Ведь нет защитников тебе

*** Когда утро, а когда день? Все звери ориентируются по пути, что совершает светило с севера на юг, а ночью – по звёздам. Не знаю, сколько я проспал, но разбудил меня треск «спички», которой Пиканерис разжигал огонь в потухшем очаге на кухне. Все четверо находились тут же, перекусывая (завтракая?) холодной кашей и вяленой рыбой. Даже после сна биотоки их были не в порядке, все в посторонних шумах и пятнах, они не успевали восстанавливаться за это время. Что поделать, хотакерап не прекращает бомбардировку их организмов своей заразой. Неотдохнувшие лица, угнетенные атмосферой вечной полуночи, стонами с галерей и невозможностью знать, когда же этот ад закончиться. С сегодняшнего дня я полноправный участник и жертва этого ада. Старший монах Лотер обращает на меня суженые карие глаза и ощипанные усы – он всегда треплет их, когда нервничает, вот и результат. - Многие думали… и думают, что все беды, преследующие наш монастырь в этом году неспроста: всё случается потому, что мы подобрали на океанском берегу того, кого не стоило подбирать. С его стороны это большое хамство – бросать упрёки прямо в лицо. Но мне нет нужды хамить в ответ. Пусть будет вежливое удивление, частенько оно больше походит на издёвку: - Вы действительно полагаете, что такое возможно? – чуть не добавил «сударь». Или «месье». - Это очень похоже на то, будто кто-то наказывает нас за совершённый поступок. Да. Брат Лотер меня не жалует, как и не может удержаться от подобных разговоров. Женщины ко мне как-то более добры. Подавляю усмешку и произношу с ноткой ехидства: - И кто же? Богиня? А вы не находите, что гайвариски и воздух обречённых – это проклятия Гайвара и Лайелли? Этот парадокс ставит его в тупик, но, поразмышляв с полминуты, он находится: - Вахрава оставила нас без своей защиты, вот в чём дело. - И зачем вы мне эту новость сообщаете? Я-то что могу сделать? – пожалуй, у него не было цели вывести меня из себя, лишь выплюнуть на кого-нибудь своё раздражение и отвратительное настроение, и я до сих пор спокоен. Тем более я чувствую себя слабым, как новорождённый ягнёнок. - Лотер! Отстань от бедного ребёнка! – не выдерживает Мерод. - Как он может быть в этом виноват? Не городи ерунды. Теряюсь в догадках: она заступается из-за того, что и правда так думает, или потому, что моя помощь полезна? Нет, всё же не стоит быть такого низкого мнения о кахири… Им не свойственна такая крайняя степень корыстности. У Мерод были дети, неведомо, живы ли они до сих пор. Исходя из этого, для неё я тоже дитя, сирота без матери и отца. Надо избавиться от привычки предполагать самое худшее. - У семерых температура сильно повысилась за последние полчаса. Жаропонижающее прекращает действовать? – это первый звоночек от раскиданных во все стороны щупалец, но они дают лишь голые факты, которые надо уметь толковать. - Нет, мы давали его с утра, - отзывается кошка, прибавляет досадливо. – Даже не поешь нормально… Кто эти семеро? Я называю, и среди них Ансельма. Чертовски плохо, что он оказывается одним из них. Хортенс остаётся разогревать питьё больным, Пиканерис дожёвывает кусок бутерброда, вручает мне второй, с сыром. Нехотя кахири покидают кухню и выходят на холод. - Я бы предпочёл ухаживать за наставником, - сообщаю на всякий случай. – Ну и тем, кто с ним вместе в келье. - Придётся за всеми подряд, - кутается в шаль Мерод, быстрыми шагами пересекая двор. – Не волнуйся, я понимаю, что ты имел в виду «сейчас». Я должна пойти с тобой и показать, что и как нужно делать. *** Дверь закрывается, и я оказываюсь один в окружении тех, кто стоит одной ногой на погребальном костре, и в обществе зловещих отблесков камина на спинках кроватей, углах тумбочек, неясных очертаний тел под одеялами и пледами. Конечно, сенсоры не предсказывают будущее, но всё же… Некоторые вещи слишком очевидны. Суррикат Марк хрипит так громко и часто, дёргается и задыхается - я чувствую, что стану свидетелем его последних часов. Долса-Шин тянет руки куда-то вверх, к тому, что грезиться ему в горячке, бормочет на своём языке. Притихла Эллис, напоенная сонным настоем, привязанная к кровати. Если этих мер не принять, она встаёт и уходит, бьётся и пытается укусить любого, кого встретит. Посеревший, пропитанный своей магией ящер вероятнее всего выживет – кровь уже почти не сочиться из всех отверстий на его голове. Так же отчётливо вижу я неминуемую печать смерти на черно-белом осунувшемся лице циветта. Жар пожрёт его изнутри - рано или поздно. Я могу лишь сидеть рядом и ждать конца. Я люблю быть один. Одиночество – это моё. Но мне становиться горько до боли в горле, когда я представляю, как в какой-то момент его сердце совершит прощальный удар и замрёт, как его будут зашивать в белый полотняный мешок, положат в ледяную пещеру вместе с другими, какой запах будет у дыма, в котором смешаются запахи всех тел, погибших от хотакерапа, а среди них я различу его… Невыносимые мысли. Не хочу, чтобы он умирал. Пусть бы жил счастливо где-нибудь, пока меня ведёт нелёгкая и кривая вперед, всё дальше и дальше. Зачем мне спутники… Мне нужно, чтоб кто-то знал, кто я и что я существую. Хотя кого я обманываю… Я знаю, что на его месте был кто-то другой. Когда-то давно. Очень-очень. Эмоции – пришельцы из прошлого, повторяющиеся, как события и перерождения в колесе Сансары. Тогда они были сильнее и ярче, и означали что-то более конкретное, но на этом призрачные воспоминания обрываются, как строптивая горная река срывается в неожиданный водопад. Неведомая болезнь побеждает, и лимфоциты не могут придумать средство против. Его едят, яд отравляет, и температура тут не поможет. Если бы я мог… Ведь моя кровь, как и любого выжившего, умеет уничтожать эти бактерии, мой иммунитет помнит их и всегда готов применить безотказное оружие в ответ на попытку проникновения. Как можно научить клетки чужого организма делать тоже самое? Создавать те же убийственные для хотакерапа химические сочетания? Да никак. Осознание этого погружает меня в ещё более глубокую пучину печали и безнадежности, угрюмости и молчания. Теперь никто не дождётся от меня ни слова, клянусь. Я сижу рядом с Ансельмом, растравляя рану лицезрением его ежеминутного страдания, приближающего к той грани, из-за которой нет возврата, и не ухожу. Дурак, потерявшийся между прошлым и настоящим. *** Привыкаю и учусь держать сенсоры в состоянии круглосуточной активности. Постоянное внимание, вслушивание в стоны и кашель, плач, сумбурные мысли и разговоры с самим собой, и глубже, сквозь сознание, сквозь подсознание, похожее на полости карста под маленькой точечкой монастыря, туда, где находится мозг, который регулирует физиологические процессы. Это расшатывает нервы. Это сводит с ума. Они отчасти понимают, что со мной происходит. Что я делаю и испытываю при этом. Когда гаснет искра жизни, мои талслу видит её. Почему я не отдёргиваю? Зачем наблюдаю? Пытаюсь привыкнуть и к этому тоже? Будто я умираю в каждом из них. Вахрава наделила кахири слишком чутким нюхом. Пот, мокрая шерсть, спёкшаяся и свежая кровь, рвота и испражнения, настойки на спирту из странных трав и ягод, супчики и кашки с мясом для тех, кто ненадолго приходит в себя. Посвист ветра в печных трубах, время прекратило свой бег, бросив мир в холоде и одиночестве зимней ночи. Все слишком устали и не имеют возможности расслабиться полностью, забыться на пару часов, представив себя на летнем цветочном лугу среди закладывающих стремительные полёты птиц и жужжащих насекомых. Даже когда закрываешь глаза, как в яму проваливаясь, исчезая, как огонёк задутой свечи, картины реальности не отступают и встают перед глазами снова и снова, мелочно, подробно и навязчиво. Им боязно и, на самом деле, опасно выходить за ворота – моменты заката и рассвета неуловимы. Лишь когда кружок солнца, не больше монеты в одну седи, отчётливо виден на небе, можно идти. Без еды нельзя, до весны не протянем, если погибнет скот. Я забрал Перрота из чилучника с собой, чтобы ненароком не пришла его очередь отправиться на суп. Разве раньше меня это беспокоило? Ладно, по правде говоря, он сам захотел пойти со мной. «Жарко, жарко, жарко!» - кричат в беспамятстве. «Лиззи, дорогая Лиззи, где ты?» «Я умру… наверное.. да… это воет дракон? Там, высоко. Он сбил с небосвода солнце вместе с… малиновым пирогом… Это в Силоме – самые лучшие. Сударыня зайка. Почему бы вам, лентяям, не схватить дракона и не разрезать ему живот?» Перрот громче их всех. Сидит на плече и квохочет, с приятным звуком скрипит горлом, камешками перетирает друг о друга. Сложно в этом признаться, но он выглядит самым живым в этом царстве мёртвых, подземном мире. Служит напоминанием о том, что всё происходит на самом деле. - Проснись! Проснись! Кахири! Не вопи. Чилук теперь знает много слов. Когда я задрёмываю у камина, он ходит по кроватям, как бдительный сторож. Даже совестно есть таких животных. Мне грезится, будто я скопировал пятнадцать чужих заклинаний для чего-то, а потом вспомнил, что нужно только первые пять. И кто-то говорит: «Ты чего, растяпа?» А я отвечаю: «Ой, да идите вы лесом!» Глупые мысли. Ненужные подсказки. Однако плохо, что я ни в малейшей степени не маг – как им хорошо, наверное… Я мог бы… Ещё шестеро мёртвых тел, и окхатона снова орудует на нижнем этаже храма иглой и ниткой, и теперь я всегда сижу вместе с ней. Тот случай всё никак не изгладиться из её памяти, о чём я весьма сожалею. Надеюсь, когда-нибудь это пройдёт, и былое бесстрашие вернётся к ней полностью. Серые свёртки под низким потолком – связанные скирды убранных колосьев, лежащие на полях и в амбарах. Не укладывается в голове, что они больше никогда не встанут. Визуально я не могу отличить их от спящих. Недаром говорят, что это вечный сон, воистину так. Ансельму осталось по моим подсчётам два или два с крохотным хвостиком дня, и с каждым часом всё сложнее держать себя в руках и не сорваться. Нервы. На взводе, как тетива натянутого лука. Боги, каким чудом я держу себя в руках? Мерод выплёскивает всё, что накопилось, записывая в книгу хроники события прошедших суток. Хортенс и Пиканерис тихо плачут, запершись по свободным кельям. Пиканерис – в два раза больше. Лотер бранится, и ему больше приходится обращать свой гнев на неодушевлённые вещи, ибо они не дают сдачи. Пытаюсь вспомнить хотя бы одну песню или стих, чтобы… Только древние проклятия и обрывочные строчки всплывают со дна, неотличимые по хаотичности и дикости от того, что я слышу в горячечных хворых умах. Нанесло сугробы во дворе, узенькие тропинки, замёрзший пруд с ледяными столбами струй, которые больше не журчат. Расширившиеся кристаллики воды разорвали трубы изнутри – заметные, шириною с палец, трещины. Всё кажется заброшенным, покинутым. Не закрыты калитки, сараи с углем, выстуженные бани… Опускаются руки. Кто не затворил главные ворота? Кто? Мы - звери в зоопарке за решёткой – он смотрит на нас в упор, как мы носимся и суетимся, не пересекая невидимую линию. Почему он не переходит её никогда? Почему не может? Гайвариск молча стоит, будто издевается. Окхотона безразлично мигает на него глазами, проходит брат Лотер с горшком до помойной ямы, кошка направляется в кладовую, не замечая. Им всё равно на чудовище, чёрным пугалом стоящее у них над душой. Следящее. Не имеющее лица. До какой степени надо довести кахири, чтобы это произошло? Им некогда думать, нет сил реагировать на то, что раньше вызвало бы панику и визги у всех поголовно. Я могу выйти и дать ему пинка в бок, стукнуть по неправильной формы башке, и почувствую даже некоторое облегчение, если это спровоцирует его, и он разорвёт меня на две половины. Тихое, словно затаённое дыхание на другом конце сенсора удерживает меня на месте лучше пудовой неразрывной цепи. Он ещё дышит. Перрот пугается и спрыгивает с плеча, неловко хлопая короткими крыльями и выдавая истошные скрипучие трели, убегает подальше и прячется. Закрываю глаза, пытаясь успокоится, но никакая методика сосредоточения уже не помогает. Злость и ненависть закипает мгновенно – раскалённая текучая смола, собирающаяся обрушиться ливнем на штурмующих вражеских воинов, на любого крайнего. Я захлёбываюсь эмоциями, как солёной морской водой, прорвавшей плотину, притягивая большую часть талслу к себе. Как непроизвольно появляется и начинает сиять – не в зрительном мире – аура, слоя ментальных волокон, паранжей, перехлёст гибких плоскостей – пылающий и страшный щит омикрон. Крылья бабочки «мёртвая голова». Рычание, оскаленная пасть – между ней и острым «лепестком» непрошенного гостя расстояние в локоть. Кахири понимают, что происходит что-то не то, и замирают на своих местах, побросав свои дела, выходят во двор. Четверо пар глаз, изумлённых и растерянных. Что они видят? Я знаю. Монстра напротив монстра: неподвижная бычья глыба с раздвоенной мордой и маленький лохматый паучок, из обычного ставший вдруг очень жутким, как отравленное лезвие, как ядерная война. Воздух опять меняется и взвинчивает спящие инстинкты у любого в радиусе… скольки? Ментальные волны, что нагнетают талслу – безотчётный животный ужас травоядного, которого живьём ест хищник. Они не убегают лишь потому, что не могут пошевелиться. Но я же спиной, верно? А кое-кто глядит мне такому в глаза. Что будет с тобой, уродская морда? Я даже не моргаю. Низкое рычание складывается в ядовитые, гремящие перекатами фразы, обращённые к шестиногому. Точнее в вопросы, а не фразы. Наглые такие, напичканные шипами и яростью: - Что уставился? Представление для тебя? Интересно ему, видите ли… Почему мы заражаемся, лежим пластами, а ты нет? Почему мы умираем, а ты остаёшься? Это несправедливо, не находишь? Я бы исправил это с радостью и прямо сейчас. Вы нас долбите, Вахрава нас дрючит, что за херня? Кахири вообще кто-нибудь любит на этой планете, кроме нас самих?! Ты знаешь, что такое вакцина? Ты знаешь, что такое санитарные станции? Шприцы, иглы, микроскопы, диагносты? Какое там… – достаётся всему и вся, что выводит меня из себя, что убивает меня своей глупостью и нелогичностью. Я обращаюсь к кахири, но не поворачиваюсь, не желая быть свидетелем их открытых ртов и шокированных физиономий. Никогда я так сильно не орал, с такими эмоциями, аж у самого закладывает уши. Никто и я сам не знал, до какой степени может быть громким мой голос. Это боль, это горечь, это отчаяние и бессилие - всё, что копилось внутри, пожалуй, с самого моего прибытия сюда с морского берега. - У вас же направленность развития по пути ма и пси… Но что ж никто нормально-то туда не направляется? Зачем нужны обряды, если от них никакой пользы, и монахи, ведь их всегда нету, когда они так нужны? Для чего нужны заклинания, если вы не умеете ими пользоваться, если не можете ничего изобрести, чтобы прогнать с неба эти ебучие тучи? Что за нелепая цивилизация, мать его?! Вас не защитят боги. Ни за что! Никогда! Пусть они хоть тысячелетиями смотрят за вами с небес, не пошевелят и пальцем! Через пятьдесят два часа и сорок одну минуту погибнет единственный кахири, чья смерть мне не безразлична. Конечно, ты же в упор не понимаешь, о чём я, дубина безмозглая! Сходи, приволоки нам живого рараита, раз ты такая здоровая тварь! Не жалко нас? Нет? Тогда радуйся! Ты, злорадное существо! Уходят из жизни те, кого ты так ненавидишь! Радуйся по их смерти! Но не по моей! Слышишь? – да он и не может радоваться: я для него всё равно что блеющий чёрный барашек, пасущийся на лужку. - Тогда вали отсюда! Пошёл, я сказал, мерзкое насекомое. Ах, не хочешь? – какое замечательное притворное удивление и язвительность. - Ну тогда извини! Пеняй на себя и свою тупость. Талслу уже не остановить. В движении, которое невозможно различить глазом, они атакуют спрятавшиеся короткие канну, соединёные в узел на теле гайвариска. Их срезает у основания, они, как разорванные куски тряпок, разлетаются, испаряются, не успев долететь до земли. Боль, наверное, адская, они ведь такие чувствительные… Больше не отрастут. Никогда. И мне наплевать с высокой колокольни на то, что по сути он ни в чем не виноват. Безмозглый, пассивный слуга. Как наплевать и на то, почему он сдуру не выставил свой ментальный щит, похожий по прочности на танковую броню. Впервые слышу рёв гайвариска. Настоящий, вблизи. Всегда гадал, на что он будет похож? Это совсем не тот звук, что поразил меня в тот самый день, коркой льда на озере знаменующий начало опасного сезона. Писк, раздирающий слух, положенный на частое щёлканье - звонкий сухой стук раскалываемых поленьев - что оно практически слилось в непрерывный треск или вибрацию. Зверь взвивается на дыбы, обдав меня веером снежинок, отскакивает на прыжок, весь ёжиться от боли, приседает, разворачивается задом и какими-то произвольными и не вполне осознанными зигзагами, будто пьяный, убегает, скрываясь в темноте леса, едва заметного в ночи ветра обречённых. Да, можно смаковать, испытывать подлинное наслаждение от абсолютно бессмысленного действия, которое ничего мне не дало, кроме ощущения чужих мучений и фиктивного превосходства. Чужая боль бывает сладкой. Вполне приятной. Особенно когда хочется разнести здесь всё – самое эффективное, отрезвляющее средство. Вскоре его странный крик исчезает вдали, сменяясь тишиной. Заткнулись даже недужные. После такого взрыва даже дышать становится легче. Постепенно сползают щиты, которые я, конечно, не могу держать вечно. Успокаиваются талслу, и опять становятся незаметными, не тревожащими ничего вокруг, отправляются на свою неблагодарную вахту. О, боги мои… Что это только что было… Какой прок в наркотиках, если я могу ненавидеть? Мой меч и мой стяг – злоба и бешенство. У Мерод дёргается щека с вибриссами вместе. Она не в состоянии выговаривать предложения полностью от возмущения и гнева: - Ты – дебил… он же может…. и через границу! Ему запрещено лишь переступать! Откусил бы тебе голову, и дело с концом. Медленно поворачиваюсь. «Ну же, погляди мне в глаза». Она делает это совершенно случайно, а не потому, что я попросил, и капкан захлопывается. Щека дёргаться перестаёт. «Отчего же не откусил, как ты думаешь? Я-то ему кое-что оторвал». Молчит. Зрачки расширяются. Ей жутко, но в таком положении кахири не имеет возможности самому отвести взгляд. Это как неотпускающий ток – будет держать, пока не погибнешь. «Да потому что я смотрел на него так же!» Пауза. «И мне всё равно, убил бы он меня или нет. Я не трушу и не трепещу при мысли об этом. И знаю, что это плавно перетекает в безрассудство, сумасбродство и прочее. Но и это меня не волнует. Меня. Не волнует. Собственная. Жизнь. Ясно?» Прерываю зрительный контакт и запираю ворота, сначала одну створку, потом другую, засов… - Не имеет значения, говоришь? – Мерод успела подойти и стать за моей спиной. Я оборачиваюсь, голос у неё предупреждающий, какой-то шипящий и одновременно втолковывающий, словно маленькому ребёнку: - Ты, похоже, действительно демон, захвативший тело юного беззащитного кахири. Но даже если так, ты аохиджит, и законы нашей обители распространяются на тебя. Не нападай на своих, тем более на тех, кто старше. Сейчас тёмное и недоброе время, и твоя помощь, как и помощь любого другого, необходима. Я вынуждена буду наложить эпитимью, ибо… Безусловно. Когда сержусь, то перегибаю палку. Всё-таки что она, негласно выбранный лидер, сможет придумать? Наши тела и так с трудом держатся на ногах, использовать физическое наказание – вопиющая глупость. - Какую? Из-под навеса галереи опасливо выходит Перрот и, убедившись, что гроза миновала, шагает ко мне. Хочет вскарабкаться на плечо. - Помолись за погибших внизу, пока не освятится кровь Вахравы в кувшине. Ты должен усвоить, что нельзя использовать сенсоры, как тебе махута на душу положит. Чужое сознание – неприкосновенно, пока тебе не разрешили противоположное. А сейчас была психическая атака. Понимаешь разницу? Молись о том, чтобы все забыли об этом проступке и не вспоминали более. - Я понимаю. Мне бы учителя, который мог показать, как правильно контролировать… - чуть не произнёс «талслу». – Поверьте, мне доступно осознание ментальных процессов лишь до определённого предела. В монастыре Кровостока нет никого, у кого были бы канну. Ни одного шема. - Оставим этот вопрос на потом. Завершай прерванное дело, и спускайся в храм. *** Сталь наручников гнётся под подушечками пальцев, как лоза. Они остаются прикованными к поручням больничной кровати на колёсах. Я выхожу бесшумно, как тень, нарисованная на тени. Чуть приглушён свет потолочных ламп на улицах-коридорах парящего города. Никого нет, ни той женщины, ни охранников, никто не запирает хлипкие полипластовые двери, на них даже замков не было и нет. Я знаю теперь, что в том гигантском радужном кабинете и чудесной оболочке– обман, и нельзя ему верить. Я оказываюсь в нём снова, ступаю окованными божественным сплавом ботинками по фиолетовым панелям, в которых дремлют золотые и розовые искры. Обширная спящая долина в пене озёрного тумана видна за стеклом, колпаком накрывающего эту напичканную электроникой и автоматикой ладонь, выступающую из торца здания, морской мыс над океаном леса, плоская вершина горы. Такой сказочный и мирный пейзаж, безлюдный и нетронутый цивилизацией. Здесь? Какой бред. Мои когти выстреливают из пазух. Кончиком одного дотрагиваюсь до поверхности стекла. Оно искрит и прогибается плёнкой мыльного пузыря. Морок иллюзии, чары, заклинание, микросхемы – всё переплетено в тугой клубок, в несочетаемый слоёный пирог. Как изобретательно. Коготь надавливает чуть сильнее, и стекло-не-стекло хрустит, идёт трещинами от маленькой точки прокола. Да, занятно. Чуть заметный ветер начинает развевать волосы. Все десять когтей разом впиваются в обшивку, резкое усилие в мышцах – и они прочерчивают толстые параллельные полосы в неподатливом, но тонком материале. После второго удара, разрезающего в физическом плане то, что можно разрезать лишь магическим оружием, похожим на сложную и большую булавку, вкупе с плазменным резаком и силовым пульсатором, оболочка падает лоскутами шелковых дорогих обоев. В полукруглый серый проход я прыгаю, не колеблясь. Чёрное отсутствие неба, висящие в пустоте слабые лучи звёзд. В круглых и продолговатых рытвинах серая земля, которая не земля – лысина мертвого старика. Серебристо-белый в этом освещении мелкий порошок, взвивающийся облачками от каждого шага. Золотой, полосатый из-за лент окон, прямоугольник горы с закруглёнными краями. Город белого золота. Трудно представить, насколько он велик. Лишь отойдя очень далеко, можно увидеть его полностью, но и тогда подножие его скроется за линией горизонта. Я не хочу видеть его. Где твои зелёные леса и луга? Где потерял и как? Запахиваю поплотнее космический дзета-щит. Здесь же вакуум. *** Три часа в обществе двадцати семи покойников. В принципе, есть же работы такие – бальзамирование, подготовка погребальных обрядов, морги – всю жизнь с покойниками проводишь. Чего уж тут жаловаться мне? Только они шевелятся. Я сижу, смотрю на них, а они – шевелятся. - Вы мне ещё танец тут станцуйте, - советую им хмуро. А сам прикидываю, не рехнулся ли я окончательно. Если я вижу продолжение видений, что приходили раньше, то точно что-то не так. Наркотиков я не принимал достаточно давно, чтобы ненароком не ослабить организм ещё больше. Говорят, что душа в живом кахири состоит из трёх частей. Первый, основной – это дух атма, который соединяется с Вахравой, уходя от тела и других частей души. Это тот пульт и руль, точнее, та сила и вещь, что управляет и распределяет материю магии - шайе. Второй дух – это вёндхо, сознательное и ум. Регулятор ментальности. Самое что ни на есть моё. Он погибает вместе с мозгом безвозвратно, поэтому атма не уносит своё опыт и знания к богине. Третий дух отвечает за материальное тело, и он остаётся, когда иные части покидают его. Его имя кйонда. Это то, чем заклинают оружие. Сильная кйонда у сильных бойцов и здоровых кахири. У Хортенс, например, именно такая. Без ритуала левлита атма отправится в подземный мир Девы-Смерти, пока не выслужит у неё сполна, и только ей решать - сколько. Там не прикольно вообще. Простые кахири вынуждены платить за собственную смерть, чтобы избежать неминуемых мучений. Они платят практически за всё и всем. Иначе этот мир пожрёт их. То, с чем сольётся кйонда, зависит от предпочтений вида, племени и рода. Она может стать огнём, землёй, рекою, и одновременно водой и огнём – паром, если плот с костром отправят по воде. Да… может стать ещё диким зверем леса, когда тела оставляют там. Песком – когда в песке. Мумификация и склепы, где духу не с чем объединиться, повергает кахири в ужас. Верю ли я в это всё? На каждом деревянно дёргающемся кульке – кровавая печать ордена аохиджитов. Тонкий красный канатик, на котором, крепко привязанная, парит пушинкой на ветру облачная атма. И такая же тонкая, как крылышко насекомого, красная пелеринка – под ней прячется и бьётся кйонда. Именно она, лишенная разума, тревожит почивших и заставляет двигаться, желая любым способом соединиться с чем-нибудь и стать продолжением континента. Она похожа на плод каштана, с такими же колючками-крючками, но не шарообразная. Цвет разобрать трудно. Возможно, зелёный. Или у всех разный. Пока тут атма, ей нет выхода наружу, пока нет левлита – атма не уйдет отсюда. А этот монах вряд ли появиться в обители до весны. В крайнем случае – лишь после того, как хотакерап уползёт за горизонт. Я верю только в то, что видят мои глаза. И талслу. Вижу нелепые пляски мертвецов, распростёртых на полу. Как на празднике первого снега, где казалось, будто в них остался один лишь дух плоти, дёргающий кукловодом за ниточки. Это единственная ассоциация, и я по-новому начинаю воспринимать то действо. Какое-то оно… зловещее. Жаль, что вода в глиняном кувшине никак не очищается. Никакими силами не могу сосредоточиться, когда сзади, и со всех сторон, отражаясь от свода, раздаётся незатихающий шорох. Пусть мне по барабану, что при Хортенс они лежали неподвижными колодами. Страх – недоступное для меня чувство. Невозможное. Но, барвуги их загрызи, что этим плясунам от меня нужно?! *** Чернила, перья, бумага. Предельная аккуратность, чуждая моим кистям. Когти мешаются просто дьявольски. И так каждый раз. Последний козырь. Я распотрошил чужую память, чтобы узнать, и за это мне придётся отвечать. Как положено. Но иначе я буду повторять себе день за днём в течение всей своей будущей жизни, что не использовал шансы полностью. Любые, даже самые безумные, наверняка обречённые на провал. Я обязан перепробовать всё. И я пробую. Иначе сожру сам себя изнутри, измучаю, изведу укорами. Ох, боги, как же сложно вымерять до сотых долей миллиметра хвосты, радиус кривизны и глубину нажатия. Даже бумага оказывается слишком неподходящий для этого, плохой и неровной. Это заклинание требует седьмой степени точности и минимум пятого ранга заклинателя. Выкидываю лист и начинаю заново. Самое противное начнётся тогда, когда надо будет склеивать различные части между собой, безошибочно, стык в стык. Богиня, почему я не родился магом? Почему я не умею колдовать? Можно научиться всему, но не этому – моя кровь чиста, как дистиллированная вода – ни капли магии. Ни одной долбанной капли. Я ненавижу себя за это. У меня есть крохотная надежда, одна к тысяче неизбежных смертей. Стоит потраченных усилий. Долса-Шин идёт на поправку. Выздоравливает, сволочь. Только бы быстрее он это делал, у меня в распоряжении всего тридцать два часа. Практически, антитела могут быть получены к любому антигену вируса или бактерии. Число возможных специфичностей антител, вероятно, составляет не менее 109. И, вне зависимости от того, появились ли в крови Ансельма нужные Т- и В-лимфоциты, их не хватает. Зато в моей их предостаточно, если я ещё заставлю их поделиться несколько раз. Не знаю лишь, воспримет иммунитет циветта их в качестве своих или же как новый вид захватчиков. На этот случай придётся предусмотреть маскировку, крошечные заклинания-обманки, настоящую звёздную пыль. Не первая и не последняя сложность, не единственная кропотливая работа и пера, и моего ума. Я не боюсь допустить ошибку, хоть аналогов подобных заклинаний никогда не видел - одни голые системы или отдельные части. Моя уверенность не имеет под собою никакого основания, но для боязной нерешительности оснований намного меньше. Что-то я могу сыграть, и довольно правдоподобно - так, что никто не усомнится, но большую часть чувств изображать не имеет ни малейшего смысла. Когда я уже смогу забить на это и не играть совсем ничего? *** Ящер вполне в себе, разум его чист, а мои приготовления завершены. Чешуйчатая кожа поблёкла, потеряла прежний цвет молодой, свежей зелени, появилась пара новых морщин на шее – он тоже здорово похудел за время, пока недуг вгрызался в его плоть. Глаза Долса-Шина янтарно-желтые, с рисунком среза яшмового камня и вертикальным зрачком, обращаются на меня ровно до тех пор, пока я не отвечаю ему таким же долгим взглядом, тяжёлым и хмурым. Колеблюсь, общаться ли с ним мысленно или нет. Гордость побеждает. Кахири всегда некомфортно, когда я разговариваю с ними таким макаром. «Сестра Мерод уже рассказала вам о положении в обители?» Рот монаха раскрывается и издаёт полузадушенный сип, означающий «да». Он сам не ожидает такого тихого звука, и чуть удивлённо изгибает бровь. «Не напрягайтесь. Вы же знаете, что моя канну всё равно в вашей голове. Просто подумайте погромче, мне этого достаточно». Наверняка, кошка постаралась его убедить в необходимости использования телепатических способностей на таком уровне и что это оправдывает себя, но лёгкая брезгливость и недовольство, промелькнувшие на его физиономии, свидетельствовали, что подобное вмешательство ящеру не по нраву. Он мне почти враг. И нужно с ним договориться любым способом. Дезивар его знает, согласиться он вообще или нет, но, надеюсь, до него дойдёт, что в случае отказа я его убью без сожаления. В моих глазах такое всегда можно прочитать, как в открытой книге. «А ты почему не вслух?» - Долса-Шин справляется сносно. Лишь оставляет следы, эхом отдающиеся на кончике сенсора, - конец фразы, обращение «дитя бездны» и мысль «почему ты живой, а не сдох, как лайвахирская паршивая собака?!» Некомфортно магу без естественных и магических блоков, которым талслу не даёт сомкнуться вокруг сознания, совсем как слюна летучей мыши не даёт свернуться крови в ране жертвы. «По правде говоря, это что-то вроде обета. Если… - кивок в сторону циветта. – Наставник поправится, я заговорю снова. Если же нет, то… неопределённый срок». Эти слова вызывают у Долса-Шина в какой-то мере уважение ко мне, однако оно не сможет зараз перевесить то бесчисленное количество перебранок, что были между нами. «Он умрёт, я знаю, - продолжаю, переведя взгляд на лицо спящего Ансельма, и убираю платком навернувшиеся снова капли крови в уголках его сомкнутых век. – Но у меня есть идея». Долса приподнимается повыше на подушке и обнаруживает листы в моих руках. Даже при неверном желтоватом свете очага он распознаёт в линиях и символах форму заклинания. «И она заключена в той бумаге, что ты держишь?» - что ж, ему нельзя отказать в некоторой проницательности. Он уже понимает, к чему я буду клонить. Три зажжённые лампады я подвешиваю под потолок, на столике рядом с постелью ящера размещаются три толстых свечи. «Хотите взглянуть, что на ней?» - меня невероятно раздражает обращаться к нему на «вы». Он чувствует это. «Полагаю, это вопрос риторический». Два колючих, как дикобразы, кахири, пытаются разговаривать мирно, потому что ссору никому устраивать не хочется, и в воздухе витает почти физически ощутимое напряжение. И я, и он -понимаем, что, с одной стороны, мне из-под него кое-что нужно, а с другой – за неосторожное оскорбление я дам ему по зубам, исходя из права того, кто сейчас крепче стоит на ногах. Это как-то примиряет. Присаживаюсь на краешек кровати и разворачиваю перед ним склеенные между собою листы, скрученные для удобства в свиток. Долса-Шин прищуривается, всматриваясь в идеально круглые спирали, градусы углов, радиусы дуг, состоящих из условных знаков. Он сосредоточенно дочитывает до конца и бросает на меня внимательный взгляд, и, забыв, что голос его пока не слушается, сипит: - Кто это написал? «Вы знаете, что я». Не удерживаюсь от соблазна параллельно послать фразу с противоположным местоимением, которое невежливо применять к старшим монахам. «Ты не мог этого сделать. В монастырской библиотеке нет примеров каскадных заклинаний, тем более… ты не проходил обучения,» - немного рассудительной растерянности. Всё. Вводная часть закончилась. Поехали. Забираю свиток. По ходу тыкаю пальцем в те места, о которых идёт речь. «Заклинание на шесть каскадов, рассчитанное на мага пятой категории и настроенное на одного конкретного кахири. Ансельма. Так вот. Каскады. Первый. Должен отделять Т- и В-лимфоциты, способные продуцировать антитела против инфекции хотакерапа, от остальной моей крови. Чтобы не было ничего лишнего, ни плазмы, ни глобулина, ни фиброгена, ни прочих пряников. Структура фильтра - в основе. Второй. Начиная с некоторого момента, идёт параллельно первому, потому что зараз триста миллионов клеток не передашь… Собственно, это «маска», иллюзия, надеваемая на лимфоциты, чтобы не произошло отторжение у реципиента. В основе структура маркера, который покрывает область, а затем дробиться до нужного размера отдельного помеченного элемента. У меня не было времени проводить лимфоцитотоксический тест, поэтому пришлось обходиться этим. Да и не прошёл бы он, я ведь другого вида, у нас даже хромосом разное количество. Видишь, этот каскад идет до самого конца? Потому что вместе с «маской» он передает маячки смерти – различаешь знак мараны? - на случай, если у нас ничего не получиться. Или, наоборот, получится. Короче, неважно. После выполнения своей функции клетки должны быть уничтожены. Ну и заодно благодаря этому я смогу их чувствовать. Третий считает количество переходящих лимфоцитов. Их не должно быть меньше определённой величины – не подействуют, ни больше – ибо будет хуже. Четвёртый создаёт надрез в венах брата Ансельма, который не должен закрываться, пока работает магия, но и не давать ничему выливаться наружу. Запечатывает раны в конце. Пятый. Трубка-мост. Из моей вены в его, через фильтр трёх первых частей. И, в итоге, шестой. Передвигающий жидкость по этой трубе. Медленно. С интуитивным регулятором скорости. Зациклен, будет продолжаться до тех пор, пока не будет остановлен третьим каскадом, перекрывающим её ток. Далее идут ступенчатые окончания предыдущих. Ясно?» Оторопелый Долса-Шин смотрит на меня, как на помешанного. Мой нетерпеливый вздох: «Мне всё равно, известны ли тебе кое-какие слова или нет. Меня волнует, понял ли ты то, что относится к магии». У него начинают закрадываться подозрения, что создатель заклятья и вправду я. «Ты должен сотворить его надо мной и братом Ансельмом. Прямо сейчас. Сенсор чует, что твой запас шайе в полном порядке. Вполне потянешь. Хоть и не распространяешься об этом, ты один среди нас маг шестой категории, сильнее никого нет. Я имел сомнительное счастье лицезреть племенные татуировки на твоём животе, и мне известно, что они обозначают именно это». Когда я сталкиваюсь с тем, что собеседник знает меньше, чем я, то он автоматически переноситься в разряд «глупее меня». И какая-то бессознательная толика добавляет «младше меня». Наплевать, на сколько лет выглядит. «Ты» - и всё тут. Пока не одёрнут. Такая резкая смена поведения обычно вызывает недоумение, а затем возмущение. Но чаще всего, как ни странно, первое время это остаётся незамеченным. До какого-то момента. Каждый раз удивляюсь. Ящер демонстрирует всплеск разнообразный эмоций: «Чёрт с тобой и с тем, где ты умудрился так тщательно скатать заклинание, но почему ты утверждаешь, что оно для шестого уровня? Оно же слишком сложное! Это, как минимум, семь или даже восемь!» Ох. Оглушил. «Да, ты прав, я выразился не совсем верно. Оно твоего уровня. Рассчитано ровно на запас твоей магии. На полный запас. То есть тебе придётся выложиться полностью, выскрести без остатка. Как думаешь, это стоит жизни одного кахири?» Это его цепляет. Я слишком серьёзен для шутника или безумца, пусть от последнего отличить труднее всего. Долса-Шин мигает вторым полупрозрачным веком, как лесные ящеры любят делать, а что-то вертится, пихается, отвергает, толкается, прикидывает, носиться в его разуме. Он теребит, загибает пальцы туда-сюда, уставившись на тени, которыми играют огоньки нескольких свечей на стене. Он так гнёт свои многострадальные кисти, что я подумываю, не задался ли он целью их оторвать или открутить. Когда он, наконец, ловит мои зрачки своими, я осознаю, что давненько не видел такого умного взгляда. У настоятеля Ригоса разве что. (Задним умом: Великий выдр, его почившее тело дёргалось вместе со всеми!) «Самое странное заклинание, которое я когда-либо видел. Я верю, что ты создал его сам. Больше тут некому. Только вот система…» «Да, она из твоей памяти. Её не было в книгах, мне пришлось. Извини». Он даже не взбесился, лишь стиснул зубы на мгновение, подавляя порыв. Подавляя? Теперь впору изумляться мне. Что такого он рассудил себе за полторы минуты? «Предположим, я даже верю, что оно правильное. С натяжкой…Пусть верю, что сработает, однако, я не вижу в нём смысла. Каким образом оно поможет выздороветь? Лечебные системы совершенно другие». «Если хочешь, позже я прочитаю тебе выше крыши лекций по анатомии, цитологии и иммунитету. Всё, что угодно. Любой вопрос. Но сейчас, поцелуй меня удуг-ул, у меня нет на это ни сил, ни времени! Ты понимаешь, что через восемнадцать часов его не станет? И чем дальше, тем меньше вероятность того, что мой метод сработает. Мерод дала добро. Хуже брату Ансельму уже не будет». «Ты, Деймос, даже не уговариваешь, а ставишь перед фактом». «И тебе лучше согласиться, как бы ты меня ни ненавидел. Ты же представляешь, как я разозлюсь в случае отказа». Опять не сердится. Качает головой: «Нет, я соглашаюсь не потому, что ты ставишь ультиматум. А оттого, что в данный момент ты меньше всего похож на дитя бездны. Твои глаза пылают – тебя ведёт немыслимая боль. Как настоящего кахири. Демонам неподвластны такие чувства…» Да. Да. Но я готов убить себя за то, что большая часть этой боли принадлежит не циветту, а… Великие боги, избавьте меня от этого! Неужели по мне всё так отчётливо видно? Долса-Шин подмечает эти эмоции на моём лице, через талслу - и я беру себя в руки, наложив пару бесполярных, прочных щитов, оставив на поверхности лишь бесстрастную сосредоточенность, приправленную изрядной долей уверенности. «Боль преследует меня, а я и не думаю убегать. От неё не сбежишь. Это призраки. Целые толпы». Зачем я сказал ему? Своему личному почти-врагу? Назавтра знать будут все, кто имеет уши. «Не об этом сейчас. Садись, или как вы там, маги, колдуете обычно». Закрыв ноги одеялом и свесив их вниз, ящер садиться на кровати, повернувшись к нам с циветтом. Я прощупываю пульс наставника – умирающая птичка, нитевидный. Глубже талслу в его разум, глубже. Где та штука, которая регулирует частоту ударов сердца? Вот она. Пульс. Теперь нормальный. Сенсоры не должны забираться туда. Я всего лишь телепат, и это…граница. Беру бритву, прикладываю к запястью левой руки и стараюсь сконцентрироваться, чтобы как-нибудь отделить нужные лимфоциты от ненужных и направить туда. «Пять минут», – предупреждаю мага. Он держит свиток перед собой и тоже избавляет разум от посторонних мыслей. «Надеюсь, это не убьёт меня», – напоследок. «Не убьёт. В каждый каскад включен демпфер. Теку-демпфер». Рука чуть опухла от прилившей крови. Режу повдоль. И тихо: «Давай». *** Заклинание и правда оказывается выверенным и настроенным прямо-таки с нечеловеческой и некахирской точностью. Долса-Шин даже прибавляет шепотом, не рискуя полностью отвлекаться от запущенных систем, хотя процесс уже подходит к концу: - Да… Жаль, что ты не маг. Какой талант пропадает. Я морщусь. Для меня это сожаление -всё равно что для некоторых когтём по стеклу. Беззвучно и незаметно один за другим завершаются каскады, гаснут фильтры, растворяется в воздухе ниточка-трубка, я зажимаю разрезанные вены ладонью. Маячки работают. Ящер держится молодцом, хотя последние его силы уходят на удержание второй части заклинания, намотанной поблёскивающей водорослью на кулак. Той, которая должна уничтожить все мои лимфоциты в чужом теле, когда придёт срок. Это действие не требует от него больших затрат магии. Оно требует только, чтобы он не отключился. Машинально посылаю талслу проверить его состояние, как обычно делал это тогда, когда он болел, и тут же наталкиваюсь на упругий блок мага, покрывающий его разум. Долса-Шин замечает это и вздрагивает от неожиданности, вскидывает на меня возмущенный взгляд: - Что это было только что, а? – хрипит ехидно. «Привычка. Хотел удостовериться, что ты не упадёшь в обморок». В голосе нет никакого раскаяния в содеянном. Мои расширенные в полумраке зрачки действуют на ящера безотказно. Он выругивается неразборчиво, дёрнувшись от испуга, будто его иглой укололи или он увидел чёрта-дезивара. - Лучше удостоверяйся, что с братом. Ты ведь уже можешь понять это? «Нет, нужно подождать, но я слежу». Как хорошо, что приходиться отвлекаться на этого хмыря, это не даёт возможности задумываться о происходящем, изводить себя вопросами: «а что, если не сработает? До какой степени будет больно, если он умрёт? Так же, как когда ломаются рёбра или больнее?» Ансельм погружён в глубокий сон. Я могу видеть всё, что грезиться ему, и какой-то частью себя воспринимаю это, не пропуская в сознание. Не хочу осознавать, что там. Самое сокровенное… Я ведь толком ничего не знаю о нём. Кому он писал письма, есть ли у него друзья в миру, семья, родной дом? Чем он живёт, ведь явно не тем, что так доказывал мне. Как хочется понять его всего - сейчас, целиком. Он кажется равным мне, не смотря ни на какие условности, беззащитным, потерянным другом. У него надежда лишь на меня, он не ведает об этом, потому что ни разу не приходил в сознание с тех пор, как прошли первые четверо суток с момента, как хотакерап свалил его. Он до сих пор думает, что я мёртв. Боги, больше всего на свете, после желания о его жизни, я хочу, чтобы он знал о том, что я выжил. Вопреки тому, что всем бы от этого стало легче. А с другой стороны, кого бы они стали винить во всех неудачах и бедах? Обещаю себе. Одну вещь… Нет, не думать, не ожидать, не предвосхищать, но… Лимфоциты распределены по кровеносной системе, по тканям, и мне пора отгородиться от внешнего мира и переключиться полностью на них. Делаю такие вещи в первый раз, и уверен, что без потерь я оттуда не вернусь. У меня нет никакой специальной подготовки, я понятия не имею о безопасных техниках проникновения. Есть мой мозг и сенсоры, растущие из него. Даже если у меня сгорит половина щупов, я вряд ли отступлюсь. «Я вхожу в транс. На час, три или больше. Пожалуйста, не позволяй никому помешать и не усни сам. Я могу доверять тебе?» - Я довожу до конца то, за что взялся. Мои старания - ради брата Ансельма, потому что за его выздоровлением последуют другие: остальные братья и сестры точно так же имеют право на жизнь. Сойдёт, чтобы избавиться от большинства сомнений. Стоило, наверное, лучше спросить, доверяет ли он мне. Он ответил бы: «нет, но у меня также нет выбора». Читаю про себя старый стих на древнекахирском, давнюю медитативную песнь из двух трёхстиший. В отличие от подавляющего числа кахири, мне известен её перевод. Она закрывает глаза, затыкает уши, лишает чувствительности кожу, вырубает нюх. С какого-то раза она начинает действовать, и я погружаюсь в знакомую глухую темноту. На этот раз со мной мир, воспринимаемый через призму талслу, и я направляю их всех до одного в умирающий организм. В каждый отдел мозга, в мышцу сердца, что обладает определённой самостоятельностью, в спинной мозг, в лимфоузлы, в пучки нервов, куда хватает внимания. Теперь в абсолютной пустоте есть лишь чужое тело и душа. Тело наполнено взвешенной пылью микроскопических, отменно злых клеток. Им не требуется приказывать «фас», они своё дело знают. Маленькие, послушные, органические роботы. Они не атакуют ничего, принадлежащего циветту… вернее, являющегося им. Реагируют исключительно на антигены инфекции, и постепенно уничтожают, подтачивают целые колонии бактерий. И эти колонии везде. Я использовал всё же достаточное количество клеток, чтобы переломить исход сражения. Плохо, что я не могу видеть в точности, что там происходит, и полагаться на косвенные признаки, импульсы и фиктивные ощущения частички себя в другом, усиленные в тысячи раз сенсорами. Например, я не в курсе, что случается с трупом выведенной из строя бактерии, в каком состоянии окружающие ткани - насколько поедены недугом. Что, в конце концов, от них осталось. Транс спасает от тягостного ожидания. Время остановилось, и это отлично, потому что я не имею соблазна подсчитать, сколько осталось. Я молился бы богам, если это помогло бы. Они где-то есть, но я не возьму в толк, почему им так влом подавать руку помощи смертным. Они же живут вечно, какая им разница? Убудет от них, что ли? Талслу начинают подрагивать от слишком сильного сосредоточения. Я их понимаю, деталей фантастически много и они несказанно микроскопические. Температура Ансельма повышена, как и должно быть, я слежу, чтобы не доходила до предела. Наверное, это вредно. То, что я делаю. На месте тех знаний, которые могли бы меня разубедить, - пустота, как в выеденных сотах заброшенного улья. Я не совсем понимаю, как они работают, но догадываюсь, что Т и В надо использовать в паре. Или… не обязательно? Разве Т-клетки не стимулируют В продуцировать антитела? Или тем не обязательно специальное приглашение? Это слишком сложно для меня. Пока. Популяция бактерий снижается практически до нуля, насколько я могу судить. Лимфоциты перестают реагировать и просто циркулируют по организму. Патрулируют. Где-то на периферии сознания я чувствую прикосновение к плечу. Чувствую? Какое такое должно быть прикосновение, чтобы поколебать равновесие транса? Мне не кажется, что моя работа закончилась, но чернота рвётся треугольными неровными пластами, сквозь неё проступает оранжево-серый полосатый плед, темно-бурая лапа Ансельма, его лицо с кое-где засохшей кровью на шерсти, спинка кровати, противоположная стена. Возвращается суета восприятия, всегда такая мерзкая после. В уши врывается крик, меня кто-то трясёт, как осинку, а я лишь моргаю, потому что все щупы до сих пор там, внутри, в лихорадочном, мокром тепле. - …ется! Твою мать! Долса-Шин. Его жилистая рука вцепилась в меня, сжав до порезов в том месте, где были его когти. Когда я поднимаю, наконец, на него взгляд, он как раз перестаёт орать и трясти. Жаль, что я ни слова не услышал. Он раздраженно шипит, выдыхая воздух, понимая, что я ничего не понял, и ему придётся повторить. - Я не смогу дольше поддерживать заклинание, моей магии едва хватит на последний узел мараны и цивару. «Не нужно цивары. Я разорву так». - Не знаю, чем ты собрался разрывать, скажи лучше, всё сработало так, как нужно? «Как предполагалось». - Ты хочешь спросить, почему у меня заканчиваются силы, - утверждение. Голос прорезался, наседает с напором. – За семь с половиной часов, на вскидку – у железного закончатся. Заметь, я ждал до последнего, Лотер и Мерод уже несколько раз успели напичкать меня снадобьями и бульонами. Но я не хочу, чтобы вынужденная цивара-окончание вырвала из меня клок мяса или чего похуже, вот и был вынужден вернуть тебя в реальный мир. «Да. Ты можешь сворачивать каскад». Он не теряет зря ни секунды, я едва успеваю отдёрнуть сенсоры от разрушающихся лимфоцитов. Проведя пальцем по вензелю узора в самом нижнем конце свитка, заставляя его наполнятся шайе, сиять, ящер, скрипнув зубами, додавливает завершающие символы, проговаривая их одними губами. Бумага издаёт слабый электрический треск, и ящер с облегчением роняет её на стол и сам падает на подушку, закутываясь в пуховое одеяло, постанывая от усталости и сосущего ощущения в опустошенных каналах. Чтобы оценить его состояние, не обязательно быть телепатом. Противный Долса-Шин тоже способен на невозможные вещи. Только выкарабкавшись из могилы, держать за хвост заклинание на пределе возможностей настолько долго… Он удивляет меня. Так. Надо вернуться к насущному. Десять часов. Я сделал всё, что мог. Теперь дела за наставником, сможет ли он оправиться и восстановить весь ущерб, нанесённый его организму ненасытным хотакерапом. Все элементарные показатели далеки от нормы. Мои талслу всё ещё с ним, остаётся ждать переломного момента, и я могу отойти ненадолго. Собственное тело ноет, ему хочется сразу всего и немедленно: в туалет, жрать и спать. Первые два я могу обеспечить, а вот спать… Могу позволить «дремать». Потом отосплюсь, на том свете. *** Спустя сорок минут температура принимается падать. Это скверно, весьма скверно. Ансельм напоминает камешек, катящийся с крутой горки, всё быстрее и быстрее, к отвесному обрыву в самом конце. В комнате, словно почуяв что-то, собираются все, но я вежливо выдворяю их, убедив, что их поддержка не понадобиться. Один Долса-Шин по праву болезного по-прежнему лежит тут. Эллис не стало уже давно, два дня назад. Как и Марка. Слушаю дыхание и бьющееся сердце. До меня начинает доходить. Постепенно, исподволь, неотвратимо. Держу его за руку. Холодная. Как сито, всё в мелких дырках от… яда. У него внутри. И слишком болит, так, что я отключаю принимающие рецепторы у него в мозгу. Изолирую практически от всех неприятных ощущений, потому что нейтральных почти не осталось. Есть свидетель моего отчаяния и грусти, он деликатно повернулся к окну с затворенными ставнями. На это не хочется смотреть. Для чего он вообще остался? Однако, на ящерово счастье, я не замечаю его. Мыслей в голове нет. Звук свистящего ветра, снаружи яриться метель, бросаясь колючим снегом. Какая-то полудрёма, поверхностное оцепенение. Когда наступает точка невозврата, я прекращаю ждать. Забираюсь к нему в постель, чуть отодвигая его, кладу голову рядом на одну подушку, чтобы наши лица были напротив друг друга. Близко. И запускаю процесс искусственного пробуждения. Применять его раньше не было никакого смысла, ведь я вынужден использовать достаточно жесткие меры, менять темнейшую химию организма, чтобы он мог прийти в себя. Ненадолго, совсем на чуть-чуть. На пару слов. Невозможно отпустить его так… Впервые за много дней серо-голубые глаза открываются и смотрят на меня. Зрачок резко сужается. От света? От неожиданности? «Ты не спишь, я просто сделал так, чтобы ты не чувствовал боль». Он произносит мысленно, как привык за долгое время общение со мной. «Я мёртв, если встречаю тебя опять?» С трудом беру себя в руки, услышав его, делаю пару медитативных вдохов. Он знает отлично, что загробный мир не таков, но всё же… Секунды утекают, а донести нужно много, и я спрессовываю фразы в ментальные клубки по принципу сгущения, как в сновидениях, и посылаю ему. «Они ошиблись, не знаю уж как. Положили в подвал храма, а через три дня я проснулся и напугал до жути Хортенс. Со мной всё в порядке, но аохиджитов словно косой косит, погибло уже около половины, а выжило шестеро. Мерод попросила, чтобы мои талслу следили за состоянием больных, и это выматывает. Я составил заклинание, сотворённое Долса-Шином, которое уничтожило инфекцию в тебе, но она успела вывести из строя много чего… Прости меня, пожалуйста. Мы провели его сразу же, как только мага отпустил хотакерап. Пусть я не единственный, кто страдает и теряет, но… Аохиджи милосердный…» Весь этот абзац, заключенный в одном слове. Оно раскрылось, как цветок, разом передав весь смысл. Сожаление, безнадёжность, отчаяние, собачья привязанность. Я хотел сейчас умереть, так это было сильно. Он понял и улыбнулся, как мог. «Ты знаешь сам - просить прощения не за что. Разве только за то, что говоришь мне прямо, без обиняков, что я умру. Но ты не можешь иначе, ведь пришлось бы врать, а в такой момент ты врать не способен. Мне не страшно, будь спокоен. Я чувствую, что ты обнимаешь меня, и твои талслу тоже…» Он ускользает, ускользает, как песок между пальцами! Быстрее, надо быстрее! «Слушай, слушай внимательно, Ансельм, надо досказать то, что не смог раньше. Понимаешь, я… я – не кахири. И это не обсуждается». Несмотря на то, что каждая секунда была на счету, я замялся, мысли спутались, как заплетающиеся ноги новорождённого каппи. Циветт продолжает, не давая паузе продлиться: «Интересно, кто же тогда? Жаль, я не узнаю. В твоих глазах что-то такое…роковое.Ты не будешь сидеть на месте, жизнь не даст. Я был бы готов идти за тобой, случись что, а случится обязательно». Внезапно возникает идея, ослепительная, как вспышка молнии, и одновременно какая-то кощунственная. Сердце упрямыми ударами заколотилось где-то в горле. «Я не могу оставить тех, кто… в общем… Тебе нужно повторить за мной одну клятву… хм, договор». «Договор? Сейчас? О чём он?» От волнения у меня задрожали пальцы рук. «Помнишь, я обещал никогда не причинять тебе вреда? Держи это в уме и слушай. Я воспроизведу его целиком». Сосредоточиться. «Тому, кто смотрит в мои глаза, я поверяю себя. Весь мой разум без остатка, какой он есть в духе вёндхо. Моё смертное тело и дух его кйонда рода циветтов, и знак Аохиджи в нём. Мой дух атма, что чувства и магия, и вера. Пусть принадлежит тому, кто сможет их сохранить». В его взгляде – не обычное удивление. Ему становиться не по себе от смысла. Страшно. «Ты пугаешь меня. Части моей души с рождения присвоены кто огню, кто Вахраве, и этого не изменить. Это невозможно», - выдаёт он по инерции и морщится с ухмылкой, вспоминая, что каждый раз, стоит ему промолвить это, я доказываю обратное. «Произнеси. Раз ничего не измениться. Не бойся, мои намерения чисты». «Не обречёшь ли ты меня на вечные муки неупокоенных душ?» «Нет». Богиня, сделай так, чтобы он согласился! Связь уже немного сбоит, в его мыслеречи всё чаще возникают паузы на полсекунды, с задержкой, словно что-то тормозит его. Скоро его снова поглотит коматозная пропасть. Я почти слышу, как клацают её зубы у него над ухом. «Моя смерть неизбежна, так ведь? Терять мне нечего. Но почему ты не хочешь отпускать мою атму в вечный поток, гармонию и поиск? Что ты не договорил? Думаешь, что не стоит портить мне последние минуты? Их так запросто не испортишь». «От твоей жизни – не минуты, а от того времени, пока ты в сознании. Ладно, раз ты желаешь. Твоя атма не соединится с Вахравой в нескончаемом счастье. Потому что у кахири нет загробного мира. Как разрушиться твоё вёндхо, а кйонда обезличиться, так и основа твоей души отправиться в небытие. В черноту, в никуда. Её не станет. Вот почему я прошу». Эту новость он не вполне может воспринять, его мозг отключается, глаза смотрят какое-то мгновение мимо меня, но потом, слава Аохиджи, опять фокусируются. Отзывается: «Не…соображаю, извини. Не могу ни опровергнуть, ни поверить - больная голова… Лучше поведай, что станет с духами после клятвы?» «Элементарно – они не отправятся в небытие, Гайвар побери!» Самая простая формулировка, которую я способен был выдать. Я убеждаю циветта в том, в чём сам не уверен. Точнее, я уверен, что у меня не выйдет ничего. Телепаты так не умеют, какими бы странными и вездесущими не были их щупы. Рискую, как недоумок. Зачем? Я знаю, это ничего не даст, и рано или поздно я буду вынужден отпустить духов на волю. Но, вероятнее всего, мне их и не поймать. Это не полёвки, которые руками схватил и порядок. У меня нет таких рук, только дурацкий договор, я его не придумал, а где-то взял. Где? Вряд ли это служит гарантией его достоверности. Откуда-то у Ансельма берутся силы, и он пожимает под одеялом моё предплечье: «Какая интересная игра…непонятная. Ты с такой надеждой смотришь на меня, что я не могу отказать. Пусть будет, как ты хочешь». Он произносит слова договора, а я принимаю их. Прислушиваюсь к внутренним ощущениям: изменилось ли что-нибудь? Вроде нет. «Засыпай. Засыпай спокойно», - говорю ему, высвобождая удерживающие на плаву талслу. «Прощай, Дей, дитя бездны». Всё. Нет сигнала. Вылезаю из кровати, поправляю подушки, покрытые пятами крови, будто ржавчиной, и сбитые покрывала. Хорошо, что он не понял ничего про пустоту. Меня как-то подкашивает, и я обессилено падаю у полупогасших углей камина. Я наобещал того, чего выполнить не смогу. Понимаю это лишь сейчас. Надломилось небо, рухнуло на плечи, Прожитыми днями истекала вечность, Иссякали силы, остывало сердце, Предрассветный холод не давал согреться. Чудес не бывает. Жёлтый глаз Долса-Шина проскальзывает по моей поникшей фигуре и сразу отворачивается. Делает вид, что спит. Последние часы я сижу неподвижно, глядя в одну точку где-то на полу. Никого не чувствую, ничего не слышу. Пару раз хлопает дверь. Мельтешение на периферии зрения. Вновь тишина. Для меня она – тихий вдох и такой же тихий выдох. Пока внезапно следующего вдоха не настало. Уши заложило звоном. Вот это настоящая, подлинная тишина. Словно со стороны наблюдаю, как поднимаюсь на ноги, опираясь о стену. Кладу ладонь на лоб наставника. Глажу. Прощаюсь. Режу когтём выбритую кожу вокруг татуировки, смачиваю в обильно выступившей крови указательный палец. Чего жалеть её? Строчки печати ложатся на язык одна за другой – неслышным шёпотом, доступным одному Великому выдру. Касаюсь пальцем оснований его ушей, переносицы, опущенных век, белого меха на подбородке, и таинство печати накрывает Ансельма Роукса из рода Снежная-равнина кровавой пелеринкой, прочной, как вера кахири, оболочкой Аохиджи. Красные нарциссы гнили в изголовье. Истекала вечность... истекала кровью... Вдребезги по нотам разбивались песни, Значит, безвозвратно, значит, не воскреснет. Подхожу к окну, чуть ли не отрываю с корнем неподатливую щеколду, с грохотом раскрываю ставни, так, что на пол летят выбитые осколки штукатурки и известки. Солнечный ослепительный меч прорезает середину кобальтовых низких туч, клубящихся ядовитыми фиолетовыми парами. Из края горизонта до середины неба – голубая, от сияющего света кажущаяся раскалено-белой – ровная дорога, рассветная борозда, дышащая свежестью и чистым воздухом. Сквозь щели задувает совсем другой, сладкий на вкус ветер. Закончилось. Всё закончилось. Хотакерапа больше нет, лучи кромсают остатки его дряблого тела на куски, спешно уползающие на восток, чтобы рассеяться над просторами океана. Я не верю своим глазам. Шокированный, я смотрю, как заискрился снег, его белизна не напоминает больше погребальный саван, а наоборот, радужное, волшебное полотно, платье невинной, веселой девушки. Небесная полоса отражается в белых полях. Госпожа, какая жестокая ирония… Такой дикий контраст с тем, что у меня на душе. Слёзы душат, щиплет в носу, и я бы рад расплакаться, как ребёнок, но точно кто-то вставил в каналы пробку – ни одна слезинка не находит себе выхода, и я не могу дышать. Быстрее распахнуть створки рамы, заклеенные дырявыми заклинаниями послушников на зиму. Холодный, резкий поток воздуха наполняет душную комнату с запахом болезни и смерти, серебрит отдельными прилетевшими снежинками шерсть, отпускает в полёт исписанные, почерневшие от магии листы, лежащие на столе. И в морозное, светлое, полное надежды зимнее утро -отчаянный и злой выкрик, громкий, долетевший до леса, спугнувший стаю мелких птиц, обращенный никому и в никуда: - Суки!!! И абсолютно бессмысленный. Чья-то рука осторожно касается лопатки, проверяя на удачу, не кинусь ли я, не расцарапаю ли сразу морду. Нет. Не кинусь. Удостоверившись, аккуратно обнимает и прижимает к себе, моей лохматой головой к своей безволосой груди. Опускает подбородок мне на макушку, заставляет расслабиться, почувствовать себя обычным маленьким щенком кахири, несчастным щенком, а не… Чертов Долса-Шин, я не просил об этом! Мне бы рассмеяться, будто в лихорадке. Просыпайся, солнце! Жги нас без остатка. Надломилось небо, рухнуло на плечи. Выцветала память... Становилось легче...