Ведь нет защитников тебе

«Ты идёшь на огонь, но шутки плохи с этой свечой - В пожар бессилен антипирен. Ты сделал ступенью к небу обугленное плечо. Скажи, чего ты хочешь взамен?» Олег Медведев

*** Трапезная кажется пустынной и притихшей. Всё опустело. Убиралось лишнее постельное бельё, свечи, монастырская одежда, бритвы, и прочее. То, что больше не понадобится. Им. В монастыре Кровостока теперь двадцать три монаха, из которых пятнадцать – послушники, и сорок мертвецов. Письма. Оставленные на тумбочках и столах, подписанные. Отправятся со следующим почтовым. Родне, знакомым, друзьям, завещания. Грустили впавшие в спячку закрытые комнаты. Из тех, с кем я могу общаться, остались Пиканерис и Рин. Могу, но не хочу. Возможно, настанет время, когда захочется. Настоятель Ригос. Ему слишком много надо было сделать и передать перед тем, как уйти. Чего стоил целый перечень тех, кого он назначал после себя. Он не знал, кто погибнет, и включил всех, по степени убывания приоритета. Его читали вслух, и первых восьми не оказалось в живых. Девятой была Мерод. Для меня есть лишь один пухлый конверт – от нашего любимого старика. Ансельм ничего не оставил мне, потому что пока он ещё был в состоянии писать, я для него уже был мёртв. Для меня этот факт – дополнительная маленькая смерть, жгучая и болезненная, приправленная солью упущенного. Я на самом деле не хотел вскрывать это одинокое письмо. Мне казалось святотатством разломить восковые капли, скрепляющие бумагу с кратким посланием: «Деймосу». У меня нет ни фамилии, ни прозвища, ни титула, ни четкой принадлежности к местности, племени, городу. Он даже не добавил «из рода гиен». Потому что это было бы неправдой, он об этом знал – и дал это мне понять таким хитроумным способом. Чтобы никто другой не понял, счёл за ошибку или неточность, да и вообще, признаться, не обратил бы внимания. Я держался до последнего, но наша железная кошка заставила меня его открыть, потому что в письме старика Ригоса содержались, вероятнее всего, указания на мой счёт. Кахири платят взнос, чтобы поступить на обучение к аохиджитам, а я не платил. У меня за душой ни единой монеты. Что уж говорить о разовом взносе в пятьдесят дхали, что целиком равняется двадцати пяти тысячам седи. Средний заработок рабочего в городе колеблется от 4 до 9 дхали в месяц, а уж крестьянина… Действительно, собирают сумму в течение нескольких лет и всей деревней, чтобы своего монаха заиметь, который всегда под рукой, если что. Но разве волнует меня моя судьба? Я гляжу на себя точно со стороны, как предки наблюдают за своими потомками. Я – не я. Вот черное нечёсаное существо дочитывает письмо настоятеля без всяких видимых эмоций на лице, передаёт его Мерод, что ждала – секунд тридцать - сидя на подушечке на деликатном расстоянии, со словами: «Это касается вас». Кошка протягивает серую мягкую лапу: - Потому-то я и здесь. Далеко она видит хорошо, а вблизи всё расплывается. Держит листы на вытянутых руках и читает. Существо смотрит в окно на волнистые барханы белого холодного сахара, изредка по верхушке какого-нибудь холмика, скрывающего под собой богиня знает что, проползёт позёмка, как пушистая змея. Где-то на середине Мерод вскидывает брови с длинными вибриссами и оставляет их там до конца прочтения. - Да… - выдыхает она. – Он был самым милосердным кахири из всех, кого я знаю, пусть это и должно быть неотъемлемым свойством монаха. Тебе невероятно повезло. Он перевёл эту сумму в канцелярию Епархии за тебя, по крайней мере, половину. Я, может, и порадовался бы, но не в таком состоянии, как сейчас. Не могу допустить, чтобы это подкосило меня, заворачиваюсь в панцирь, во внешний моллюсковый скелет, кольцами удава сжимающий поступки, разговоры. Частично мысли. Медитация помогает лучше, но она не очищает, а лишь спихивает на переваривание в бессознательную сферу. Ещё лучше – кенлилла, однако я не притрагиваюсь к ней. - И он требует, чтобы ты разговаривал, как нормальные кахири. Используй канну, но не постоянно, это вредно. «Обычные. Он сказал: «обычные кахири», – уточняю я. - Я – настоятельница, и отменяю обет в качестве духовного лица более высокого сана. В мозгу схватываются не на жизнь, а на смерть, гордость и разумность. Кусаю кончик когтя. Я тот ещё упрямец, мои птичьи права часто лишают меня выбора. Когда зависишь от чего-то или кого-то, с этим приходится считаться. - Знаешь, во многих родах кахири есть обычай прокалывать ухо и носить серьгу, как символ траура по погибшим родственникам. Тебе подойдёт такая замена? Незаметно щипаю себя за плечо до отрезвляющей боли, чтобы перестать вести себя, как неблагодарная свинья. Иногда нужно давать себя провести. Отвечаю: - Да. Он действительно почти что родственник. Никаких «был». - Когда ты станешь аохиджитом, мы должны подать извещение об этом в епархию Аохиджи и ординариат. Им потребуется твоё имя в полном соответствии с традициями, то есть целиком. Конечно, учитывая невозможность определить твою принадлежность к какому-то роду гиен и местности, ему пришлось предположить то, что наиболее вероятно. - Пусть будет так, как он предложил, у меня нет предпочтений. - Хорошо. Деймос Налла-пама, рода Кочующих-скоро, вида пятнистых гиен из степей Сенаара. Этот род разрозненный, разбросанный по всей правой, приближенной к океану, хуже заселённой части Восточного нома. Проверить никак невозможно, был я там или нет. Но откуда ещё взяться гиене в открытом море, как если не упасть с корабля контрабандистов? Только отстать от своих мирных путешествующих родичей и потеряться. Налла-пама – дословно «чёрная змея». Почему бы и нет? Гиены с вороным мехом рождаются редко. Фамилия – наполовину прозвище. Было бы глупо использовать «дитя бездны». И так назовут. Я не сомневаюсь. - Также, я думаю, ты не будешь возражать отправке в хамру после принятия сана. Его надо ещё получить, поэтому у тебя должен быть новый наставник. Брат Долса-Шин попросил назначить его, хотя никогда не видела, чтобы он проявлял к тебе симпатию. - Скорее наоборот. Не собирается ли он мне так мстить? - Не смей так дурно отзываться о своих братьях по ордену, - одёргивает она тут же. – Вероятно, он решил, что был несправедлив к тебе, так отнесись к нему с пониманием и сам веди себя, как полагается. Достойно… Какое знакомое пожелание… Жаль, у меня никогда не хватает силы воли его выполнять. - Пожалуйста, выберете кого-нибудь другого, – я произношу это больше по привычке, по инерции. На самом деле мне всё равно. У меня не осталось чувств, чтобы реагировать на его вечные подколы и ехидства, если они будут. Пофиг. До фонаря. Пусть делает, что хочет. - Вам обоим это пойдёт на пользу. Тем более, у него были весьма весомые аргументы. Что за извращенная логика? Боюсь, желтоглазому понадобиться всё его терпение. Или не понадобиться. Весь мой былой пыл сковало надёжной коркой льда. *** Палка просвистывает над головой, обжигая кончик уха, пытаюсь вдарить в незащищенное бедро, но чужой посох обратным движением успевает поставить блок. Звонкий стук. Этот скотина быстрее Ансельма. Наверное, потому, что моложе и у него тоньше кость. Врут, что ящеры медлительнее на морозе. Безбожно врут. Отскакивает, что твой кузнечик, даже цвет идентичен. Нападает снова. Что-то хитрое возникает у него на физиономии, тут же исчезает. Он явно вознамерился провести какую-то замысловатую связку, где за моей защитой последует его неожиданный выпад или удар. Но делать нечего, приходится отражать, как могу. Со всей силы прилетает по касательной по щиколотке, выставленной неосторожно вперёд. Я взвываю, схватившись за ушибленное место, потому что брат ящер не церемонится и силы не соизмеряет. В частности, со мной. К прошлым своим ученикам он снисходительнее, и палкой им достаётся не так часто, - он останавливает её, не донося до тела. Я бы, может, имел возможность остановить бой, будь моим противником кто-нибудь другой или будь я, как раньше. Боль в ноге вспыхивает, окатывает кипятком, мир сужается в трубу, дезориентировав на секунду. Усилием воли заставляю вести его, как положено миру. Ящер наносит следующий удар, воспользовавшись замешательством. Никого он жалеть не собирается. Посох летит откуда-то сбоку. Я разворачиваю свой, инстинктивно сучат талслу, стараясь оттолкнуть несущийся предмет, но проходят сквозь, как пальцы привидения. Внезапно вспоминаю про ментальный щит. Удержит ли он материальный объект? На это уже нет времени. Изгибаюсь, как чёртов прут, выставляя вперёд оружие. Посохи встречаются с сухим «тог». Отскакивает. На всякий случай. Спрашивает: - Больно ударил? Нотка сожаления? Капелька сочувствия? Не думал, что услышу от него. Какой-то он странный стал. Наверняка, то же самое про меня говорят. Хотя, что раньше от всех подальше держался, что сейчас. - Немного. Зачем мне отвечать вообще? Он сам знает, насколько сильно махал своей клюкой. День я хромать буду точно. - Держи дистанцию между собой и противником. Ты бы мог сделать прыжок назад, и муржым бы я тебя достал. - Я больше привык к рукопашному бою, там дистанция меньше. - Мне известно, что с посохом ты дружбы не водишь, но это тоже надо уметь. Ты крестьян когтями что ли устрашать будешь, если они решат не платить или разбесятся? Оружие – это всё равно что прямо сказать: «я брезгую дотрагиваться до вас». Они сразу вспомнят, что ты выше их по положению, и чаще всего это помогает избежать ненужных столкновений, - он выходит из боевой стойки и расслабляется, опираясь на посох и переходя на наставительный лад. - А вот будут стоять они толпой с лопатами и серпами, поглядят на твои руки, которые внешне мало чем отличаются от их, да посмеются. И неважно, что после будут с кровавыми носами лежать - кровь-то прольётся, а это нехорошо. - Вы видите, что я стараюсь, брат Долса-Шин, - я сама рассудительность, сверлю его взглядом. Надеюсь, его это бесит. – Но очевидно, что в моём случае заставит их призадуматься явно не деревяшка. Я же телепат. Это – моё главное средство, и первое, что я буду использовать. - Нельзя смотреть в глаза сразу десяти кахири, - возражает он. - Мне и не надо. Спроси хотя бы брата Лотера, - отрезаю я. Тот ёжится: - Давай продолжим, я мёрзну, - конечно, мёрзнет он! - Рукопашный я знаю хуже, тебе стоит обратиться к старшей сестре Милли, когда она окрепнет. Полагаю, она не откажет. Что? В обители не принято обучаться у двух монахов одновременно. Кого выбрал, тот тебя и ведёт до конца. Удивительно, что педантичный ящер решил пренебречь данным фактом. Вероятно, это из-за того, что мне придётся поступать в хамру, и требуется приложить все усилия, чтобы ученик монастыря Кровостока не ударил в грязь лицом, потому что будет единственным в этом или следующем году. Ибо по причине гибельной эмидемии больше учеников направить обитель не может. Пиканериса в хамру не возьмут, но он вовсе не завидует мне, ему туда просто не надо. Долса-Шин укрощает свой язык и ушлый нрав, силясь меня не обидеть и не задеть. Похвальное проявление смирения. Только и дураку понятно, что всё это неспроста. Ловкая бестия. *** Иногда самые, казалось бы, бессмысленные события и собственные действия оправдывают себя. Но иногда – лучше бы не оправдывали. - Деймос, ты же способен видеть магические нити? Скашиваю на ящера глаз, мрачно отзываюсь: - Да. Я пишу, он отвлекает меня. Это заметки по лингвистике и этимологии Вахравских диалектов. Племенные наречия должны быть разительно непохожи, но на практике выходит не так – большинство письменных символов практически идентично, хоть и изменено. Они все произошли от одного, общевахравского, древнего его варианта. Трудно поверить - стало быть, изначально кахири были одним народом, а затем уже произошло разделение. Я могу предположить вот что: ещё на заре времён первобытные племена пережили длительный процесс объединения, возможно – вынужденного, что продолжался не менее четырёх-пяти тысяч лет, если не больше. Унификация и стирание культурных различий пришлись на времена расцвета цивилизации, а потом под воздействием неизвестного фактора цивилизация закатилась и вновь распалась на разрозненные виды, часто стоящие обособленно. Сейчас у кахири есть язык, на котором ведутся переговоры и примерно две трети кахири умеет на нём изъясняться, а также есть родные, основные языки, на которых разговаривают племена между собой. Официальная история кахири охватывает лишь последние семьсот-восемьсот лет, от более давних времен, затрагивающих два тысячелетия, сохранилось мало свидетельств, а также предания и некоторые легенды, возможно, перевранные на сто раз. Что весьма огорчительно. Но меня интригуют тайны. - Значит, ты должен уметь колдовать. - Нет, не должен. Я размышляю, давада укуси, над загадочным рождением, гибелью империй и культур, а он пристаёт со своими дурацкими вопросами. - Почему? Откладываю перо. Разворачиваюсь – он сидит рядом, подперев подбородок кулаком. Мой ледяной взгляд немного охлаждает его любопытство. Он не может не понимать, что меня раздражают его вопросы, и прикусывает язык. Предвижу, что ненадолго. - Потому. В моих зрачках отражается много того, чего не видишь… - крохотная пауза, якобы случайная оговорка. - …вы. Долса-Шин притворяется, что не обратил внимания. Даёт написать пару строк, и снова: - Знаешь, вот в чем проблема. Заклинание в форме лигатуры - каллиграфической форме - не начертит кахири, не имеющий таланта волшбы: нужно чувствовать с помощью отточенной атма, куда в следующий момент повернуть перо, как это повлияет на результат и окраску, объём, степень наполнения и задержки... В тебе достаточно ума, чтобы понимать: обычная атма таких возможностей не предоставляет, и элементарного знания правил недостаточно. Правила у нас - маяки в густом тумане, а не выложенная булыжниками обкатанная дорога. То, что вытворяешь ты… Следователь нашёлся, Лайелли его надсади. Я с замешательством чувствую в его голосе… восхищение? - К чему ты клонишь? – это он тоже проигнорирует? Обожаю нарушать субординацию. И, наконец, это выводит ящера из себя, и он плюёт на свои старания: - Не фамильярничай! Сохраняй хоть видимость уважения к старшим! Нужно обладать изрядной долей мужества, чтобы произнести такое в лицо пасынку бездны. Долса-Шин смотрит мимо. Во мне зарождается азарт, незаметная предвкушающая улыбка, не предвещающая ничего хорошего. Ящер замечает её, интерпретирует правильно и делает тактическое отступление на два шага назад. - Ну, скажи ещё чего-нибудь, малютка Шин,- подначиваю я его. Руки чешутся неимоверно. Библиотеке несдобровать, всё же на пол полетит. - Что?! – он даже думает, что ослышался. Я не скуплюсь на выражения, в его случае – литературные. У него в голове не умещается, как можно при такой разнице в возрасте настолько её не принимать во внимание. - Да когда ж ты хамить отучишься, голодранец! – произносит ящер и с запозданием видит, что я улыбаюсь уже открыто. Встаю на ноги. Долса-Шин бросает быстрый взгляд на недоступную для него дверь позади меня и принимает боевую стойку. Пальцы левой руки едва подёргиваются, на них наплетается практически невидимая голубая паутина. Занятно. У меня боевая стойка как таковая отсутствует. Точнее, сложно определить, что я уже в ней стою и готов к бою. Голова чуть опущена, плечи расслаблены, на считанные миллиметры подаются вперёд. Дыхание. Всё дело в дыхании – оно другое. И адреналин, запечатанный от чутких носов под скорлупками ментального щита. Без предупреждения – атака, прыжок, игра без правил. По шкуре статическим электричеством прокатывается «замыкатель» из отряда обездвиживающих и путающих заклинаний, рассыпается окончательно об угол стеллажа. Через минуту ожесточённой борьбы, выразившейся в возне на полу, я любимым приёмом заламываю ему лапы за спину, и сажусь верхом. Изворотливый, но его мышцы оказываются слабее, тем более мои ладони не скользят по его коже, не то, что по меху. С постепенно отступающим негодованием Долса пыхтит в пол. Кажется, у меня вошло в привычку заваливать наставников. - Ансельм меня неплохо всё же натаскал, правда? – вещаю весело сверху. - Отпусти меня, в конце-то концов, - бормочет он. - Нажалуешься? Отпущу, если пообещаешь не болтать. - Не буду. Не знаю, чтоб я делал, откажись он. Всё равно пришлось бы слезть. Разжимаю стискивающие его пальцы, и ящер из придавленного положение перетекает в сидячее, напротив меня на безопасном расстоянии, посматривает укрощено, но с видом уязвлённой гордости. Неприятно проигрывать сопляку. Правда, Шин ненамного меня больше, на каких-нибудь шестнадцать лситов. Проговаривает, потирая оставленные мною следы в виде будущих синяков, не видных на зелёной коже, но болючих: - Теперь мне ясно, почему ты такой самоуверенный и нахальный тип. - Я рад за тебя. - Тщеславие, основанное на физической силе, не доведёт до добра. - А основанное на другом – доведёт? Тем более, это является высокомерием или гордыней, но никак не тщеславием. Ты смотришь на всех свысока, так что тебе на пользу почувствовать себя побеждённым. Я, в отличие от тебя, такое испытываю частенько. Ты цеплялся ко мне раньше, как к слабейшему. Думаешь, это достойно? Это ли не злонравие? Молчит, хочет сказать, что и я не лыком шит - грубил, как мог, и кипятился, что твой чайник на огне. Ничего, собственно, не изменилось и сейчас. Но Шин видит, что я-то про себя и так всё знаю, и произносит нейтральное: - Оба хороши. - А ещё монахи, верно? Ящер трёт лоб, намереваясь объяснить, наконец, что ему от меня нужно, но колеблется. - Говори уже. Я слушаю, - не гляжу на него, чтоб ему было легче. - Я взял на себя смелость получить у сестры Мерод разрешение использовать твои способности к начертанию заклинаний. Сейчас многие из них, расположенные в зданиях обители, износились, и подновлять их требует больших затрат и усилий, потому что они не вполне рациональны. Послушники вот стряпают такие дырявые заклятия, что диву даёшься. С этим, конечно, приходится жить и мириться. Помнишь ту твою каскадную лигатуру, что должна была спасти от смерти?… Она ведь подействовала на других, и некоторых спасла. «Она и на него подействовала». Он закашливается, однако продолжает. - Ты же начертишь ещё, для последующих времен? Жаль, никакой «пересмешник» не копирует заклинания. На свитки я наложу серию аккумуляторных подновляемых печатей, сохраняющих их от старения. - Я могу понизить до пятого и четвертого уровня не всю вековую шебутню, что в обители. То, что мне по зубам, я сделаю. - Сложная и кропотливая работа, мне ли не знать, и я уговорил настоятельницу, что она потребует оплаты. Которая, конечно, не будет выдаваться прямо в руки, а будет некой краткосрочной стипендией на время обучения в хамру. Ожидаемой от меня радости он не видит. Лицо у меня такое же сумрачное, как и до. - Занятно, но не думаю, что на это кто-то согласится. Денег не будет, не обманывай меня. Это скорее выглядит как оплата того факта, что меня сюда вообще приняли. Почему бы не использовать на полную катушку, да? – пауза. Нет реакции. - Ведь это не всё, что ты хотел сказать? Обычная новость, из-за неё бы ты не смущался. И не ходил бы по пятам. Сглатывает, будто лягушку, но не удивлён. Добавляю: - Хочешь что-то скрыть от телепата – скрывай получше. Слоях в пяти своих… как их… - «Покровах». - Вот-вот. - Что ж, тогда ты чувствуешь, что мне неловко просить о таком. Почувствовать себя глупцом, когда уже справедливо считаешь, что познал эту жизнь… Как-то не очень у него формулируется, и он больше пространно жестикулирует, чем говорит. - Не бойся. Не тяни, я не кусаюсь, и злиться не намерен. - Мне нужно, чтобы ты научил меня так же точно регулировать нити, петли и узлы заклинаний, - выдаёт он на одном дыхании. Желтые глаза с узкими зрачками, яшмовый срез. Неплохой цвет. Он не шутит. Великий Аохиджи, он действительно этого хочет. - Всё-таки я как-то иррационально тебя ненавижу, считая, что ты виновен в том, что не очнулся раньше хотя бы на сутки. Этого я тебе никогда не прощу, но не значит, что буду мстить. Ведь, с другой стороны, с разумной, ты не можешь быть виноват в событиях, лишь косвенно от тебя зависящих. Не гляди на меня так, я кривить душой и смягчать слова не привык. И не привык отвечать отказом на такие просьбы. Я научу тебя, но потом не ной. Проклятый ящер, теперь он выглядит слишком счастливым! Что его сподобило на старости лет, чёрт побери? - Я не старый… - обиженно бурчит Долса. – Мне тридцать один. Поворчи мне тут. Мне всё равно, сколько тебе. *** Бессонные ночи. С часу до трёх я выключаюсь буквально аварийно, как механизм, которому в шестерёнку попал камень и мгновенно застопорил всё движение. Как на кнопку нажали. В том же аварийном режиме организм регенерирует, перераспределяет энергию и информацию, проделываю необходимый, но недостаточный объём работы. Ровно столько, чтоб я не подох. Просто не могу расслабиться. Все ночные звуки, пульсация подземных рек, падающий снег, треск дров в очаге – взвинчивает в режим непрерывного ожидания. Две недели назад почтовый кречет, первый за эту зиму, принёс известия о племени Карес, объединившим около сорока родов гелад с плоскогорных степей Западного нома, граничащих с нашим. Они, пышногривые, с безволосыми пятнами на груди, начали набег на юго-восточные провинции. Никогда не любили работать, зато любили отбирать. Любой кахири с младенчества знает, что войны зимой не бывает, это чистое безумие, это же проклятый сезон, раздолье слуг Гайвара. Поэтому одному из трёх правителей номаскусу Танкреду Совещателю, сородичу святого Коума, так трудно собрать рассеянные, расквартированные отряды воедино и дать отпор. Пока он собирается, гелады вычищают сёла и фермы, грабят мелкие города, стремительные, как смерчи. Они не хищники, но клыки у них – острые. Это происходит очень далеко от нас, не стоит ожидать нападения. Да и что им здесь делать? Монастыри не штурмуют, а монахи не участвуют в войнах, если они не монки, не лоа-таши, и лишь смиренно исправляют причинённый ущерб и разгребают последствия. Но словно какой-то назойливый сверчок скребётся, выводит трели, не даёт уснуть. Ведь я знаю, в той стороне… Я слоняюсь по остывшей комнате, как неприкаянный, уже около часа после пробуждения. Глухая, беззвучная, ослепшая ночь. Нет желания зажигать свечу, делать хоть что-нибудь. Всё это будет днём. Я наедине со своими мыслями, только они не наедине со мной. Выдворены в бессознательное, гудят, как турбина, смысл их не доходит до меня, скрытой прочной, непобедимой цензурой, вооруженной до зубов. Слышно прорывающиеся, словно через стенку, голоса, говорящие чудовищные и непонятные вещи. Спорят между собой – и это самое ужасное, каждое резкое слово, далекое, непонятное, – морская пена! - всё равно что тупой деревянный кол, вколачиваемый мне в грудь. Призраки. Оглохшие, прикрытые рогожей синих сугробов, поля за тарочьей плёнкой окна. Рассвет нескоро. Вдруг, сквозь шепот голосов, до кончиков чувствительных талслу – чей-то ужас. Бег. Тяжелый снег под ногами, рычание позади, обжигающее пятки. Кошмар погони, загнанного зверя. Ветер поменял направление, и ощущение пропало. Ментальные волны имеют что-то общее с запахами, могут долетать издалека, как сейчас. Со стороны окоченевших болот. Показалось? Опять грезиться? Талслу, словно обладали собственным сознанием, навострились, высунувшись за пределы обители, по предположительному направлению… И тут – звук. Кто-то идёт и что-то грядёт. Боль. Живое и мёртвое. Большое мёртвое. Неосторожно глотнул прилетевшего эха, не рассчитав, и задохнулся от рези в лёгких и горле, от морозного, выстужающего рот воздуха. Вылетел из кельи, скатился по ступеням, отпер главные ворота, из-за них и забора не видно дороги, вышел наружу. Мороз не меньше двадцати пяти градусов ниже температуры замерзания воды. На хер теплая накидка, свитера, шарфы? Железное, калёное колечко холодит ухо. Без сомнения. Там, во мраке ночи беспощадных гайварисков, без спасительных тарок, кто-то есть. В такой дали от поселений? Почему здесь? Почему ночью? Самоубийцы, глупцы. Кахири, которым до чёртиков нужна помощь. Чиркают дежурные «спички», смолянистым пламенем загораются факелы, втыкаю их по бокам от ворот. Идите на свет, дети мои. Что же такое бежит за вами? Напрягаю зрение до предела, и в какой-то момент различаю две крохотные подпрыгивающие точки, несущиеся, выбиваясь из сил, по проваливающемуся полотну поля, и тёмная громада, надвигающаяся следом. Именно громада. Как она до сих пор не смяла, не сожрала беглецов? Продолговатые клешни смыкаются у них над головами, но не могут ухватить. Двое кахири, одежда и движение мешают разглядеть, какие именно. Мне не до этого. Зато ту гору мяса, ливера, костей и хитина я узнаю. Махута. Его ни с чем не перепутаешь. Рассказы о его облике передаются из уст в уста. Четыре толстых ноги с широкими копытами, увенчанная десятком мощных рогов голова, многие из которых растут даже из загривка. Две пары рук-клешней торчат из боков. Ростом с одноэтажный дом. Казалось бы, уж точно опаснее гайвариска. Единственное, почему их бояться меньше – это то, что они встречаются крайне редко. Махуты – герои легенд и сказок. Появляются раз в десятилетие в вымерших деревнях. Вопреки разумному стечению обстоятельств, один из них сейчас мчится прямо на меня. Кахири осталось совсем немного до желанного жилья, защиты, и я различаю их лица. Вахрава Милосердная… Я не смог узнать ментальный рисунок, демонические же глаза не ошибаются. Морис и Нельг. Только старше. Махута немного замедляется перед препятствием в виде каменного высокого забора и окончательно тормозит в полутора прыжках. Гиенам изменяют силы, или же они думают, что уже находятся в безопасности, и, не дотянув полшага до ночной защитной линии монастыря, растягиваются у моих ног. По-моему, эта защита не работает на махут. Всё равно, не отрывая максимально агрессивных и злых глаз от поблескивающих коричневых буркал монстра, хватаю одновременно обоих, задыхающихся от бешеной гонки, и закидываю за ворота. Я – сумасшедший. Как иначе находить оправдания своим поступкам? Издаю такой громкий свист, что чуть не глохну сам. Сенсоры трясут невыспавшиеся сознания монахов, вытрясают в реальность. Жаль, я спохватился поздно. Пока они поймут, что происходит, тварь сто раз успеет добежать до меня. Может быть, я хочу, чтобы она добежала. Убеждаю себя, что это не станет моим бзиком, искуплением вины, бросаться на помощь всем и каждому, считать это своей прямой обязанностью, расплатой неизвестно за что. У меня и так достаточно причуд. Вспомнить хотя бы Перрота, что богохульствует и материться на чем свет стоит у себя в чилучнике – я не учил его специально, он сам. Ругающийся монастырский чилук – это черт знает что, издевательство какое-то, дети ещё научатся. Вот он и не разъезжает более на моём плече. Избавляюсь от ненужных мыслей, ничего не должно отвлекать. В таких ситуациях думать вредно. Не должно остаться ничего, кроме рефлексов. Чудовище озадачено внезапно возникшим перед ним строением, посреди привычных лесов и равнин. Кто-то стоит и смотрит на него. Снизу. Маленький такой и злой. Лишняя добыча, дополнительная, сладкая. И жестокая, глупый зверь, жестокая! Хило коптят факелы. Махута решается и сдвигается неторопливо с места, сокращая расстояние. Ему ли бояться чего-нибудь? Двое уже не встанут, а третий и не думает спасаться. Однонаправленный щит омикрон – устрашение, не всегда лишённое основания. Убирайся, тупая нечистая тварь. В плотные, сочные биотоки с хрустом вскрываемой ауры вгрызаются талслу. На одну сотую секунды, не играющую роли, я мешкаю, задумываюсь – впервые в жизни я должен уничтожать. Действительно использовать боевые сенсоры. По назначению, в полную силу и никаких ограничений. Что получается, тогда… я могу вытащить когти и на руках, и на ногах? Превратить его мозги и нервные клетки по всему телу в жирную, бесполезную кашу, исходящую страданиями? Моторные центры – в молекулярную солянку? Координацию, восприятие – туда же? Жаль, это не проделаешь мгновенно. И не с каждым. Но я работаю над этим. Ноги махуты подкашиваются почти сразу, он валится в пяти шагах от меня. Издаёт разъяренный и полный муки рёв, пытается встать, лапы его слушаются плохо, но всё-таки держат. Такое тяжеловесное создание, инерция замедляет его движения, способные размозжить меня одним ударом. Он насадил бы меня на рога, отсоединил бы голову от шеи, махнув хитиновым крабьим лезвием, не отпрыгни я вовремя и не зная я наперёд, что он собирается делать – сенсоры не упустят ничего, ни малейшего намерения, химического импульса, промелькнувшего в нейронах. Теперь его мозг – пирог, битком набитый начинкой из ментальных щупалец, юркими червями-паразитами. Он практически не оказывает сопротивления. Остальные талслу мониторят окружающее пространство лопастями призрачной мельницы – мало ли что он задумает в обход центрального мозга? Я способен создавать ощутимые помехи движению махуты, но перехватить контроль над телом не могу, оно чересчур большое. Поэтому я методично разрушаю его нервную систему, как вирусный ген. Однако даже этого недостаточно. Когда мне становиться понятен принцип его нападения, я нападаю сам. Его клешни захватывают метра полтора с учетом неизбежного наклона, и градусов двести по окружности. Впереди – рогатая башка и неприступная шея, добраться до которой технически невозможно, не насадясь брюхом на шипы. Мотает ею, целится. А вот сзади – слепая зона, задние копыта, которые он теперь не может оторвать от земли. Он разворачивается, когда я оказываюсь там, шарит и клацает лапами размером с меня, но слишком медленно. Хлещет по воздуху голый длинный хвост. Нет, его крабьи руки не позволят вскочить на спину. Они вообще не дают подобраться, но и пока не попадают по мне. Махута топчется на месте, пытаясь уследить за мной, как робот с неисправной проводкой. Задачка оказалась сложнее, чем я полагал. Прежде чем я доберусь до центров жизнеобеспечения, придётся избавиться от всего того, что препятствует. Наступающая туша, под его копытами трясется земля. Он не угробил меня лишь потому, что я быстрее. Ладно. Пора. Больше сенсоры с ним ничего не сделают. Десяток обманных маневров, зигзагов, резкий прыжок вправо – тяжелая клешня навстречу, - нырнуть, отсечь когтями, кувыркнуться, уходя из-под десятипудового куска отрезанной плоти. Очередной яростный рёв. Я внизу, почти под брюхом, где месят снег ноги. Поворачиваюсь неловко, одно из копыт придавливает прядь волос, рвусь из всех сил, оставляя её там, потому что следующей придавленной будет моя грудная клетка. Выбраться из-под него… Снова клешня. Манёвр, удар когтей с двух рук. Глубокий шрам в рассеченном животе чудовища и обезвреженный, безлапый теперь правый бок. Струи крови из артерий и вен под напором текут ручьём, парят на холоде. Какое упрямое создание, оно пытается атаковать в таком состоянии. Болевой шок для него что, не писан? Вряд ли я осознаю, с кем дерусь, чью легендарную плоть калечу. Махута обезумел от боли, крутится на месте, пытаясь угнаться за моими передвижениями, не подпустить к незащищенным областям. Следующему достаётся хвосту, его извивающийся обрубок смахивает на разжиревшую змею. Теперь, сколько бы он не вертелся… Подсекаю сухожилия на задних ногах, он с удивлённым и возмущенным визгом оседает на задницу. Потерявшие ориентировку на несколько секунд две конечности слева, бешено колотящие по вытоптанным сугробам рядом, уже обречены. Запрыгнув махуте на покатую спину, поймав такт их мотания туда-сюда, режу у самого основания одну за другой. Что мне до его широких мощных костей? Всё равно что нет их. Без разницы. Предсмертные вопли махуты сотрясают воздух. Он фантастически живучий. Я не смогу отрубить ему голову, уж очень толста шея. Что делать? Мне бы дать ему умереть самому… Он так долго не протянет. Но не в моих правилах бросать начатое посередине. Скатываюсь с махутовой спины, под действием моего веса длинные когти на ногах и руках вспарывают прочную кожу вместе с жировой прослойкой, которая расходится, как продырявленный, туго набитый мешок с зерном. В широкую щель вываливаются синие кишки и ещё какие-то штуки и слизи, но я уже на безопасном расстоянии – школа яшмоглазого мага. Это повреждение для изуродованного монстра становится критическим. Он издаёт последний, полный безнадёжных мук, визг, и рушится прежде высоко поднятой головой в окровавленный снег. Мёртв окончательно. Редкостная же мразина. Брезгливо вытаскиваю верные талслу из агонизирующих нейронов и ганглиев. И только сейчас замечаю чьи-то пристальные, поражённые, не отрывающиеся от меня взгляды. Множественное число. Твою ж… Олух царя небесного. Я же свистнул… Они смотрят, остолбенев. Все двадцать три кахири, завёрнутые наспех в накидки и пледы. На поверженное чудовище, лежащее во вспаханной розовой пене. На двух обессиленных, неизвестно насколько истощённых гиен, распростёртых ровно на локоть вглубь от ограды. Да больше на меня, будто увидели впервые. На выпачканные в процессе боя, массивные, слегка загибающиеся к концу, абсидианово-черные когти. Двадцать пять сантиметров уродливой непропорциональности, свисающие с опущенных тощих кистей. Мокрая от крови шерсть. - Чего уставились? – нагло так, сумрачно. Для пущего эффекта сплёвываю вязкую слюну, потому что во время боя приходилось дышать ртом. До сих пор не могу отдышаться. Кого-то тошнит. Благо он успевает отбежать подальше от остальных. Догадываюсь спрятать блестящие полукружья роговых лезвий-крюков обратно в пазухи лап. Хорошо, что брат Гуарин соображает, наконец, позаботиться о спасённых гиенах, иначе мне пришлось бы прикрикнуть на монахов, чтобы вывести из ступора. Аохиджиты шепчутся между собой, склоняются над пришельцами, поднимают и несут под крышу, на жесткие монастырские койки. Они видели всё сражение от начала и до конца. Не вмешались. Почему? Они хотели, чтобы я погиб? С трудом перебарывают ужас ко мне, конфликтующий с истинным смыслом моего поступка и внешней стороной происходящего. Переборщил с жестокостью. Что поделать, по-другому зверь бы не сдох. Мне вполне ясен путь их мыслей. «Деймос убил махуту, значит, он опаснее и сильнее. Его стоит бояться больше, чем здоровенного, адского махуту, порождение Гайваровых козней». Что ж, это вполне логично. Не верящая своим глазам, ошеломлённая толпа, вы не знаете пока. Я спасал тех, кто когда-то не испугался спасти меня. Долги принято возвращать. На плечи ложится чья-то шаль. А. Долса-Шин стянул её с себя. - Отряд Драконьих Ликвидаторов Северного нома по тебе плачет, - выносит он вердикт. – Зачем я вообще тебя чему-то учу? - Затем, что чудовища встречаются редко, а мирных кахири монахам убивать не стоит, даже при условии нападения. Лишь в редких экстренных случаях, когда выхода иного нет. Чёрные демонические зрачки, зелёный калейдоскоп радужки. Смотри не утони, ящерица… Толпа в воротах начинает рассасываться, подгоняемая настоятельницей. А я всё стою перед огромным расчлененным телом с развороченными внутренностями. Мне ещё жарко, и шаль возвращается к владельцу. - Существуют ли справочники, энциклопедии, в которых описываются особенности строения, анатомии и атаки махуты? - Не встречал… Думаю, нет. - Тогда пусть слабонервные сюда не заглядывают. Как взойдет солнце, я буду препарировать тело. Шин, будь добр, наложи на пятачок вокруг нечистого и на него тоже заклинания неостывания. Не в моих планах по утру ковыряться в его заледеневших внутренностях, – спокойно так и деловито. Ящер слушается беспрекословно, чем меня немало удивляет. Не возразил. Кинулся выполнять. *** До полудня я кромсаю - где острой бритвой, где мясным тесаком, где топором - хладный труп полумифической твари. Зарисовывает и фиксирует то, что я диктую и показываю ему, утеплённый свитерами и шапками Долса-Шин, периодически посылая кого-нибудь за горячим травяным чаем или компотом. Я вынимаю очередной орган, мышцу, кость или обломок панциря и раскладываю рядами неподалёку – небывалой формы и размеров красные гроздья ягод на шкуре белого дезивара. Наверняка со стороны это подозрительно напоминает какой-нибудь противоестественный ритуал или мессу. В жизни не всё так, как нам хочется. Зато, когда мне в следующий раз попадётся этот зверь или подобный ему, я конкретно буду знать, куда бить. - И как тебе не противно? – отпускает маг изумлённые комментарии. - А тебе не противно зарисовывать все эти куски. - Этот махута странный был, не находишь? Двигался, как заторможенный, хотя они должны быть до умопомрачения быстры. - Я залез ему в мозги и путал, как мог. Знал наперёд, что он собирается сделать. Я же телепат, - поясняю я. - Они неуязвимы для магических и ментальных атак, потому так опасны. У них не обычный хитин, а прото. Неплохо бы из него понаделать щитков и различных настоек, ядов и прочего, но я в этом не разбираюсь. Эти вещицы можно дорого продать. - Хм, то-то сестра Мерод и не думает мне препятствовать. Она умная. - Не то слово, - соглашается он. – Тем более, что большая часть его внутренностей и слизи ядовиты, и этот яд спокойно проникает сквозь кожу. А тебе на него наплевать. - И это вы называете ядом? – фыркаю я, призывая струю воды, чтобы смыть часть крови с рук. – Может быть, он был здесь, пока махута был здоров, но теперь в нём много лишь трупного яда. Когда брюхо практически разобрано по кусочкам, я задумываюсь, можно ли вскрыть черепную коробку. Где у него там челюсти? Не разобрать. Пальцы нащупывают на покатом бугристом лбу тонкую длинную щелочку, разделяющую башку надвое. Ага. Интересно у него всё устроено… Засунув туда когти, вытащенные самую малость, надавливаю, хватаюсь за края и раскрываю неподатливые костяные створки. Ожидаю увидеть что угодно, но… Оттуда невидящими бельмами пялился мёртвый гелада. Так вот откуда этот трупный яд. Сказки, оказывается, не врут. Погибает, скажем, вся деревня, кроме одного случайного кахири. Или он имеет несчастье забрести туда. Маловероятно, да, но на то и цикл раз в десять лет. В такой деревне неизвестно откуда появляется махута – бледный, как тень в солнцестояние. Он проглатывает живьём этого единственного кахири, обретает силу, а пленник продолжает жить какое-то время внутри него, становясь его частью, чуть ли не самой главной. Незавидная участь. Когда тот помирает, махута ищет следующую жертву. И часто для этого уничтожает всех жителей другой деревни, кроме одного. Так продолжается, пока гвардия правителей номов не положит бесчинствам конец. Оборачиваюсь к ящеру: - Теперь ясно, почему у него отсутствовала ментальная защита. Почему я относительно легко с ним справился. У него погиб центр. Сдохла батарейка. Вот он и преследовал так истово Мориса и Нельга – хотел использовать в качестве нового аккумулятора, а второго – съесть. Выволакиваю обезьяну из необъятного чрева. Да. Атма его уже давно унеслась в небытие. Нет смысла в печати Аохиджи. - Знаешь, всё равно, - качает головой ящер. – Ты ведь тогда не знал об этом. Не представляю, у кого ещё бы хватило смелости или бесшабашности биться в одиночку с… таким. Вахрава Великая, он раз в сто тебя больше! - В сто тридцать два. Раза. - Твои уточнения меня просто убивают, - признаётся он, невольно улыбнувшись. Получает взгляд исподлобья и беззлобную усмешку. Когда я отмываю окровавленные по локоть руки, и прочие устряпанные части тела в озерце, теперь каждый день расчищаемом ото льда и вновь текущим в недра подземных пещер, ящера отчего-то тянет на откровенности. - Я начал уважать тебя с тех пор, как… - он вовремя останавливает собирающееся сорваться с языка, не желая нетактично напоминать. – Есть ведь за что. На твоём счету уже – уже! – десять жизней братьев и сестёр аохиджитов, вырванные из пасти хотакерапа, вполне себе готового их проглотить. Плюс две – те детишки, спасённые от самого пожирателя кйонд. Увы, до меня не доходит. Я в упор не чувствую, будто сделал что-то особенное. Махута был болен. То убер-заклинание творил Долса. Тем более, от двенадцати нужно отнять четыре. Губы помимо воли складываются в насмешливо-пессимистичную улыбку, если такая возможна: - Шин, я притягиваю все «чудеса» вашего света, как магнит всякую железную херню. Вдруг я действительно проклят? - Сомневаюсь! На тебе ни царапины. - Царапины-то как раз есть. И переломы были. Ты имел в виду, что я жив после них. С каждым днём становится всё труднее разобрать, кто здесь учитель, а кто ученик. *** Нельг – это девчонка. Какой-то яд, замешанный на потрясении, может – последние остатки махутова, сбил им мозги набекрень. Их нельзя было оставлять без присмотра, и им было страшно одним так, что они вопили. Поэтому я попросил поселить этих двоих со мной, соседство с сумасшедшими меня не смущает. Серые, будто покрытые плесенью, биотоки вокруг голов, и такая же тусклая аура, местами истончившаяся. Даже опытная Мерод понятия не имеет, как это лечить и пройдёт ли это само. Есть большой минус в том, что они тоже из рода полосатых гиен. Нас сравнивают, и находят отличия. У них невтяжные когти на руках, более покатая спина, а у меня даже грива другая - прямо на голову заходит и лоб, как у людей или львов. Мелкие, почти незаметные нестыковки. Но мне самому становиться не по себе. От кого мне прятаться, маскироваться? Словно волк в овечьей шкуре, как говорят лайвахири. Детишки, называют двоих злополучных. А меня никто теперь ребёнком не считает, что не может не радовать. И ведь как всё забавно выходит. В самом начале старик Ригос запретил мне строго-настрого прикасаться к неприкосновенным умам монахов, а сейчас они воспринимают как должное, если я телепатически передаю кому-нибудь сообщение. Однажды Хортенс даже подошла и спросила: «Что у меня там болит? Посмотри, пожалуйста, канну ведь всё видят». Я ответил. Народу кахири свойственна непредсказуемая двойственность. Как они бояться и одновременно доверяют мне! И то, и другое – в полную силу, без прикрас и оговорок. Потому, наверное, что их боги суровы и милосердны разом. Для них беда и радость идут, держась за руки, как сестрички. - Помните меня? Вы нашли моё неподвижное тело на берегу океана семь месяцев назад. Морис поводит плечами, будто у него там нерв защемило, - он это делает примерно раза два в минуту. Нельг сидит под придвинутой в угол кроватью и грызёт что-то. Предположительно, деревянную ложку. - Ты, ты… - начинает прерывисто мальчик и замолкает. - Моё имя Деймос Налла-пама. - Чёрная змея, наш язык, - тихо отзывается Нельг. И опять хрустит. Я пока что не представляю, как установить с ними контакт, не используя сенсоры, ибо я опасаюсь, что это повредит им и сделает хуже. Пока рано сказать наверняка. - Вы расскажете мне, что произошло с вами? Как вы оказались около монастыря Кровостока? – дежа вю. Теперь я – в роли старика Ригоса, допрашиваю загадочных прибывших. Нет, это не то, что они поведают в первую очередь. Не нужно торопиться. - Ладно. Тогда я расскажу про себя. И принялся с самого начала. В общих чертах. Пусть знают, так меньше бояться будут. Что из этого они смогут воспринять и запомнить в таком состоянии? Но главное говорить что-то. Замкнутые, пугливые, нервозные. Мне их жалко, и это перебарывает осторожность. Я продуцирую ментальное поле алэр-тау с примесью ро, излучающее покой и безопасность на площадь кельи. Знаю, плохо так поступать с кахири, которые ни хрена пока не понимают в силу обстоятельств. Но раз щупальца нельзя… Просто я очень хочу, чтобы они приняли меня, как своего. Удивительное желание для того, кто в компании не нуждается. Совершенно. Тогда зачем мне это? С горем пополам объясняю, что они находятся в монастыре Кровостока, и по реакции понимаю, что они шли именно сюда. Морис не встаёт с подушки, погружённый в себя, прямой, как палка. Лицо перекашивает нервный тик, как и плечи, смотрит в одну точку на полу. Но он хотя бы не прячется и не визжит, когда кто-нибудь подходит ближе, чем на прыжок. - Хочешь есть? – начинаю с него. - Н…д… да, - получается вопросительно. - В трапезную сможешь пойти? Это недалеко. - Н…н… Видимо, это было «нет». Он так дёргает головой, не в силах связать звуки, что нет смысла допытываться более. - Нельг, а ты? Молчание. - Эй, Налла-пама? – спрашиваю наугад. - Чёрная змея! – рычит она из подкроватного пространства. Ясненько. Переходим на гиений. Давно пора догадаться. Покидаю келью с мыслью: «Давада возьми, в сортир их тоже не затащишь. Эхе-хех…» Хортенс и я приносим две тарелки с мясной кашей и кувшин воды. Вопли слышны ещё из кухни – я не учёл, что алэр-тау покинет комнату вместе со мной. - Спасибо. Я сам с ними справлюсь. Они меня немного знают, так проще будет, - сообщаю Хортенс. Она кивает, соглашаясь, и уходит. Стоит мне закрыть за собою дверь, как вопли прекращаются. Великий выдр, это будет сложно. Они не осознают, что произошло, но вскоре до них дойдёт. Когда меня нет рядом, им будет плохо. Мальчик флегматично покачивается из стороны в сторону, неслышно что-то бубнит. Придвигаю стол, чтобы он стоял прямо перед ним. Пепельные гайвариски, беднягу будто периодически током дергает! Как осиновый лист. Я вижу, что он бы рад поесть, да руки дрожат так, что ложку в них не взять. И не факт, что дрожь даст ему проглотить кусок, попавший в рот. Заглядываю в его напряжённое, искажённое махутовым ядом лицо. - Успокойся, - я не умею быть ласковым, и это максимум, на который я способен.– Я попробую унять судороги. Разрешаешь? Нечто похожее на кивок. В глазах цвета орехового дерева – страдание и немая мольба о помощи. Устраиваюсь сзади него, складываю ладони ему на затылок, большими пальцами в точку у основания черепа. Легкие массирующее движения. Зуб визгина, трудно это делать с такими руками, как у меня! Они не созданы для лечения. Разве их назначение не отрывать конечности врагам, разрывать им грудь, отделять мясо от костей? Почему тогда первое получается лучше? Спускаюсь ниже, на шею. Нужно освободить защемлённые нервы, раздражение в нейронах и связях, что тянутся по телу. Прекратить подачу нервного тока. Сказать им: «всё хорошо». Разминаю плечи, мышцы на которых окаменели от напряжения. Тоже самое с мышцами спины – то-то он сидит и согнуться не может, словно палку съел. Постепенно расслабляется, порывается дернуться всё реже. Отпускает. А я ведь только предполагаю, на какие точки следует давить, руководствуясь смутной убеждённостью. Ему правда становится легче, как ни удивительно. Если можно было бы сказать, что он тает под моими ладонями… Впрочем, так оно и было. Труднообъяснимое ощущение, весьма меня смущающее. Когда привыкаешь, что кахири тебя сторонятся… Правда, о себе тут надо думать в последнюю очередь. Чёртов алэр-тау, иногда ты весьма полезен! Или это ро так воздействует? Когда я заканчиваю массаж, он оборачивается с удивлённой и трогательной мордой, словно говоря: «как, уже всё?». - Ложку в лапу и вперёд, - произношу лаконично. Думаю, мне не раз и не два придётся повторять то, что я сделал сейчас. Пока он успешно ест, не отрываю кончики пальцев от его спины, опасаясь, что Мориса затрясёт снова, стоит мне отойти или даже отодвинутся. Однако вроде всё выглядит благополучно. Эти гиены на год младше меня, но размером едва ли не больше. Стрёмно как-то. А Нельг... Под её угрожающее рычание я оставляю миску с едой ей под кровать. Выждав полчаса, она тихонько подтаскивает её к себе и ест, не вылезая из своего угла. Стоит мне сказать какую-нибудь фразу на гиеньем, она тут же повторяет её на общевахравском резким, гавкающим голосом. - Мне придётся достать тебя оттуда, уж извиняй, - решаюсь я. Что с ней ещё придумать, не представляю. Конечно, я делаю ставку на поле вокруг меня, оно усиливается к эпицентру, то есть, чем я ближе, тем эффективнее. Не факт, что расстояние в прыжок играет роль, но стоит попробовать. Она наверняка расцарапает меня всего от страха, как дикий зверёк. Кровать-укрытие становится «на попа», открывая визжащее, сжавшееся там существо. И, кажется, в меня только что кинули миской. Увернулся. Присматриваюсь к перекатам ауры ещё раз. Ей явно досталось яда больше, чем Морису. И реакции другие. Повторение слов - эхолалия, выборочный язык… Давадья печень. Как я сразу не сообразил! - Морис, какие песни пели в вашей деревне на гиеньем? - Мне назвать их? – спрашивает он. - Нет. Спеть. Для неё. Удивлённый взгляд обращается на меня. - Неужели ты не умеешь? - Умею! – восклицает он. И тут же затягивает мелодию. Не смотря на то, что совсем недавно его трясло и он не мог избавиться от навязчивого заикания, его голос ровен и чист, не срывается и всегда попадает в ноту. Действительно умеет… Он не прогадал с выбором ни темпа, ни темы - Нельг замирает. Перестаёт переводить и гавкать. Перестаёт так агрессивно дёргаться. И лишь тогда мои поля преодолевают сопротивление вёндхо, и я могу подойти. А дальше уже одна работа талслу. *** Через два дня стараниями кошки Мерод, моих талслу и иммунитета детей, яд выветривается, оставил Нельга и Мориса в покое наедине с собственными, нефантомными, настоящими мыслями и переживаниями. Памятью, которую они предпочти бы не сохранять. - Почему у тебя мужское имя? Оно настоящее? – спрашиваю я у девочки. Видать, я переборщил тогда с ментальными воздействиями, и теперь эти двое не отходят от меня ни на шаг, как хвостик. Что огорчительно, из меня отвратная нянька. Учитель неплохой, судя по успехам Долса-Шина, или это он такой умный. - Я же мужчина, поэтому и имя такое, - выдаёт она, и глазом не моргнув. Хмурюсь, поворачиваюсь к Морису, жду подтверждения или хоть какой-то интерпретации сказанного. - Она боевая, сильнее меня, - произносит он так, будто это очевидная причина. - Всегда хотела родиться мальчиком, - объясняет Нельг. - Понимаю, - что ж, не она первая, не она последняя. - У тебя умер кто-то близкий? – показывает пальцем на кольцо в моём ухе. - Наставник. - Ааа… Конечно, в их умах мой краткий рассказ о себе и следа не оставил. Они притащили с собой зашитые в пояс десять монет достоинством чарти и восемь дхали на двоих. Плата за обучение. Такой суммы не хватает даже на одного, однако… Уже второй исключительный случай за год – их приняли «фиктивно». Как когда-то меня. На время. Я жду их истории. Вся община ждёт. Но мне надоедает быстро. Путешествие детей, одних, зимой, с эскортом из махуты… Что там какой-то кахири, выброшенный морскими волнами на берег! Им снятся кошмары. Мы сдвигаем койки и спим вповалку – как хомячки, одним словом. - Расскажи что-нибудь, - просят перед сном, чтобы слова оттеснили жуткие картины, встающие перед их внутренним взором. Мне приходится здорово напрягать память, потому что кроме исторической и научной литературы я ничего больше не читал. Всплывают какие-то стихи или предания, которые я перевожу с неизвестных языков, которые даже не кахирские. Получается без рифмы, а им не суть важно. Они какие-то пришибленные, чаще всего витают оба где-то в своих мыслях. Похожи чем-то, и всегда держатся вместе, будто не могут представить: как это, по отдельности? Никому бы на ум не пришло, что они могли бы быть влюблены. Ничего подобного. Держаться потому, что кроме друг друга в этом чужом мире ничего не осталось. Ни с кем не знакомы больше. От родного дома, от счастливых былых времён – только верный товарищ, которого знаешь лучше, чем самого себя. Их запахи неуловимо смешиваются – я почти убеждён, что они вместе с младенчества. Они рядом со мной потому, что я одного с ними вида. Сородич… Хоть что-то привычное, на кого можно положится. Вдобавок видели тот бой с поедателем кйонд. Для них я – единственный кахири на Вахраве, с которым они могут ничего не боятся. Если бы я ещё не притягивал опасности... *** Долса-Шин разочарованно наблюдает за моими попытками обуздать сразу три струи у дежурного пруда. Две получается кое-как, с грехом пополам, но три – уже предел, учитывая, что и две-то слушаются, как сонные гусеницы. - Прогресса нет, - заключает ящер, знаком приказав перестать терзать кровь Вахравы. – Значит, надо попытаться подняться на следующую ступень. - Заурядная бездарность, лучше не стану. - Зря так думаешь. У всех бывают ступени, разной величины. Потребуется кенлилла и несколько часов глубокой медитации под моим присмотром и руководством. Ухмыляюсь. Знал бы он, сколько нужно порций, чтоб на меня подействовало. - Что? Чего тут смешного? – осведомляется он. - Ничего. Переход следует провести сегодня? Нужна какая-нибудь подготовка? - На голодный желудок надо. Не ешь ничего, завтра приступим, как рассветёт. - Эх, не сдать мне экзамен во веки веков! – жалуюсь я со вздохом. Прищуренные желтые глаза глядят непривычно серьёзно: - Обещаю, со мной ты сдашь его в этом году. Как и хотел.