - Дай я, - он обмакивает пальцы в смазку, притягивает к себе чистой лапой, обнимая, и заводит мне за спину руку. Чтобы он долго не шарил, я сразу направляю её к отверстию, и чужие пальцы вскальзывают внутрь. Ансельм устраивает голову на моём плече, и тяжёлым дыханием щекочет ухо. Так я не вижу его лица, но успеваю заметить, какие у него прекрасно расширенные от желания зрачки. Слышу, как сильно бьётся его сердце, едва ли не сбиваясь с ритма. Когда растягивает кто-то другой, это… Да мало чем отличается от того, если делаешь сам. Гораздо больше значения у прижавшегося ко мне пылающего эмоциями тела. - Всё нормально? – уточняет он, когда во мне спокойно помещаются уже три пальца. Это начинает становиться приятным. – Если что, ты говори. - Суй член уже, черт побери. У него давно уже стоит, и я из любопытства дотрагиваюсь до его пениса. Он с шумом втягивает воздух, инстинктивно прижимаясь сильнее к моей ладони. Я выворачиваюсь из его объятий и разворачиваюсь задом. Выжидательно посматриваю на него, изогнув шею. - Просто не верится… - произносит он, глядя на меня, а точнее на определённую мою часть. – Никогда бы не подумал, что мы… Больше он тянуть не может, аккуратно и предельно медленно вводит член во всю длину, глубоко задышав от накативших ощущений. Он ложится мне на спину, но не придавливает, а переносит часть своего веса на ноги и руки. Отлично, что у него уже был подобный опыт, и поэтому, подождав определённое время, пока я расслабляюсь опять, начинает мерно двигаться, выдерживая неспешный темп, и это то, что нужно. Он сдерживается, чтобы не сорваться сразу на быстрые и резкие толчки, которые в самом начале сделали бы мне только больно. И так там всё горело, но и чувствовалось определённое удовольствие –диковинное и странное, какое-то неправильное, хотя я примерно представлял, чего ожидать. Всё отключилось, кроме ощущений тела, в том числе внутренние часы, обычно не дающие сбоя. И я понятия не имел, сколько времени мы этим занимаемся. Это бесконечное «сейчас», и отвлечься от него невозможно. Примерно в середине он схватил меня за член и начал... в общем, я на секунду задохнулся, а потом позволил ему делать всё, что ему заблагорассудиться. Стонал я или нет – я не помню. Может быть. Но вот Ансельм – точно стонал, если эти хрипы можно так назвать. В этой жизни, которую помню, я не испытывал оргазма, и это было внове. Удовольствие настолько острое и сильное, что вместе с неконтролируемым блаженством меня накрывает приступ внезапной паники. Глупая мысль – если это продлиться дольше, я умру. Но меня отпускает, и дикая энергия, пару секунд назад заполняющая моё тело подобно искрам, превращается в ровный спокойный поток, не менее приятный, чем остальное. Всё исчезает. Нет ни меня, ни мыслей, ни монастыря Кровостока со всеми сестрами и братьями, ни всей Вахравы с гудящими столицами и поселками. Кольцо мышц так плотно сжимается вокруг чужого пениса, что циветт не выдерживает, и оргазм сотрясает и его с головы до ног. Он глухо рычит, вцепившись до боли мне в загривок и ворвавшись напоследок парой мощных рывков, которых я особо не замечаю. Он, наверное, видел, как содрогнулись в спазме острейшего наслаждения талслу, мечась, как взбешенные змеи, по комнате, и лишь благодаря своей проницаемости не сносящие шкафы со всем содержимым. Мы пытаемся прийти в себе, шевелиться первое время нет никакого желания. Когда дыхание выравнивается настолько, что мы вспомнили кто мы и где мы, он выходит из меня и слезает, обессиленно распластавшись рядом. Я сообразил взять полотенце и вытереть масло и сперму с нас обоих, пока она не успела засохнуть. Да, и с пола тоже… Ансельм лежит на спине, закрыв глаза и непроизвольно улыбается, неуспокоившиеся удары сердца колышат его грудь. - Не нежничай со мной. Вот тебе совет, - говорю я. – И, если ты не против, то после вынужденного технического перерыва, я опробую уже твою задницу. Так будет честно, не правда ли? Он приоткрывает один глаз: - Я не против, - а голос у него охрипший почему-то. – А судя по размеру, ты уже явно не дитя. - У всех гиен так, поверь. И у самок наших тоже, только поменьше. - Да неужели? – дразнит он. И куда охриплость девалась? – Откуда мне знать какие такие интимные особенности вашего вида? Я смеюсь: - Из анекдотов, конечно же. Когда нас путают. Всё-таки он забавный. Однако, что поделаешь… - Это первый и последний раз. Ты же понимаешь? – внимательно слежу за его реакцией. Его мысли в беспорядке, но надеюсь, он осознаёт, что я имею в виду. Последний – это значит правда последний, без всяких ухищрений. Ансельм усмехается чуть грустно, и, глядя в его зрачки, направленные в недавно белёный потолок, мне вдруг кажется, что он догадывался об этом с самого начала. Какие неподходящие разговоры, когда в его теле и моём всё ещё царит блаженство. - Вполне. А ты не думаешь, что после такого мне будет хуже? Например, можно без усилий пройти мимо противня с печеночным или рыбным печеньем, но если ты попробуешь хоть одно, тут же появиться неудержимое желание съесть все оставшиеся. Ты прикидывал заранее, не будет ли в этом случае также? А, Деймос? Он обвиняет меня в безответственности. В том, что мои поступки идут на столб впереди моих разумных мыслей. И называет этим отвратительным именем - вряд ли специально, конечно. - Ты свободен от привязанностей, Ансельм. Не старайся меня запутать. Ты совсем не любишь меня, как это по-настоящему бывает у кахири или как ты любил кого-нибудь раньше. А похоть проходит быстро, ведь она всё-таки удовлетворена, и, в конце концов вынуждена будет отступить. Твоя душа ищет и жаждет другого. Переводит взгляд на моё лицо. Мелкий, розовый пока шрам на переносице, пронзительные глаза, а на макушке растрёпанные пряди. О чем-то напряженно думает, и смотрит словно сквозь меня, куда-то далеко. Потом зрачки фокусируются на мне, и он произносит: - Вероятнее всего, ты прав. Это было бы отлично… Душа моя просит покоя, и ничего больше, но сложно бороться со всем, что возникает в ней помимо воли. Желания, которые не сделают меня лучше. А как на счет тебя? Зачем хочешь сегодня побывать сверху, на мне? Я фыркаю. - Как тебе в голову пришло такое спросить? Будь я хади, мне пришло бы в голову попробовать тебя трахнуть чем-нибудь… А так как, при этом факте, я оказался бы женщиной-гиеной, для этого очень пригодился бы мой клитор. - Ну и фантазия! - удивляется циветт. - По-моему, вполне логичная. - Не спорю, не спорю… для вашего-то племени. В тишине оконченного разговора за окном встрепенулась сонная трегорина и заиграла мелодию какой-то старой баллады без слов. Неторопливая, не ликующая и не печальная. Аккорд за аккордом – о жизни, бывшей так давно, что даже тоска по ней и весь груз бережно хранимых переживаний, высеченных в памяти, как на скале, - растворились во времени, оставив осадок из задумчивых нот. *** За окном начинается мутный рассвет. Небо, которое заволокли низкие серые тучи, рождает чрезвычайно крупные хлопья снега. Сильный ветер нещадно крутит их, как в мясорубке, сворачивает в ураганчики, и они падают то стремительно вертикально, то меняют направление в метре от препятствия в виде черной раскисшей земли или стены обители. Углы зданий, которые строили без скруглений и в которых поэтому лучше много не колдовать, мокрые. Иногда они светятся от статической шайе. Земля сохраняет частичку тепла – того тепла, что чуть больше ноля, - и снег тает на ней, стегая по лужам, будто дождь. - Это ненадолго - то, что он тает. Через час уже всё застынет, и отчасти поэтому лайвахири всегда удивляются нашей погоде. Свечи давно прогорели. Мы спали прямо тут, среди книжных стеллажей, под взором некогда пыльных фолиантов. В послепраздничной тишине крались в нетопленную баню с ледяной водой, чтобы отмыть шерсть. На моё счастье Ансельм знал и умел слабенькое заклинание нагрева, что сделало воду в каменной чаше теплее градусов на десять – у него никогда не было особых способностей к магии, но у меня не было и того. Талслу настороженно прочесывали пространство, двигаясь, как длинные лапки паука-сенника, но нам никто так и не встретился, кроме пары послушников и одного монаха, уснувших калачиком под галереей около расстроенной трегорины и роккотона. Из черноты неба, в котором скрытые от взглядов звезды перевалили за полночь, падал мягкий снег. Было так тихо, что я слышал звук снежинок, оседающих на моей гриве. Мы постояли недолго у пруда, глядя, как в черную неподвижную воду – обсидиановая поверхность застывшей глубины – падают замороженные слёзы Вахравы, превращаясь в мелкие капли. После бессонной ночи моя голова была удивительно ясной. Телу нравилось, что оно получило долгожданную разрядку, и впервые за долгое время я чувствовал себя действительно здоровым. И всё бы ничего, но в дополнение с ней мне досталась подавленность и ощущение звенящей пустоты - засасывающего вакуума, где-то в недрах того, что называют душой. Это было похоже на тоску. Может долгая зима, что ждет впереди, угнетала меня, а может что-то большее. То, например, что я опять не мог себе объяснить, зачем я сделал всё это вчера. Зачем? Мимолётное чувство. Любопытство. Ожидание чуда. Я понимаю, что мне надо быть более осторожным и не любопытствовать слишком часто. Воспоминания о самом действии были приятны и чудесны, и не мешались с последствиями. Мне не о чем сожалеть и не перед кем отчитываться. Как и в том случае, когда я отправил четверых уродов на съедение гайварискам, я был в полном ладу с самим собой. - Не вздумай напиваться снова. Кошмары вряд ли будут ожидать тебя. Облокачиваюсь об узенький подоконник и всматриваюсь в метель, казавшуюся хилой из-за отсутствия сугробов и позёмки. Метель, безрезультатно бьющая в сады и убранные поля, покрывающая крупными слипшимися снежинками зелёную траву, непонятно каким образом дожившую до холодов и даже сохранившую цветущий вид. «Они не умирают, они засыпают», - думаю я, и меня как иглой укалывает воспоминание предыдущего вечера. Смерть и сон иногда слишком сложно отличить друг от друга… Не это ли именно такой случай? Рассказать циветту то, что там было со мной? Про гигантскую тень и окровавленные ленты? Скорее всего, это набор свободных ассоциаций и не более. Не стоит пугать наставника подробностями, как бы мне ни хотелось рассказать это кому-нибудь. Его и так мои рассказы и рассуждения на тему эволюции кахирских племенных языков доканывают. - Скажи, Ансельм, часто ли на границе мюитов собираются стаи гайварисков? До этого лениво лежащий на полу и частично подушках, циветт оживляется, и сонное настроение его сменяется на традиционное. Он встает рядом и всматривается туда же, куда и я. На нас обоих нет одежды. Едва различимые за белым мельтешащим пухом, нещадно гонимым ветром, подпрыгивают, словно у них зябнут лапы, блохи-гайвариски. Трое, но на фоне черных вымокших стволов дубов и подлеска точно сказать трудно. Расстояние приличное. Их движения всегда мало походят на движения разумных существ или безмозглых животных, типа копытных и насекомых. Гайварисков иногда видят проходящих днём мимо границы, а особо удачливым они могут ночью заглянуть в окно. Так, теоретически. Мало чей пытливый ум будет к ним приближаться на расстояние нескольких шагов и разглядывать, как они устроены. Наверняка такие исследователи есть, но не тут, так далеко от городов, где от этих зверей защищает одна осторожность и десятилетиями (если не столетиями) выработанные правила, которые требуется нарушить, если захочешь что-либо узнать о них. Мне так жаль, что в монастыре нет ни одного нормального научного труда, объясняющего это явление. Причем чертовски жаль. Не знаю, что заставляет меня искать ответы, которые, в общем-то, никому и даром не нужны, и этот неразрешимый вопрос ставит меня в тупик. Не мочь докопаться до мотивов собственных поступков – это редкостная и необычная близорукость для телепата, для которого помыслы остальных открыты, как венчики цветов в солнечный день. Я понимаю себя. До определённого предела. И этот предел – вот. Ансельм следит за чехардой слуг Гайвара и Лайелли, врагов Вахравы, но я слышу, как ему хочется схватить меня за ягодицу, скользнуть пальцами между ними и, при благоприятном исходе, оприходовать ещё раз. Такое желание вполне естественно для того, кто дорвался до секса после долгого вынужденного перерыва вкупе с перспективой его не получить во веки веков в этом богом забытом месте, разве что с девушкой, но его это не удовлетворило бы полностью. Не знаю, мне было бы всё равно – мужчина, женщина, или же вообще ничего. - Хм, чудно, - отвечает Ансельм, поборов свой порыв. Да, я опять дикий зверь, который вцепится в слишком фамильярную руку, вздумавшую обнаглеть, и он догадывается об этом. - Я не в первый раз это наблюдаю, между прочим. Это значит что-нибудь? Он открывает уже рот, чтобы ответить, передумывает и захлопывает обратно, как если бы что-то внезапно вспомнил, но не до конца. - На моей памяти такого не происходило, однако я слышал истории о том, как несколько гайварисков объединялись, чтобы загнать сильную или многочисленную добычу, вроде отряда или обоза. Только вот здесь я обозов не наблюдаю. - Что, Ригос нам в помощь, как самый мудрый? - Как тот, кто прожил поболее, чем мы с тобой вместе взятые. И он настоятель Ригос. Ты его еще дедушкой назови, и я тебя укушу. Сосредотачиваюсь на талслу, ловящей ослабленные препятствиями и расстояниями токи живущих и отголоски, что источают сознания одним фактом своего присутствия, если не одевают на себя ментальную щитовую броню. Если закрыть глаза и оставить только это, мир становится похож на подводное царство, каким, наверное, его видит хищная рыба, чувствующая самое слабое течение и любое изменение в воде – будь то звук или запах. Эхо всего того, что происходит, попадает в сети сенсоров. - Он спит. И будет спать примерно до одиннадцати, - сообщаю циветту. Тот кивает, и уже обдумывал другую мысль. Вид у него явно озабоченный чем-то другим, и компанейские гайвариски-эквилибристы были оттеснены на второй план. - Сознание идёт по старым тропинкам? – предполагаю я. - Можно и так сказать. По старым и по новым. Я его понимаю. Мои глаза по-прежнему на моём лице и никуда не убежали. И Ансельм до сих пор мой наставник, и контакты неизбежны. - Запомни то, что я тебе скажу. Повторяй себе, как только наступит случай. Да, так вышло, что я пугаю тебя. Чем неважно, это вопреки моей воле, - ловлю его взгляд, прежде уставленный в окно. Светло-серая радужка, совсем как небо, что сейчас простёрлось над обителью. - Но у тебя есть оружие против страха и навязчивых снов, и оно должно победить – это воспоминание о нашей близости. Ведь ближе друг к другу кахири быть не могут. Как только твоё сердце сожмётся в груди, и ты подумаешь, что я кровожадный безобразный демон, чуждый всему вахравскому, говори себе: «А я его имел. И могу поиметь в любой момент ещё раз». И неважно, что я говорил раньше, неважно, сон это будет или реальность. Во сне даже вероятнее, там можно придумать всё, что угодно. Считается, что именно через секс, когда твой любовник беззащитен и открыт целиком, ты узнаёшь самое главное. О нём. О себе. Циветт вздыхает: - Да… Я думаю, это поможет. Клин клином выбивают. Протягивает руку и отводит одну толстую прядь из моей чёлки за ухо. Не знаю, как ему, а мне стало проще – мои рефлексы больше не советуют в таком случае его цапать. Он может нарушать границы личного пространства сколько захочет. - И последнее. Это более важно, - я сейчас серьёзен, как никогда. Может статься, когда-нибудь я смогу сказать что-то подобное Ригосу, или тем, кто встретиться мне после. Я надеюсь на это. Было бы ужасно, окажись на всей Вахраве всего два кахири, которых по-настоящему огорчила бы моя смерть. Нет предсказателя, что поведал бы нам наше будущее. Но, что бы ни произошло, будь уверен в том, что никогда, ни при каких обстоятельствах, пусть ты станешь моим врагом, – хотя я не верю в это – я не причиню тебе вреда. Это такая клятва. Как бы я ни был жесток к остальным, таким, кто сам был бы рад уничтожить меня, всегда помни, что ты в безопасности. Он усмехается по-доброму: - Почему-то я не сомневаюсь, что с такой вспыльчивостью и особенностями, как у тебя, тебя ожидает насыщенная жизнь. И толпы злопыхателей. - Из меня не получиться ученый, сидящий на одном месте. Из меня получится задорно прыгающий учёный. Слова без доказательств – пустое сотрясание воздуха. Ваш мир меня заинтриговал. - Отчего ты говоришь «ваш»? Он и твой тоже. - Ты так считаешь? – спрашиваю я, расправляя волосы, как надо, и освобождая от шнурка, из-под которого они, строптивые, всё равно выбились. У циветта дрогнули уголки губ, и он отвечает вопросом на вопрос: - А кому следует это выбирать: тебе или миру?