Ведь нет защитников тебе

«Он держит руками обрывки священный границ, Стоит, каменея, в потоках стремительной жижи, И небо над ним опускается ниже и ниже, И чёрные тени ложатся у впалых глазниц». Олег Медведев

*** В неслежавшийся снег проваливаешься по брюхо. Дым идет из труб круглые сутки, и его терпкий запах на десятки столбов разносит весть о притаившемся на побережье храме и кахири,обитающих подле него. Светло-серые струи дымка иногда видны с севера, где в бухте контрабандистов остался кто-то зимовать. Гораздо спокойнее, чем летом или начале осени. Не нужно работать на полях под палящим солнцем, сеять, пропалывать и жать, чинить и заготавливать дрова и уголь, а впридачу к этому учиться. Настала пора шитья и рукоделия, а для тех, кто помоложе – пора снежных городков и сражений, крепостей и горок. И если наставник пинком не выгоняет на занятия в класс или к озерцу, или на площадку для борьбы, все кувыркаются в снегу. Его довольно для сознания пещер и укреплений, хватает на снаряды, прилетающие в морду или спину, и фигуры из скатанных снежных колобков, неприятно деморализующих меня своей гротескностью, нелепым видом и глазами-угольками. Когда орды тюльпаноголовых берут поселение в кольцо, пернатый или тарочный почтовый навещает не чаще, чем раз в месяц-полтора. Но, очевидно, что обычные деревни остаются на это время отрезаны от остальной Вахравы, им не на что нанимать всадника. И если что случится, могут рассчитывать только на себя. А что им делать, когда заканчиваются дрова? Наверно они собираются толпой кахири двадцать, вооружаются вилами и идут с санями в лес. Лайвахири живется гораздо проще – над ними не тяготеет это загадочное неизвестно откуда взявшееся иго, как дамоклов меч над головой. Проклятие Вахравы, что взяло их лес в кольцо и навсегда запретило выходить оттуда, также не пускает туда внутрь гайварисков и удуг-улов. Кахири поэтому не в состоянии решить, любят они зиму или ненавидят. Она самое веселое и чистое время года, но самое смертельно опасное. Два этих противоположных чувства переплетаются в умах кахири, и их культура и мышление содержит очень много противоречий. Например, сказочный герой вынужден решать, кого отдать в руки Смерти, пришедшей за должком - своего мужа или дочь. И очевидно, что правильного выбора тут не существует. Обычно в таких ситуациях Смерть уходит обманутой, но тут дочь простывает и умирает сама. А героиня рожает сына по имени Годдар (или Годард, принадлежность к виду меняется по желанию рассказчика), что становиться монахом-левлитом и отправляется на поиски утраченной души сестры. Так на протяжении всей сказки чаша весов качается от горя к радости, и невозможно предсказать, чем это закончится в итоге. Годдар спускается в мир-под-миром, где живет Дева-смерть, и проводит обряд освобождения. Душа сестры освобождается, а он сам теряет слух и половину пальцев на руках. В конце, кажется, ещё отчего-то помирает муж – то ли от дрысни, то ли от мести Девы-Смерти. У них также постоянно встречается мотив символической расплаты, иногда даже непонятно за что. Будто персонажи отрабатывают какое-то преступление, совершённое в самом начале их жизни, но про которое в сказании умалчивается. Я не играю в снежки. В библиотеке давно составлен мною предметный и алфавитный каталог, книги составлены по тематике и первым буквам фамилий авторов, подновлены утраченные от воздействия дождевой воды чернила и целые страницы. Крыша залатана как следует, чтоб весной не потекло. И это только начало зимы. Параллельно пишется некий полу-учебник с пояснениями языка индри, орланов (среди наших аохиджитов их нет) и колонков. Это муторно, Лайелли их поцелуй, поэтому приходится чередовать. Ансельм даже не спрашивает меня, откуда я беру слова, которые никогда не слышал, транскрипцию, их значение, как пытаюсь это правильно донести до того, кто попытается изучать всё по этому тексту. Правильно делает. Если бы я сам знал. На фоне общих чудес Вахравы это не вызывает того изумления и внимания, что было бы обязательным в людском мире. Надеюсь, что море всё же не застыло. Если не узнаю ни у кого точно, черт меня дёрнет пойти проверять, плюнув на гайварисков. Почти отказываюсь от идеи сдачи экзаменов весной. Мне не вериться, что это вообще произойдёт когда-нибудь. - Зачем аохиджитов обучают обращаться с посохом или рукопашному бою? Мы же не воины, - спрашиваю я циветта. Моя кисть – в ледяном, незамерзающем от ежедневно подновляемых заклинаний, озерце. Я слежу, сосредоточившись, за узкой полоской мелкой ряби на поверхности, не шире ладони, которая выписывает круги, квадраты, буквы и абстрактные вензеля, словно кто-то так дует на неё по причудливой траектории, неизвестно какими причинами руководясь. Это у меня получается. Проблема в том, что глубина или высота возмущений должна была бы достигать при равном приложении усилий нескольких локтей или больше, вместо нескольких пальцев. - Ты уже минут двадцать руку в воде держишь, не занемела от холода ещё? –Ансельм правильно делает, что присматривает. С тех пор, как сломались мои рёбра, я перестал необъяснимо мёрзнуть от сквозняков и вместе с тем потерял ощущение холода, хотя возможности тела согревать себя не безграничны. Вытаскиваю кисть - маленькие волны мгновенно угасают – но она охладилась ненамного. - Ничего подобного, - даю потрогать предположительно задубевшую конечность наставнику, и его реакция, как обычно, полууважительное хмыканье: - Горячая кровь у тебя, однако. Нам пора освобождать место следующим жаждущим попрактиковаться, - и правда, во двор из своей комнаты спускается пара лесных ящеров, закутанных в свитера и куртки по горло, а из дверей трапезной выглядывает лысая башка наставника Долса-Шила, их поджидающего и мимоходом пьющего только что вскипевший компот, чтобы согреться заранее. На нём примечательный вязаный шарф с бледо-красными ёлками. Я стряхиваю с лапы капли, готовые с минуты на минуту стать льдинками, и мы уходим на свободную площадку для тренировок рядом. Она покрыта твердым настом, пестреющим следами от когтей и редкими каплями крови из случайно разбитых носов или губ, а кое-где дополнительно рытвинами от ударов посохом. - Так что про воинов? - Способность защитить себя – привилегия, которой не могут воспользоваться в большинстве случаев какие-нибудь земледельцы из низших каст. Все монахи должны быть сильными, так как обычно путешествуем в одиночку и так же в одного приходим в деревню. Как ты думаешь, местные жители всегда мирные? Ведь мы требуем плату за свои услуги. Чем лучше они понимают, до какой степени грозный перед ними стоит противник, тем безопаснее жизнь служителя Вахравы. - Что-то я всё равно особого смысла не вижу, - возразил я. Ансельм разводит руками: - Ну, тогда считай, что это традиция. Хотя лично мне она пригодилась, когда двое пьяных воришек хотели зарезать меня из-за кошелька с пятью несчастными седи. Ты хочешь быстрее освоить всё, что должен уметь аохиджит, поэтому будем совмещать, ведь ты не тратишь время на игры. - По крайней мере трачу мало. Иногда меня зовут поучаствовать. - И не скучно тебе без развлечений? Всё делом занят, – опять он меня подкалывает. - Жизнь коротка. У меня есть цель, и это вовсе не «жить долго и счастливо», - мрачно отвечаю я. Примерно теми же словами, но в разных вариантах я отвечаю на подобные провокации. – Ты вон тоже не весельчак-затейник. Многие старшие монахи участвовали в забавах и катались с ледяных горок, так что Ансельм никогда не мог привести возраст в качестве аргумента. - Да я стесняюсь просто, - соврал он, а морда у самого – хитрющая. Так и не признаётся. Меня терзают сомнения, что это он за компанию со мной, ведь я не люблю такие сборища и игрища с кучей народа, что визжит и хохочет. Это неуютно. И делается паскудно на душе. Наверное, я им завидую. Хорошо, что Кутта с Кичи, Зое и Алэйне умеют отвлекать от таких мыслей, если захотят. - Знай, что палка – самое древнее оружие. И оно пока не устарело. Конечно, им не проткнуть насмерть, как острой сталью, но… если прилетит по затылку, то оглушить может. Не считая того, что удары по другим частям тела тоже весьма чувствительны. По сути, это средство не нападения, а обороны, - Ансельм рассказывает, параллельно наблюдая за занятием Долса-Шила, квохочущего указания ученикам, как наседка. - Но атаковать всегда надо первым. Так? –по крайней мере, для меня это было одно из основных правил. - За мгновение до, - уточняет он, и ему на ум явно приходят мои прошлые драки, в которых обычно задира не успевал даже фразу договорить, как мы сразу сцеплялись. – До того, как ударят тебя – в этом случае могут уже и не набрасываться, а на земле отдыхать. - Маловероятно. Чего это они сразу с ног валиться будут? - Есть такие личности, которые передумывают драться, когда у них зуб выбит. - Ладно, ладно, уговорил, - примирительно поднимаю обе руки. Циветт берёт дежурный посох высотой примерно с половину своего роста, отполированный многочисленными прикосновениями ладоней, и изумительно похожий на древко от лопаты или швабры. Второй посох, покороче, достаётся мне. - Тогда начнём. Становись напротив, я буду показывать. *** Место, где защитная граница из костей Вахравы не видна из окон монастыря, скрываясь за сугробами, что намело за прошедший месяц. Маленькая чёрная точечка на абсолютно белом, упирающимся в скульптурную группу заиндевевших деревьев, что кажутся актерами, не доигравшими пьесу в самом её разгаре. Я – эта точка, бьющееся сердце, тёплая кровь посреди морозных пустошей. Ни ветра, ни единого звука, ни крохотных лесных птиц, что перелетают и посвистывают в поисках корма. Непреодолимое ощущение того, что кроме меня, никого больше в мире не осталось. Но не так, словно они умерли, а будто их никогда и не было. Наверное, я сижу уже долго, так как утеплённая накидка уже не спасает от холода. Но так надо. В кармане рубашки восемь порций кенлиллы, не истраченные. Не знаю, сколько мне можно съесть за раз. Вчера пробрался в каморку, где лежат до следующего года колокольчики, маски, ритуальные наряды и миски – всё, что использовалось на празднике первого снега. Мне хотелось взять оттуда немного корурумного масла… Но я снял крышку с сосуда, где оно хранилось, и ничего не произошло. Те видения и импульсы, что возникали тогда, оказались вовсе не действием галлюциногена. Да мне и не важно в принципе, что это было. Я рассматривал в полумраке те широкие ленты, пытаясь поймать обрывки ассоциативных мыслей и понять, что меня так в них поразило. Но нет – это обычные полоски ткани, похожие на бинты, в которые какой-то народ заворачивал своих покойников. А колокольчики весьма необычные. Если бы придумывать их с чистого листа, так, чтобы просто позвенеть, то такой формы в голову бы точно не пришло. Есть колечко, за которое держат, оно пронзает металлический шарик, почти полый внутри – уж как у кузнеца получилось. К нему примыкает трубка из того же материала, а внутри неё колыхается медный штырь, что издает звон. Для чего такая нерациональная конструкция? У некоторых колокольчиках ещё дополнительно торчал из трубки короткий штырек, ближе к основанию. Это было совершенно бессмысленно. Оставалось предположить, что всё-таки это я – дурак, и ищу там, где и быть ничего не может. Кому – бессмысленное устройство, а кому – произведение искусства изысканной традиционной формы. Мне не стоит пробовать судить логичность их действий, потому что моя логика – другая. Она толкает меня на риск и напарывает на ссоры, без которых я вполне могу обойтись. Эта зима, пусть и моя первая, похожа на медленное удушение. Зверь, который не понимает, почему он должен сидеть в клетке. Инстинкты молят его бежать. В красоту черно-белого леса, прочь от жилья, в подземную берлогу. Как они живут здесь десятками лет? Чьё-то движение, почти скрытое частоколом стволов и тонкими побегами подлеска. Вскоре долетает треск ломаемых веток, взвитые бегущими лапами облачка снега, и тяжелое дыхание, будто прямо навстречу мне несется паровой механизм. Блестят на солнце полировано, как разлитая жидкость, острые лепестки. Отчего эти животные приходят или уходят? Что они делают в стае, и почему на этот раз приходит только один? Туша гайвариска тормозит в трёх локтях от защитной полосы, обдав меня тучей снега. Становится боком и пару раз поворачивает налево-направо башкой, точно затекшую шею разминает. Да. Я так часто их видел, что у меня пропало всякое чувство опасности. Если я захочу, то наклонюсь вперёд и дотронусь рукой до его грубой кустистой шерсти. А он, наверное, даже не заметит. По струям пара, что идет из сердцевин тюльпанов, можно ссудить о том, где у него рот. Интересно, с зубами? Что ж. Пора. Пять штук кенлилловых камешков отправляются мне внутрь. Жалко, я забыл взять с собою воды, так бы проще пошли. Они размокают и быстро становятся скользкими. На всякий случай я взял с собой андангу, но она будет бесполезна – если гайвариск укусит, то откусит половину меня. Страшно. Мне должно быть страшно. Элементарное чувство самосохранения, предчувствие смерти и угрозы, присущее всякому живому существу, молчит. Может, я из тех кахири, у которых не хватает какой-то детальки в мозгу, и они совершают безумные поступки, пока случайно не заканчивают жизнь самоубийством, когда их никто не успевает остановить? Бессознательное владеет безраздельно всеми моими знаниями, воспоминаниями и тем, чего я не могу знать. Я стираю шлагбаумы, посты охраны, крепостные рвы и каменные дамбы между сознанием и бушующим морем сумасшествия, которое беснуется в предвкушении и плещет о стенки черепа. Пусть они сольются, а сознание станет всадником на диком чудовище, изредка направляя его поводьями и напоминая о том, куда они едут. Шум, шум океанского прибоя в ушах. Всё сильнее. И всё чернее снег перед глазами – он покрывается бурыми, синими, стремительно разрастающимися и темнеющими пятнами, что закрывают обзор. И гайвариск, этот паровой двигатель, поворачивает голову на меня, а заинтересованные улиточкины рожки подсматривают глазками из его плеч. Он караулит меня? Вот пропадает сугроб, в котором я сижу, пропадет дымчатое небо, лес и гайвариск, сколько я не пытаюсь разглядеть его снова, пропадает моё тело, начиная от кончика хвоста, и лишь безбрежная чернота заполняет всё видимое пространство. В нём больше не сияют звезды и не качается маховик. Он не походит на космос. Вдруг расчерчивает его из края в край, наискосок, стальной след от взмаха сабли – металлическая полоска с насечками. Неподвижный конвейер или измерительная лента, обоими концами уходящая в бесконечность. Она теряется в тени, и на размытом, старом её материале не видно, есть ли цифры или знаки напротив насечек. Для чего ей висеть в пустоте? И, словно ответ на вопрос, замечаю бегунок, что замер на полпути ниоткуда в никуда. Не заржавел ли он, не пристыл ли оксидом железа к основанию? Тени чуть отступают и изображение становится четче, как если бы кто подкрутил настройки частот радиоволн, и я не столько вижу, сколько испытываю на себе – вот она, отметка ноль. Граница, Рубикон, смерть и избавление, остановка сердца и единственный ориентир. И бегунок правее её делений на десять. На ум приходят весы, что меряют положительную гравитацию и отрицательную. Заброшенные рельсы в шахте души, по которым когда-то ездила вагонетка. И действительно – на одном делении в минус от ноля построен упор. Такие делают, чтобы обозначить место, где дорога для вагонеток заканчивается. Однако там не нужен ограничитель. Разве она заканчивается на самом деле? Внезапно тонкую полоску сотрясает дрожь, словно рычание ливня по железной крыше, что приходит извне. Она – не нитка, чтобы рваться, но как будто ей по-настоящему больно, так она дёргается. А бегунок, как опытный наездник с каменным бесстрастным лицом, держится и не падает, хотя качает его, переворачивая чуть ли не вниз головой. Почему здесь не светят луны? Бывает, что их нет, но тогда не бывает приливов и отливов. А у этого моря они есть… Рычание – рокочет гром, катиться с обрыва каменная крошка камней, мощные прибойные валы разбиваются о грудь скалы-волнореза, из-под земли вот-вот вырвется кипящая струя водного гейзера. Нет больше старой ленты из металла в пыльной пустоте, куда никто не заглядывал тысячелетиями. Есть храм из бронзы с дверьми, что исчерчены объёмными вертикальными полосами - украшение из выступающих рёбер, что идут снизу до самого верха, а это высота в десятки человеческих ростов. И сооружение, в которое вделаны эти двери – гигантское здание, которому нет ни начала, ни конца, ни верха, ни низа – таковы его размеры. И всё оно – из великолепной сияющей бронзы. Пешие тротуары-мостики нависают многочисленными ярусами вдоль фасада. И на один из них выходят утонченные и прекрасные двери храма. Запретного храма для отверженных. К нему ведут несколько низеньких ступеней и возвышение, длинное и не очень широкое, метра три, как коридор без стен. А я стою, запрокинув голову, на последней ступеньке. Лайвахирская молодая женщина с короткими желтыми волосами. Цивилизация, не знающая бензина, но чьи машины летают, чьи стражники носят копья и странные головные уборы, а грудь их открыта, вся в золотистом загаре. Нельзя ходить в этот храм, пусть даже его помещения вделаны невозвратно в величественное сооружение, что вершиной парит в облаках и закатах. Кто войдет туда – станет осквернённым для остальных и присоединиться к толпе несчастных, что хоть и живут в этом городе и такой же расы, но уже не считаются народом, безраздельно владеющим этой землей и небесами. Зашедший в храм становится чужим, автоматически присоединившимся к меньшинству. Но они правы. Единственные что-то понимают и правы. Какая-то ярость бушует в моём уме, мне хочется крови и мести, справедливости и очищения. Льёт прозрачная не холодная вода из невидимых источников перед закрытыми створками. Пару шагов вперед – омываю в ней ладони. Подхожу к самому входу, дрожат напряжением испуганные взгляды - боятся, что я совершу ошибку и войду, закончив свою замечательную жизнь полноправного гражданина. Я умываю лицо этой светящейся на солнце водой. Жест, выражающий уважение и говорящий: «Я понимаю, я с вами, всё знаю, чего не видят другие». Ждите, время придет. Стражники внимательно смотрят на меня, когда я прохожу мимо. А я не в силах унять ненависть к тому, чего не могу осознать сейчас, со стороны, словно эта частичка информации оказалась потеряно безвозвратно, и сохранились одни голые эмоции. В голове остаётся лишь образ города поразительной по масштабу и величию архитектуры, и его цвет – расплавленное, вечно заходящее светило. Теплое, как масло луговых цветов, пахнущее медью. Это… неужели это то место, где живет лев?...Его мех – языки пламени. «- Послушате, эта вещь воистину важна. Удивительно, какой смысл делать что-то, что так просто украсть, а потом почти невозможно вернуть обратно. Она стояла на тоненькой ножке постамента в муаре защитных полей и роя зачарованных частиц. Постамент – на каменном пьедестале, широком и большом, в сложной мозаике органомаровых плит. Вокруг – бесплодные поля желтовато-серой земли, оставшейся такой со времен архея, и воздух лишен кислорода. Собственно, это и есть область Архей. Где с неба сыпятся молнии и запрещено устраивать свои летучие дома и заповедники, да никто и не хочет. - Вы прекрасно и без неё справляетесь, я погляжу. В вашем полюсе уже возникает сверхновая. - Нужно наказать вора. Украденное можете оставить себе, это же будет достойная плата, не находите? - Мне не нужен источник. - Продадите. - Почему вор его не продал? - Боюсь, что с ним произошел несчастный случай, делающий это невозможным. Вы согласны? Мы прислали вам условия контракта. - Мне нужно подумать». Я – опять человек, но только внешне. Нахожусь в здании со множеством лестниц и этажей, где светлые стены и потолки. Там живут и работают люди. Это – город в четырёх стенах, в просторных коридорах-улицах с полицейскими и дверями, подчас ведущими в гигантские залы непонятного назначения. Моё тело лёгкое и сильное, но мне на всё плевать. Хочется разрушать, хочется движения и чего-нибудь… драки. Чтобы мне стало лучше. Слишком много свободы. Найдите того, кто остановит меня, потому что я не могу заплакать. Я хочу уйти отсюда – да, и это тоже. Проношусь по коридорам – где-то за стеклами витрин в дневном свете бар, чудесная оранжерея, кабинет прокурора… Ссорюсь с кем-то. Мы идем в помещение напротив бара – это туалет в отвратительном зелёно-синем тусклом цвете. Я убиваю мужчину. Он так же отвратителен, как и место, в котором оборвалась его жизнь. Но это было приятно – хотя бы потому, что я знаю, что последует за этим. Моя хитрая улыбка. Погоня - их много, одетых в черную форму с нашивками: «Остановись! Мы всё равно тебя поймаем!» Как бесполезно… Я не могу устать, в отличие от вас, куски мяса. Взлетаю по ступеням, по улицам, как летний свободный ветер. А в одной комнате по контуру площадка шириной три шага, а посредине большие квадратные дыры, ведущие неизвестно куда, и дна их не видно. Какое всё золотистое и безмятежное! Гигантские кубы, которые должны были закрывать эти дыры, сейчас их не закрывают, подвешенные на цепях толщиною с человеческий торс на порядочной высоте. Вы, жалкие гончие, хотите окружить меня? Думаете, мне некуда бежать, если площадка идёт по периметру, а вход только один? Прыжок, на который не хватит ловкости и силы у прямоходящих без специальных устройств, это почти полёт – блаженство на краткую череду мгновений, и я верхом на золотом кубе, смеюсь над окружившими снизу. Отчаяние, безнаказанность, боль, свобода – но разве она есть, если ты не птица? Ещё километры не дающей шансов поймать меня гонки, и, наконец, передо мной распахивается нужные ворота, которые я искал. Выход. Единственная комната, из которой есть выход отсюда, из бесконечных стен и стай людей-мошкары. Командир станции – корабля? мистер мэр? – оборачивается пораженно и возмущённо, его стол – одинокая коробочка на фиолетово-сиреневом, космическом полу, на полукруглой взлётной поверхности, что совсем как полуостров, и накрыта проницаемым куполом, а за ним… Открытое, долгожданное небо, бескрайняя свобода, бушующий ветер, звуки и слёзы. Бегу, не чуя под собою ног, до самого конца, и пол кончается, но меня несут крылья, которые не руки мои, как прежде, а растут из-за спины. Я улетел. Как хорошо. Это то, чего я хотел по-настоящему, ощутить эту силу в крыльях, и просто… оставить всё позади. Пусть останется только небо – для одного меня, зелень и синева водоёмов внизу. Но оказывается не так. Когда я моргаю, от полёта не остаётся ничего. На запястьях моих наручники, а сам лежу я на больничной койке, что на колёсах и узкая. Наручники прикованы к ней, кстати. Вокруг маленькая тюремная палата. На мне одни белые тонкие штаны. Поймали, полицейские? Конечно, я ведь хотел и этого тоже. Это ещё веселее. Разговаривать с вами. Обманывать. Нести чепуху. Выдавать их секреты. Спрашивать то, о чем никто никогда не думал. Соблазнять. Глядеть в серьёзные глаза. Безумствовать… Для этого так хорошо быть привязанным. Выглядеть беззащитным. Притворно безопасным. Один из двоих полицейских сообщает, что за мной будет следить женщина. Сиделка? Она приходит и устраивается напротив на ящике, в руках у неё вязание, голова опущена, вся в своём занятии. Приподнимаюсь на локтях – парень-полицейский непроизвольно впивается взглядом в мою грудь и живот. А я смотрю на него. Хочешь дотронуться? Подходи! Красиво, правда? Ты - открытая книга. Все до одного – открытые книги, в них можно написать всё, что заблагорассудится. Затрёпанные школьные тетради. Со времён школы ни одной строчки. Я запишу вашей собственной кровью поэмы боли и страсти. Злобы и ненависти. Любви, которая перетекает в неё, и становиться всё более невыносима. Человек стискивает зубы и уходит, не в состоянии выкинуть мой сумасшедший задиристый взгляд из своего сознания. Остаётся девушка. Спектакль для одного? Отлично. Сажусь, натягиваю цепь наручника. Её длины достаточно, чтобы намотать на кулак лишнее и схватить поудобнее. Я могу порвать её. Напрягаю мышцы руки и тяну, постепенно увеличивая силу, чтобы увидеть, как будет гнуться металл петель, не выдерживая. Девушка вскакивает, вязание падает на пол, её лицо объято ужасом. Но не потому, что я вырвусь. Ей страшно за меня. За мою совершенную плоть. «Вы же повредите или сломаете себе что-нибудь!» - кричит она, вцепившись пальцами в волосы. Секунду назад я бы продолжил до победного, пусть бы сорвало кожу на костяшках, но останавливаюсь. Её просьба не делать так останавливает меня. Я думал, ей будет интересно, но она испугалась. Ничего. Я могу покинуть это место в любой момент. Так что жаль, что она этого не увидит. «Не в твою смену, дружок. Так и быть…» Но чего скучать? Не хочешь ли заняться сексом? Ты, чья жизнь рано подойдёт к концу и оборвётся во мрак?Не теряй времени, подойди ко мне без страха и колебаний. Не спускай с меня глаз, это ведь приятное зрелище, правда, если не заглядывать в мои зрачки, хранящие… тьму послесмертия, или… Тот, чьи крылья без усилий поднимает воздух, приглашает на брачный танец. Пей мою кровь, как я буду пить твоё наслаждение, и забудь на время, где ты, а где я. …Уходит тепло. Лучи, согревающие голую спину, но не обжигающие, как обычно бывает, исчезают безвозвратно. Пропадает картина невиданного города, как отражение на глади пруда, по которому пошла рябь, вызываемая купальщиком. Она дробится, делится на бронзовые фрагменты, затем становиться солнечными каплями, которые в свою очередь поглощает зеленовато-черная пучина. И вот опять виден лишь непроглядный мрак, подземная пещера без входа и выхода – скользкие стены, песочные часы сталактитов и сталагмитов, откуда-то взявшийся песок под ногами и сотни тонн скальной породы сверху. Постепенно тьма становиться всё более серой, но никакие грубые, выточенные водой или раздвинутые землетрясением своды не проступают на месте светлеющего тумана. Вот из тёмно-серого, как зола, что рассыпаем мы на полях, перетекает в светло-серый, как овчина, затем – как утренний промозглый туман, а дальше – как полупрозрачная пыль. Приходит всё практически одновременно, но задним умом я понимаю, что процесс этот был долгим, порядка получаса. Особый, пронизывающий, соленый, свежий и влажный ветер зимнего побережья так дует в уши, что, кроме него, ничего более не слышно. Он давно сорвал накидку, которая теперь неизвестно где, и пробует на прочность густую черную шерсть, что стала плотнее с наступлением холодов. А передо мною снежные острые волны, сточенные ветром до остроты мечей. Они покрывают берег и выбегают в море – определить насколько, я не могу, но наверное на один-два прыжка. Их белизна режет глаза, в контрасте с глубоким, насыщенным индиго уходящего вдаль океана - безоблачное небо серьёзно проигрывает ему в цвете. Он кажется теплым и приветливым, как летом, но это не так. Его красота обманчива, температурой лишь чуть-чуть выше нуля. Снег похож на залежи соли, и, наверное, будет так же хрустеть под ногами, рассыпаясь. Перестук множества маленьких сухих палочек то нарастает, то делает паузу за спиной. Я и не думаю оборачиваться. Тому, кто никогда не видел океан зимой, стоит это сделать, насмотреться вдоволь, впитать его в себя, навеки запечатлеть на сетчатке. Я не хочу знать, что там сзади… Но проклятые талслу, конечно, знают. И ничего с этим не поделаешь. Я слышу слова, что раздаются внутри черепной коробки, словно сам читаю текст, которого, однако, не вижу. Они медленные, вдумчивые, отчетливо произнесенные и какие-то… автоматические. Хранящаяся веками под спудом глиняных пластов, на вершине горы, в речной долине погибшего леса, в далёком дворце. Под слоем грязного песка, под слоем серых кирпичей, Под дерном, листьями, корнями, под идущими ногами, Над лысыми головами, в пучине морской. Смотри – есть петли в полу и крючья на потолке, Что никто не увидит. Но мертвые боги, мертвые боги Никогда не станут живыми. Смотри – какие интересные, славные вещи Держат они в вольфрамовых руках… Это сбивает меня с толку. Шифр на шифре – слишком многое нельзя разгадать, не имея ключа – маленькой серенькой детальки, безумного предположения, короткой истории. Я морщусь, но вынужден выйти из удобного состояния неподвижности и обернуться. Да, зрелище было нелогичным и впечатляющим, как если бы отряд опытной пехоты переоделся для войны в красочные трико акробатов. Вокруг меня полукругом дежурят шестеро – боги, шестеро! – гайварисков, отсекая пути к отступлению или побегу, оттеснив к синей границе воды. Зимний океан в белой шубе снежного берега. Как мечтал я его повидать! В тот момент, когда всё вокруг него застыло и уснуло, подчиняясь дыханию холода, он жив и лениво перекатывает волнами, словно могучими мускулами. От него пахнет свежестью и силой. Мне даже кажется, он рад меня видеть. Узнаёт. В затылок мне дышат гайваровы твари, а я невольно улыбаюсь, как идиот. Самое смешное, что они стоят тут уже полчаса или больше, оставив много ямок от копыт и лап в насте, и до сих пор не набросились. С них валит пар, даже со шкуры, а бока их, как обычно, ходят ходуном, будто они только что пробежали от одного дорожного столба до следующего. Они никак не отреагировали на моё движение. Возможно, что мне бы и хватило скорости, будь я в нормальном состоянии, чтобы добежать до защитной полосы обители, преследуемый этой стаей. Но конечности окоченели, плохо слушаются и наверняка подведут. Сил осталось мало, они почти все без остатка ушли на обогрев и на действие кенлиллы. Не спуская настороженного взгляда с чудовищ Гайвара, я начинаю приводить ноги-руки в порядок, разминая как следует, чтобы кровь согрелась и потекла живее. А потом начинаю задумываться: сколько времени я провел в плену кенлиллы? Несколько часов, а может на небе уже светит солнце следующего дня? А тот нелепый нерифмованный стих – единственное, что услышали талслу? Нет. Ещё кое-что всплывает в памяти – таинственный перестук. Никакой это не язык. Это что-то другое, чего я пока не могу постичь, как бы ни старался. Ближайший гайвариск поднимает мушиные лапы с зубчиками, приседая на задние, точно встаёт на дыбы, и начинает их потирать друг о друга, как настоящая муха. Заводит одну за голову и проводит по фесетчатому глазу. Чистит, гад. Наконец, я решаю, что готов выдержать гонку с препятствиями, что ждёт впереди, делаю пробный шаг в сторону вдоль берега. Тюльпаноголовый перестает мыться и отступает, давая дорогу. И в этот момент догадка вонзается в мой разум, как раскалённая игла со скоростью опускающегося молота и производящая примерно такой же эффект. О боги. О, Великий Выдр… Почему я гоню от себя ту мысль, что гайвариски в любом случае убивают кахири, если только встретят его? В любом случае! Та же участь постигает и людей, столкнувшихся с ними. И единственные, кого они не трогают – это безмозглые и бессловесные скотинки – чилуки, наши овцы, домашние и лесные животные типа диких каппи или тарок, удуг-улы и прочая фауна.Есть лишь два варианта объяснения их мирного поведения: либо меня относят к неразумным (что глупо, ведь они отлично видят мои сенсоры), или другое. Что гайвариски вообще не относят меня к кахири. И к людям. Лайеллины кости… Это как обухом по голове. Ведь эти твари не ошибаются. В таком количестве не могут все ошибиться. Трудно осознать враз, практически невозможно поверить. Я застыл, ошеломлённый, и не могу собраться – эта мысль, как бродячее электричество, блуждает внутри, повторяясь снова и снова. «Я – не кахири…» «Не кахири». Но почему они толпятся вокруг меня? Талслу провоцируют их, ведь эта штука – признак того, кого они обязаны уничтожить. Не могут решить, вот и стоят в неизбывном и безрезультатном раздумии, всё пробуя и проверяя – не изменилось ли чего? Не стал ли я вдруг неинтересным для них зверьком или обернулся ненавистной добычей. Мне кажется, будто они ненавидят. Как глупо. Ведь я никогда не видел и не ощущал ни единого всплеска эмоций на их безучастных мордах, которые и мордами-то можно назвать с большой натяжкой. Начинаю автоматически злиться на них. Пошли они все… куда подальше. Шестиногие уродцы.Ухожу сам, не оставляя на белом насте почти никаких следов, так он прочен. Мягкие снежные наносы морские ветра сдувают сразу же.Покидаю окружение черных созданий проклятого Гайвара и серопалой Лайелли, смертоносных для всех жителей Вахравы, но, как выяснилось теперь, безобидных для меня.Другой бы радовался, я испытываю скорее досаду – горький привкус у чувства облегчения и безопасности. Чудовища поворачивают шеи, не выпуская меня из виду. Один зачем-то высоко подпрыгивает один раз, проваливаясь по приземлении в снег. Не хочется оказаться к ним спиной, вдруг они пойдут за мной, как хвостик? Но и задницей вперед идти я не буду. Чертовы непредсказуемые создания. Когда им надо совершить какое-либо действие, связанное с моей персоной, они нещадно тормозят, как в замешательстве. Я успеваю бочком добраться до лесной тропинки, что ведёт прямо к монастырю, преодолев по берегу порядочное расстояние, и лишь тогда стая словно очнулась и побрела, избрав меня целью. Даже не побежали, чтоб нагнать. Это и к лучшему. Такой ощутимый разрыв они точно не покроют. Срываюсь с места и несусь со всей дури, оставляя их позади. Добежав до главных ворот, не удерживаюсь и смотрю в сторону моря. Естественно, ничего не вижу, ведь тропинка, на которой они должны были бы появиться, скрыта поворотом каменной ограды. *** Этот мир плох и жесток так же, как остальные. Он терпит бедствие, как корабль, трюм которого наполнен водой, но ещё чудом держится на плаву. Чумной ветер. Так его называют лайвахири - несущим смерть всем и вся. По-кахирски это будет хотакерап – воздух обреченных, проклятое злыми демонами дыхание Вахравы, которое не смогли остановить монахи рараиты на подступах к восточным столицам, и теперь зловещая отравленная масса идёт с запада, как наступающая армия, бряцающая оружием и хранящая гробовое молчание. Небо стало серо-синим с насыщенными чернильно-фиолетовыми разводами, и солнце больше не восходит. Точнее, этого не видно. Всегда – темнота, какая она бывает два часа спустя заката. Только вдуматься: на одном конце Вахравы, в недрах пустыни, кто-то проворонил зарождение поветрия, не смог его остановить и заставить сгинуть на просторах океана, и оно стало неуправляемым. И теперь хотакерап пройдется безжалостной косой по поселениям, деревням, мелким городкам, фермам и шахтам, избрав последним пунктом своего путешествия монастырь Кровостока, а затем пропадет в морской дали, унося с собою души погибших. Но даже это не самое страшное бедствие, которое постигает жителей Вахравы. Бывает и хуже. Ливни – разящие с неба, выжигающие почву и всю растительность на ней, приносящие с собою ядовитые пары – и бесчисленные смерти от яда и голода. Или, например, времена, когда юлалины пытаются заставить зерно прорасти, но у них не выходит. Массовый неурожай. Или когда земля становиться жидкой и проглатывает целые дома со всеми домочадцами, с подсобными постройками и хлевами с визжащими от страха животными внутри. Но и это ещё не всё. Гнев Вахравы. Вызывает больший ужас, чем стая гайварисков, столпившихся у околицы. Толком узнать сложно – об этом стараются не говорить. Можно просто взять всё предыдущее и умножить на десять. Там, где возникает Гнев, пространство слетает с катушек и превращается в хаос, искривляются законы сущего, и не может уцелеть ни одно живое существо. Гибнет самая суть – остаётся лишь брошенная и непригодная для жизни зона. Со слов выходит примерно так.Однако есть те, кто выживают в глазе этого урагана и освещают заново земли, потрёпанные катастрофой – это коумиты. Закрытая и невероятно строгая секта последователей номаскуса Коума. Целая система разнообразных запретов и условностей. Возможно, именно благодаря этому адская стихия почти не имеет над ними власти. Им нельзя: ничего произносить, есть более одного раза в сутки, пропускать ни одну из огромного числа молитв, жениться и иметь детей, заниматься сексом, расчесывать мех, спать на кровати… и прочее, часто совершенно никакой логикой не оправданное. Коумитов мало. Чтобы стать им, надо родиться в месте, где бушует Гнев, но весьма непросто остаться там в живых. Как бы не выбивались из сил монахи, ежегодно на тот свет отправляются тысячи кахири и кайлихири. Единственное, что их спасает – это то, что кахирские женщины за раз рожают двоих-троих. По моим прикидкам, один из двадцати доживает до совершеннолетия, которое наступает на четырнадцатую весну. До старости – и того меньше. И они умудряются время от времени воевать. Между собой. Становиться понятно, почему разрушительные и многочисленные военные походы жадных до территорий лайвахири всегда заканчивались неудачей. Попробуй поживи здесь без постоянных ритуалов, освящений, заклинаний и зачарованных «куполов», которыми накрыты крупные города. Всё равно что если бы они высадились на поверхность новой планеты без той одежды, что не пропускает ничего ни внутрь, ни наружу. Несмотря на все обстоятельства и безумства жестокой среды, кахири, как ни в чем не бывало, продолжают жить и сопротивляться. Радоваться чему-то. Я бы на их месте давно переселился куда подальше. Мигрировал бы хоть к этим лысым обезьянам на крайний случай. *** Третьи сутки с тех пор, как отравленный ветер застучал ставнями и стёр улыбки с лиц, в храме Аохиджи ни днём, ни ночью не прекращается служение. Перед статуей -многочисленные кувшины, наполненные водой, и пятеро аохиджитов, твердящих молитвы без остановки. Они освящают и очищают жидкость. Все продукты промываются только ею, пить можно только её. И, если повезёт, она будет лекарством от болезни, которой теперь заражён каждый из нас. Воздух – везде, над нами – чернильная туча, что сеет свои семена беспрепятственно, и предотвратить это нет никакой возможности. Зараза проникнет куда угодно, и нам не под силу отогнать её. Мы – не служители Рара. В наших руках – истинная кровь Вахравы, и больше ничего. Потускневшая серебристая карта на куполе. Света очень мало. Лишь у ног Великого выдра стоит четыре лампы, и одна у входа в святилище. Его оскаленная пасть и напряженная фигура, подсвеченная снизу, кажется искаженной гримасой страдания и судорогой. Когда идешь по лестнице, проходится полагаться на ночное зрение, но не у всех оно хорошее. Опыт настоятеля советует экономить масло и не тратить его без особой необходимости. Неужели хотакерап способен продлиться настолько долго, что запасы подойдут к концу? Судя по всему, так раньше бывало. Гудят приглушенные голоса, выводят последние строфы. Кое-кто читает по стихарю, пока не зная наизусть всех текстов. Затихают, отпивают по глотку из кувшинов, дают отпить нам, пятерым, что пришли на смену, и забирают их с собой, чтобы разнести всем. Камиль, Лисет, Биджучи, Лотер и я ставим новые сосуды с озёрной водой на возвышение, и занимаем ещё теплые подушки после предыдущих кахири. Одна смена – два с половиной часа. Всё это время татуировку жжет, словно язык, натертый ядрёным перцем, не даёт расслабиться. Это значит – работает. Вроде ничего не делаешь, бормочешь древние и придуманные сравнительно недавно фразы одну за другой, а Камиль и Лотер напоминают, в каком порядке. По прошествии чувствуешь себя выжатым, как старая половая тряпка. Сушеная на заборе. Выходишь наружу из подземного тепла и всё ожидаешь, что в глаза ударит яркий дневной свет. Однако вокруг властвует такая же тьма, как и внизу. И мороз. Обхожу кельи, порученные мне, и с остатками воды возвращаюсь в комнату Кутты, а не в свою, слишком пустую и давно не топленную. Друзья сидят при свете двух свечей, которые создают глубокие тени в углах, и обычно читают что-нибудь по заданию наставника, гадают на произвольные темы или без энтузиазма перекидываются в карточные игры, с не слишком запутанными правилами, а иногда приходящая Зое вышивает. По распоряжению Ригоса, послушники должны находиться большую часть времени под присмотром какого-нибудь старшего монаха, как более сильного, чтобы в случае чего заметить первые признаки болезни и наложить кокон из своей крови. Мало кого это спасает, да и любой из послушников в состоянии сделать этот обряд самостоятельно, так что приказ настоятеля скорее направлен на то, чтобы никто из них не уединялся в своих кельях. Иначе страх может свести их с ума. Не уверен, что от этого можно сбрендить. Неужели кто-нибудь вдруг заболеет и пойдет товарищей резать? Но я рад этому правилу: с нами сидит Ансельм. Всё, что мне нужно, в одном помещении. Лица у всех в разной степени испуганные, их нос ощущает, как неуловимо изменился привычный воздух, став избирательно смертоносным. Угнетённая атмосфера не мешает мне продолжать моё занятие, которое отлично оттесняет мрачные мысли на задний план. Не знаю, пригодиться ли оно кому-нибудь здесь, но, пока я записываю незнакомые прежде слова, они становятся полноценным, а не эфемерным достоянием моей памяти. Я не могу однозначно сказать, магия ли это, вирус, бактерии, или что-то ещё. У фиолетовых туч совсем другая природа, похожая на божественное проклятие, к которому нельзя подготовиться заранее, придумав вакцину или панацею. - Я пережил одну эпидемию, когда мне было семнадцать, - нарушил общее молчание Ансельм. Рин положил очередную карту в раскладе и поднял на него голову. Мангуст оторвался от заучивания заклинания смещения энергий, что на один уровень сложнее «спички» и первичного нагрева. Кутта, спавший после недавней тренировки, навострил уши, но глаз не открыл. - Думаю, за это время цикл успел обновиться, и эта – уже изменённая, иная, - продолжал циветт. - Хотакерап мутирует, чтобы кахири не смогли привыкнуть к болезни и передать естественную защиту потомкам? Умно, - говорю я и вижу, что мало кто понимает, о чём я. А если и понимает, то не до конца. Поясняю: - Ну вот вы же не болеете чумкой? В течение веков ваши тела приспосабливались для этого, и выработали идеальный защитный механизм.Оставались в живых только те, кого эта чумка не могла одолеть. А приходящие люди – заражаются. Потому что у них не было столетий адаптации, как у вас. - Ааа… - протягивает енот, делая вид, что объяснения вполне дошли. - Никогда о таком не слышал, - отзывается Кутта. - Да, занятная теория, - присоединяется Ансельм. А сам буравит меня предостерегающим взглядом. - Что же будет на этот раз? – оглядывает всех и меняет тему Кичи, переходя на шепот. – Я слышал, мне рассказывали… в западном номе, в той местности, где сейчас правит майконг, было однажды так: кахири покрылись волдырями, из них вылезла шерсть на этих местах, и сильно болели спина и лоб. - А сколько выжило? – также переходит на шепот Рин. - Одна треть, но в кое-каких сёлах – половина. - Почему где-то половина, а где-то меньше? Началось обсуждение того, что на самом деле лишает всех покоя. Стараются успокоить себя, припоминая то, что случалось раньше – тогда настоящее кажется на капельку менее страшным. - Потому что там были рараиты, - озвучиваю очевидный ответ я. – Они прибыли уже под конец, вот и разница маленькая. Это было примерно девяносто лет назад, и успело попасть в хроники. Лица сразу погрустнели. Они уже надеялись на более благоприятный исход, что может случиться с обителью. - Лучше бы ты промолчал, право, - укоризненно заметил Кутта. - Зато были случаи, когда смертность была совсем маленькая, один из шести, - добавляю примирительно. - Зная тебя… В чём подвох? – сомневается тот. - Ни в чём, - безбожно вру. - Не нагнетайте, освященная вода и правда помогает. Нужно надеяться на лучшее, - циветт, хоть и дожил до солидного возраста, всё равно не умеет успокаивать. - Надежда в таких обстоятельствах ничего не решает. Вот я лично думаю, что умру, - повседневным тоном говорю я и утыкаюсь обратно в свой словарь. *** Воют где-то в западных болотах. Прерывисто, переходя на тонкий, почти неуловимый свист, уже несколько часов подряд. Там идет грунтовая дорога между чахлыми кустиками подтопленных в теплое время года пятнистых, зеленовато-жёлтых грабов. Кому там быть? Что делать в таком отдалении от жилья? Вой доносится, преодолевая пустоши, разбудит и не даёт провалиться в сон обратно. Он какой-то неземной, нездешний, заставляющий нервничать, его нельзя перестать замечать. Голос таинственной птицы? Или тех существ, которыми изобилует местный фольклор? Печальный тенемот или старушка с руками, что волочатся по земле, и железным горлом. Я успеваю выйти на улицу, и меня скручивает приступ кашля, такой сильный, что приходиться опереться о перила. Когда он проходит, на ладони, которой я закрывал рот, остаются алые сгустки крови. Так быстро… Первый пошёл! Кажется, на дворе раннее утро, и гонг, возвещающий пробуждение, не успел пробить. Чернильно-синие тучи неподвижны, но, внимательно посмотрев, видно, как их на последнем издыхании гонит слабый ветер, и всё никак не просветлеет небо. Его цвет был бы красив, не принося от страдания и горе, и свети на нём горошинами звезды. Хотя нет. Даже так он поистине прекрасен. А там, где предположительно должно находиться солнце, всегда фиолетовый круг, озаряющий соседние облака. Надо вернуться в келью и лечь. От стояния на морозе лучше не станет. Щелкают тумблеры температуры – один, два – градус за градусом, постепенно, как падающий с ивовой ветки узкий розоватый листок. Мне не хочется уходить с галереи. Как будто, войдя и упав на кровать, я подпишу себе смертный приговор, расквитаюсь со своим унылым и бренным существованием. Пока не почувствую, что окоченели ступни и пальцы, буду стоять, вдыхая зимний воздух. Он отличается от обычного, и лишь какое-то шестое, необъяснимое чувство знает об этом.Не могу отделаться от мысли, что всё это происходит в один из последних раз. Что будет со мной завтра? Буду лежать, снедаемый лихорадкой, в царстве путанных видений и бреда, пока не сдастся кто-то из нас – я или то, что хочет моей смерти. Секунда за секундой откусывает кусочек меня. Я - поле сражения, распаханное воронками взрывов и окопов, проводами связи, вспышками снарядов и электромагнитными волнами разговоров стальных монстров, шагающих на двух ногах. Поле сражения… Земля, пронизанная осколками, сгорающая в пламени поднимающейся температуры. Заколосятся ли следующей весной на мне слабые, но такие упорные, травы и колючие кусты? Опустошение. Будет, поджидает. Холод. Тоже ждёт в свои объятья, когда я проиграю. Я ведь проиграю, правда? Тяжесть прокрадывается в тело, наполняет болью лоб и виски, уколами точит спину. Мокрый песок или свинец под кожей вместо мышц и костей… Я написал своё имя на учебниках? Боюсь, это единственное свидетельство моего существования. Конечно, совсем немного. Ничего. Именно. Ничего. Грёбаное ничего. Я могу передумать несчетное количество бесполезных мыслей до того, как проснётся хоть одно живое существо… Но не успеваю. Этот вой… Всё же раздаётся в моей голове. Сирена тревоги. Вопль о том, что внешние рубежи не выдержали и пали. Он оборвался, как перетянутая струна из бычьей жилы, когда раздался самый настоящий вопль, рёв вперемешку с плачем - кто-то выбежал из келий для старших монахов. Белое, стройное, без рубашки, с окровавленной головой и поднятыми вверх руками, дергающимися беспорядочно, как и её крик – не содержащий смысла, как будто она свихнулась. Я узнаю – это Саломи, рядовая монахиня. Её глаза горят ужасом, будто она увидал самого дьявола. - Детка, дьявол тут – я. От кого ты бежишь? – мои насмешливые слова ни для кого. Она не услышит, и мне это известно. Я стою на краю мира и наблюдаю, как он вместе со мной рушиться в пропасть. Не всё ли равно, что говорить? Рывком просыпающиеся сознания то тут, то там, как подснежники. Выбегающие кахири. Паника, беготня, испуганные, взволнованные лица, пар от дыхания, стук открываемых дверей. Первые спустившиеся во двор – Мерод и Отто – хватают безумную и закручивают ей руки за спину. Она продолжает кричать и дёргаться, даже лёжа животом на земле. Взяв мигом принесённую веревку, Мерод связывает Саломи и затыкает ей рот платком. По рядам стоящих на галереях и во дворе монахов прокатывается шум негромких голосов, перешептывающихся друг с другом. - Придётся привязать к кровати в её келье. Возможно, она придёт в себя, когда приступ закончиться, - слова кошки, что понимает в медицине больше остальных и негласно становиться главной в обители, когда дело доходит до эпидемии, разлетаются эхом, отражаясь от зданий. - Вот херово-то, если так будет с каждым… - произносит рядом кто-то. - Нет. Не будет, - возражаю я. Это оказывается Гуилл. Он высокомерно и недоверчиво хмурится, словно с ним заговорил куст, и скрывается в своей комнате. Кахири расходятся досыпать, весьма шокированные и подавленные увиденным. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из них опять смог заснуть. Кто-то обязательно заболел ещё. Спустя минуту на улице остаются Ансельм и я. «Гонг сегодня не понадобиться. Иди спать тоже», - произношу ему, потому что он находится почти на противоположной стороне двора. «А ты отчего не уходишь?» - он направляется ко мне. Мелькает мысль «я же заражу его!», но потом вспоминаю, что это уже не имеет значения. Подходит, облокачивается на перила рядом. Вдруг что-то замечает на моей голове и присматривается повнимательнее, откидывая мою длинную гриву назад. - У тебя… то же самое, как у неё. Кровь из ушей, глаз, носа - подсохла на морозе немного. Награждаю его ухмылкой: - Да. Всё-таки пальма первенства принадлежит мне. Позволь постоять тут ещё немного, прежде чем сообщать. - Ты полагаешь, что… - Нет причин думать иначе. - Отчего же? В итоге ты можешь оказаться в списке живых. - Может быть. Да. Я. Но не моя душа. Когда погибнет большинство тех, кого я знал, не умрёт ли вместе с ними львиная доля меня? Ансельм начинает что-то подозревать: - Тебе же безразлична подавляющая часть кахири, что окружают тебя? - Так и есть. - Тогда это ты… обо мне? – вздыхает, придумывая, что сказать дальше. – Не забегай вперед, а то у меня такое ощущения, что меня хоронят раньше времени… Ты пугаешь меня снова. Ведь сколько раз я убеждался в твоей способности узнавать что-то буквально ниоткуда. - Я не вижу будущее. Если ты об этом. Как ты думаешь, те, кто заболел первыми, самые слабые и обязательно умрут? Циветт опускает веки: - Не говори так. Пожалуйста. Я слишком отвык от своей обычной жизни, чтобы… - нервно проводит рукой по лбу. – Давай ты вернёшься в келью, к камину? Я затоплю его и зажгу свечи, твоя рука ледяная, что для тебя просто невероятно. Сколько ты уже тут? - Не считал. Если ты просишь, я пойду. Буду греться у огня. И опять, опять возник этот тоскующий, пробирающий вой где-то на засыпанных снегом топях. Страдающее, брошенное существо. Как я сочувствую тебе… *** Фейерверк. Покрывает небосвод, как расписной сверкающий платок в золотых искрах, из прозрачных нитей, летит надо всем, и вот узор, а сквозь него видны тучи. Это жар. Жар-птица выклёвывает мозг между глаз и разрывает когтями спину. Невыносимо. Содрать шкуру, чтобы стало хоть на самую малость прохладнее, встать и задушить птицу… Огненно-оранжевые перья рассыпятся дождём, заскребут коготки, а под пальцами хрустнет шея, и можно будет разжать стиснутые от боли зубы. Встать. Древняя истина того, у кого никогда не было дома: пока ты валяешься без сознания, они придут и убьют тебя. Поэтому вставай! Ни в коем случае не лежи на месте, это – верная смерть. Но… я не могу проснуться. Прости, я не могу. Горю, как головешка в костре, трескается мех, ворсинка за ворсинкой, нет шансов. Кто-то перерезал провода – как я узнаю, что происходит в неравной борьбе? А у них нет другой связи. Вместо сообщений – я сам, говорящий с собой. Бред выливается наружу, если язык шевелиться сам по себе. Вслух, но не мне это слушать. Казалось бы, почему спина? Зачем в ней накалённые на огне спицы и шипы? Может потому, что костный мозг не справляется с созданием заново армии погибающих в неравной борьбе лейкоцитов? Нет, нет, пусть будет эта долбаная облезлая лебедь, покрашенная шарлатаном-фокусником в дурацкие яркие цвета, овалы и треугольнички! Слышите? Я говорю: «Нет». Моё «нет» теряется в шуме и хаосе голосов, разлагается – плоть мертвеца, пролежавшего несколько дней, расползается десятками дождевых червей, вгрызаясь в почву, разламывается, как сухая земля без дождя, тонет безвозвратно, над ним нагромождается метр за метром мутная река. Боги мои, боги, вода заливается в рот, а вытекает кровью через уши. Я всё же умею плакать, если она может течь из глаз. Безусловно, я умею. Я тешу себя надеждой, что из клетки есть выход, слегка погнутые пруты, пролезет башка – пролезет остальное, было бы чему пролезать… Тоска – страшная тоска, пусть она замолчит, утихнет. Где ты была раньше? Когда она есть, понимаю ли я, для чего живу, или, наоборот, у меня не остаётся причин жить? Существует ли хоть одна причина для этого? Есть ли резон солнцу восходить каждый раз над планетой в панцире чёрных пепельных облаков, заполнивших стратосферу? Где это было… не помню. Шум в эфире – постоянный, беспорядочный. Что ты хочешь сказать мне, помойка бессознательных жизней, если даже ленишься показывать сны? Какой сон бы ты мне показала? Будто на земле не осталось никого, только ядерные пустоши и растопленные льды, стерилизованный мир, не способный более к размножению. И я, чья кровь течет и течет, не переставая, пока сердцу не становиться нечего перекачивать, и его конвульсивные биения останавливаются. Только дух носился над волнами… И он не был бы мной. Я бы умер. Кто попросил или заставил бы меня остаться? Кто бы… Хоть кто-нибудь. Кто имел бы для меня значение, даже на одну сотую, отличную от нуля. Вязкая, как патока, поверхностная дрёма. Шепот. Знакомые запахи. Прорываюсь с трудом, как сквозь паутину, сплетённую из крепких колючих веток, не поддающихся с первого раза. Талслу. Конечно же, талслу! Один взлетает, врезаясь в чьё-то поле, нащупывает разум. Пытаюсь составить внятное предложения из разбегающихся букв различных диалектов и двойственных значений. Какой нужен? Вот чёрт… Ещё усилие и фраза более-менее выходит. «Открой мои глаза. Мне нужно проснуться». Сделать это самому практически невозможно, но это самый лучший способ прийти в себя. Звук падения. Глупо думать, что это не из-за меня. В таком состоянии трудно рассчитать силу правильно. Озябшие, в холодном поту, пальцы на моём лице, я чувствую это кожей вокруг глаз, которую раздвигают в стороны. Зрачки пытаются спрятаться за третье веко, но я заставляю их смотреть и фокусироваться на том кахири, что помог мне. Исхудавшая, выцветшая, плачущая от страха Хортенс из рода окхотон, в просторечье сеноставок. Дрожит, из носа капает, маленькие уши прижаты, но рук не отнимает – тогда веко закроется опять, и я не отпускаю её. «Ещё… пара минут, и я очнусь». Контроль над телом. Возвращайся. Один мой бок знает, что я лежу на твёрдом и холодном, как камень, а другой, при участии ног, - что я плотно завёрнут в лёгкую ткань. Серый влажный свод над головой Хортенс. Не помню, чтобы где-то в монастыре был такой. Но это однозначно не келья. Не моя и не чья-нибудь. Было ли какое-то место, где я не бывал ни разу? Да, вот это правильно поставленный вопрос. Вспоминаю, что было, и лишь одно. Нижний этаж храма, подвал. Там, где временно хранят трупы до прибытия монаха-левлита. Там, где раньше лежали зверски растерзанные Лакресс, Тами-Куж, Кора Тсуги и Од. Получается дёрнуть кистью, скребнуть по плитам пола. Как медленно отступает сонное оцепенение, мать его. Неловко двигаю шеей, отчего Хортенс едва ли не вскрикивает. Неужели я так похож на оживший труп? Я методически и упорно выполняю своё обещание очнуться и, когда, полумёртвый от слабости, приподнимаюсь на локте, уже способный моргать, с невероятно тяжёлой головой, которую приходится подбадривать искусственными всплесками адреналина, Хортенс отдёргивает руки и отскакивает почти на пять локтей. Наталкивается на что-то позади, и резво отползает уже оттуда ко мне, оставшись в итоге посередине. Мышцы удивительным образом не слушаются, трясутся, будто от усталости или перенапряжения. Я понимаю, что они едят самих себя. И уже достаточно долго. Предельная температура плюс двадцать восемь. Отметка минус шестьдесят тысяч. Хреново. Очень. Оглядываюсь вокруг – вдоль стен горят масляные лампы, разложены белые и серовато-белые свёртки, и я один из них, а в промежутках между ними большие куски льда. Узнаю на себе чью-то простыню. Вероятнее всего, мою. - Это всё покойники? – сам едва слышу собственный голос. Она просто кивает. - А почему я здесь? Ответа ждать приходится долго. Окхотона высмаркивается, очевидно, чтобы привести мысли в порядок. - Мы думали, что ты тоже, - она перестала бояться. Мёртвые не умеют говорить, а значит… Как шумит в голове… Целая буря, лес шелестящих листьев. Надо что-нибудь сделать, чтобы не заснуть опять. - Распутаешь меня? Поможешь встать? Хортенс слушается, и рвёт нитки, которыми был зашит импровизированный мешок. Совместными усилиями её маленького тела и моих лап я принимаю вертикальное положение и делаю пробные шаги. Идётся сносно. Сверху я могу пересчитать количество свёртков более точно, и у меня ёкает сердце. Двадцать один. - Что произошло? Не молчи, - меня начинает раздражать, что она до сих пор держит меня в неведении. Я не могу ждать, мне нужно всё и сразу. Помедли она ещё немного, я бы прошипел-простонал: «Я что, прошу о чём-то настолько сложном?! Пожалуйста!» Спустя секунду у меня появляется сомнение, не послал ли я эту фразу дубляжом через сенсор - уж очень она встрепенулась. С сочувствием. - Почти полторы недели прошло. Не знаю, что ещё ты хочешь узнать, всё перед твоими глазами. - Ты имеешь в виду, что хотакерап закончился? Окхотона старше лет на семь, этой весной она должна сдавать экзамен и вернуться в родную деревню. Она не робкого десятка, если одна спускается сюда. Смелость после нежданного испуга постепенно возвращается к ней, и черты лица вновь приобретают присущее им невозмутимое выражение, с налётом хронической усталости и подавленности. Я всё не решаюсь задавать вопрос, который меня так и подмывает задать. - Нет, не закончился, - шмыгает носом. – Поднимайся наверх, я буду рассказывать по дороге. Здесь находятся те, кто заболели в начале, за исключением единиц. Вот я, например, и ты, как выяснилось. Мы считали тебя погибшим уже три дня. Приставная деревянная лестница ведёт в люк, расположенный в потолке. Ступеньки из досточек крутые, и будущая монахиня (если в живых останется хоть один старший аохиджит) пропускает меня вперед, чтоб, если я вздумаю навернуться, она успела перехватить или подпихнуть в зад. Сил почти нет, я поднимаюсь со скоростью черепахи. - Есть пять выздоровевших, включая тебя. Это, в придачу к нам, Мерод, Лотер и Пиканерис, остальные болеют. Кто стоит на пороге смерти, а кого понемногу отпускает… Представляешь, как трудно нам четверым ухаживать за всеми, на всех готовить еду, нам бывает некогда поспать. Нас ещё самих может вчера лихорадило, а работать надо, как будто ты – это целый отряд солдат, заключенный в одном кахири. Видишь, как потускнела и поредела моя шерстка? Видел бы ты остальных, я здоровее их. Храм пуст и пылен, и никто уже не освящает воду. Только звук сочащихся и падающих в чаши капель. Великий выдр провожает меня замершим взглядом, как бы намекая, что нечего выжидать дальше. Собираюсь с духом и выпаливаю быстро: - Ансельм, Кутта, Рин, Кичи, Зое, Алейне, Шими. Кто жив? Что с ними? - Хм… - задумывается она, припоминая. – Кичи, Зое и Шими, кажется, погибли… Другие ещё борются за жизнь. Да, и… настоятель умер тоже. Я проклинаю себя за то, что не произнёс его имя в списке. Но было сразу ясно, что такому старику не справиться с ветром обречённых. В тот день, когда на горизонте показалась синяя, чернильная туча и закрыла собою свет, он плотно засел за бумаги, приводя их в порядок. Я почти вижу, как лежит на его одиноком столе записка на пухлой стопке запечатанных конвертов: «Вскрыть после полного рассеяния хотакерапа».Много кто успел написать прощальные письма, но я не писал. Мне нечего сказать больше, чем я сказал им при жизни. Тревога, жуткая тревога сидит у меня внутри на фоне вынужденного внешнего покоя – но я не смогу сейчас бегать и орать. - Надо скорее положить тебя у очага. А то эти льдины в подвале… Сенсоры исправно сообщают нужную информацию. - Мерод на кухне, там же и очаг. Жрать охота – быка бы съел, - ступени на выходе из храма и двор кажутся длиною в несколько столбов, меня покачивает, Хортенс рядом готова подержать, если я споткнусь, несмотря на то, что может разлить лампу. Темень. Искриться снег. - Значит, действительно выздоровел, раз аппетит вернулся. - Он никуда и не отлучался. Раздаются крики с галереи из келий послушников. Несвязная брань бреда и смазанные следы кахирских разумов в лужах пылающих, прерывистых биотоков, поверх них истончившиеся ауры, окрашенные страданием и лихорадкой. Услышав нас, из кухни выходит наша кошка с железным иммунитетом, вероятно, дарованным ей за способность к врачеванию. Она вытирает руки об испачканный фартук, одетый поверх вязаного свитера с птичками. Увидев нас, так и замирает с открытым ртом. Когда я подхожу вплотную, вдруг произносит: - Это что за выходец с того света? – радуется, мешая улыбку с изумлением. - Он схватил меня за голову, когда я зашивала мешок, - пояснила окхотона. – Я чуть ума не лишилась от испуга! Это притом, что я не верю в мыртаков, что встают из могил и идут мстить. В нашем племени всегда сжигают, чтобы так не произошло. - Вахрава милостивая, как я могла ошибиться! – клянёт себя кошка, затаскивая меня в теплую кухню, наполненную съедобными запахами и паром. Падаю около огня, что разведен в камине, где хорошо коптятся колбаски и овечьи ноги. Сейчас там ничего не жариться, только висит закипающий котелок с чилучьим бульоном и толчёным зерном. - Я минуты три проверяла дыхание и сердцебиение, не отвлекаясь, как обычно делаю, но ничего не почувствовала. Не может быть такого! – в который раз восклицает она. - Это чистая случайность. Все мы болели, и ты тоже. В таком состоянии простительно ошибиться, и я вовсе не обижаюсь. Она закусывает губы, потом улыбается с почти незаметным облегчением. Всё же я немного успокоил её совесть. Не сержусь на неё, правда. Анабиоз от смерти можно отличить только с помощью специальных сложных заклинаний, отслеживающих активность мозга, телепатией или временем. Они же не стали кремировать сразу – отличный обычай дожидаться левлита, освобождающего душу. Вместе с Хортенс они продолжают готовку, и мне достаётся ложка мёда и миска бульона с хлебом. - Да, знакомый рацион… - печально вздыхаю я. Тоже самое жиденькое мне приходилось целый месяц есть, пока не срослась челюсть. Из огня да в полымя, а еда не меняется. - От другого только хуже будет, сам понимаешь. Желудок слипся внутри, ему нужно проснуться. Мёд растворяется во рту, потихоньку глюкозой попадает в кровь через вену под языком. Мне становиться гораздо лучше по сравнению с тем, что было раньше. - Лотер и Пиканерис дежурят рядом с заболевшими, их надо часто обходить, пытаться кормить и давать лекарства, поддерживать огонь в камине, убирать за ними. Мы перетащили всех в соседние комнаты поближе друг к другу, но всё равно справляемся с трудом. Ещё овцы и чилуки, представь только… Я рада, что ты оказался жив, ведь твоя помощь нам очень пригодится, - кошка толчёт какие-то корешки в ступке. – Тридцать семь кахири – не шуточки. Твои канну могут следить одновременно за всеми? Интересный вопрос. - Сейчас проверю, - ненадолго закрываю глаза, отсекая видимое, и смотрю одними сенсорами. Мерод имеет в виду состояние, а не наличие живого объекта. Ансельм не сказал никому, кроме настоятеля, что это на самом деле не безобидные канну. Не знаю, хватит ли длины, количества и моих собственных сил, чтоб держать их большую часть времени в таком напряжённом положении. Конечно, количества оказалось недостаточно, но вполне нормально периодически проверять одним талслу двоих или даже троих. Пришлось усилием воли заставить себя прикоснуться к биотокам Ансельма и Кутты, внутренне сжавшись в тугой комок. Хотя по сознанию невозможно определить, выживет кахири или нет, в крайнем случае его мнение на этот счёт, и больше ничего. Да, они тяжело больны. Фантазии и кошмары мечутся стаями диких рыб перед их затуманенным взором. - Могут, - выношу свой вердикт. Хортенс одаривает уважительным взглядом, она же знает про меня одни приблизительные сплетни: дерётся, хулиган, шем, дитя бездны, обожает читать книги. Очень быстро читать. - То, что нужно. А могут они определять температуру, и надо несчастному есть или в нужник? И время, когда действие моих снадобий проходит? Я хмурюсь. - Вообще-то мне не стоит забираться настолько глубоко в мозг кому-либо. - Я считаю, что это необходимо и может спасти им жизнь, - она стоит на своём. Приходится раскрывать карты – то, что я терпеть не могу. Обстоятельства таковы, что иначе никак. Скрепя сердце, отвечаю: - Да. Это тоже могут. Мерод вручает мне залитые кипятком корешки, которые только что размельчила. Пахнут забавно. - Это поможет быстрее восстановить силы, пей. Хортенс, милая, сходи и позови братьев сюда, скажи, что больше не надо дежурить постоянно. Скоро приготовится обед. Чёрт подери меня, я не успеваю подумать, прежде чем произношу, уткнувшись в кружку: - Не надо бегать туда-сюда, я передам им так, через канну.