Ведь нет защитников тебе

*** - Ваша деревня называется Адави? Насколько мне известно, нашествие гелад Кареса прошло через неё в том числе. В точку. Рисовальные угольки замирают над бумагой. Биотоки уменьшают интенсивность вполовину. - Такие лохматые обезьяны с красной плешью на груди. Уродливые, - говорит Нельг. - Что там произошло? – я напротив них, подперев подбородок переплетёнными пальцами. Они сцепляют под столом ладони друг друга. - Правда хочешь знать? – произносит Морис. - Спросите, почему я хочу знать. - Почему? - У вас детство закончилось тоже рано… Хотите, я выслежу и убью именно тех гелад, если их до сих пор не прикончили войска Танкреда Совещателя? Могу даже медленно убить, чтобы помучились. - Вот так вот запросто предлагаешь? Тебя разве за это не накажут? – спрашивает Морис. Нельг поддакивает. Рассудительные мне попались. Забавно, что их не шокирует моё предложение. Сами намеревались? Нет, нет… Даже мечтали. Как не мечтать? - Накажут. Если поймают. А меня не поймают. - Почему ты так уверен? Воины правителя сильные и быстрые, и далеко не все обычные кахири. Синхронно глядят в мои глаза, подумав об одной и том же, и дальше возражения не возникают. - Не надо. Мы не хотим, чтобы обезьяны растерзали и тебя, - угрюмо решает за двоих Нельг. – Тем более, они все на одно лицо, раскрашенные… И замолкают. Морис уже берётся за уголёк и принимается дорисовывать усы у кривобокого зайца. Что ж. Самому себе трудно объяснить, как я им помогу. С другой стороны, я же без пяти минут монах. Я такое должен уметь, иначе мне седи цена. - Жил-был мудрец. Однажды он пришел в город, где к нему подошла безутешная женщина, у которой умер ребёнок. Она плакала и просила великого мудреца воскресить умершего. Тот сказал: «Хорошо. Принеси мне ячменных зерен из дома, где никто никогда не умирал, и я сделаю, как ты просишь». И вот женщина пошла искать зерна. Но в какой бы дом она не постучалась, там всегда знали горе. В одном умерли родители, в другом – брат или жена. Она обошла весь город, но не нашла того, о чем говорил ей мудрец. Тут она поняла, что смерть затрагивает всех, и в душе у каждого живет печаль так же, как у неё. Страдание неотделимо от жизни. Жизнь – на три четвертых само страдание. Женщина сказала мудрецу: «Спасибо», и больше ни о чём его не просила. Вот теперь я, пожалуй, впервые за всё время вижу на их лицах что-то похожее на интерес. Ранее самым частым выражением было меланхоличное безучастие. - Как-то так, - пожимаю плечами. – Боль всегда надо выплёвывать прочь, иначе она съест изнутри. Уж я-то знаю, - Нельг бросает быстрый взгляд на мою серьгу. Вздыхает.- Когда остаёшься со своими мыслями наедине… это трудно выносить. Хочется, чтобы кто-нибудь сказал: «да, ты молодец, ты сделал всё, что в твоих силах и даже немножко больше». Что иначе и быть не могло. Только вот никто мне это не сообщит. На Вахраве не существует практики исповеди, но есть что-то вроде моральной или психологической консультации. Почему бы и нет? - Зачем нас спрашиваешь? Ты же можешь узнать и так, - отзывается Морис. Ага. Птичка им уже напела. Всепроникающие сенсоры. И вспыльчивость моего характера тоже, наверное, войдёт в историю. - Давадьи козни… - шипение сквозь зубы, и я выношусь из кельи, хлопнув дверью. Идите к Гайвару на мясную похлёбку. *** Та аохиджитка-барс, по-другому - ирбис, что неделю провела в зимнем лесу и которую знал Ансельм, звали Гижияш из рода Вабибинэси. Её родная деревня находилась в Южном номе, ближе к границе с нашим. Я, наверное, окончательно обнаглел и утратил осторожность, потому что собираюсь пойти туда. Наплевать на слуг проклятых богов, на то, что дороги я не знаю, что денег я с собою не беру. Монахи даже не отговаривают меня. Их уже мало чем удивишь. Оно и понятно. События перестают быть логичными и ожидаемыми, когда в них замешан я. Правила не работают. Они не верят, что я погибну от лап гайвариска. Зато уверены, что, один раз глянув на карту Вахравы, я уже не смогу заблудиться. Как быстро меняется кахирское мнение, да и лайвахирское тоже: ещё недавно ты – малолетний несмыслёныш, а сегодня – тот, чьи поступки не обсуждаются. Только Долса-Шин осведомляется, зачем я направляюсь в такую даль и почему бы мне не дождаться весны? - Потому что гайвариски, - отрезаю я. – Именно потому, что они есть. - Кто эта кахири? - Будем надеяться, что это кахири, - загадочно усмехаюсь я. Он вручает мне целый патронташ заклинаний в придачу к обычным «спичкам». Там есть даже боевые, на всякий случай. Что ещё нужно? Непромокаемая и почти несгораемая записка от настоятельницы, бритва и нож, кенлилла (тайком стиснутая из хранилища) и маленький бурдюк для воды, а вся одежда сразу на мне. Настоящему зверю в дороге и этого не надо. Мне предстит пустынный, безкахирный путь, в обход жилья. Долгий. Когда я вернусь, с крыш уже закапает весенняя капель. - Примерно двадцать дней туда и столько же обратно. И там немного. За полтора месяца обернусь. В холодный сезон дороги для меня на редкость безопасны. Ни одного бандита, - говорю напоследок. - А гелады? Я сомневаюсь, что этих отморозков переловили всех до одного. - Ну, подумай, что им с меня взять? Деньги, которых у меня нет? Не отряды Танкреда, так гайвариски давно не оставили от них рожек да ножек. Ящеру не нравятся мои доводы. Аура хмурая, как пасмурное небо. - Да прибудет с тобою милость Вахравы и Великого выдра… - Спасибо. До встречи. Я улыбаюсь. Никаких комнат и заборов. Никаких кахири. Никого, только я один. И нескончаемое движение вперёд, на юго-запад. Трусцой направляюсь по незнакомой дороге, лежащей через занесённые болота и отмеченной лишь отсутствием на ней чахлого кустарника. Из-за ворот вслед мне глядят Морис и Нельг. *** Молчаливые спутники то отстают, то нагоняют, но не пропадают совсем. Они пахнут все одинаково, выглядят тоже, и нет никакой возможности их различить. Те же они, что шли день назад за мной или уступили место следующим, сдав смену? Легко узнать те места, где я делаю редкие привалы и устраиваю ночёвку под каким-нибудь деревом или кустом в поле – неровный круг растаявшего снега - ров глубиною в локоть и шириною в шаг, склоны которого после на морозе превращаются в лёд. Спать под мерное рычание пышущего невахравским, адским жаром конвоя, чёрными валунами лежащего вокруг,что подогнули под себя ноги, но не подходящего ближе, чем на полпрыжка. Когда пурга не прекращается ночью, они очень кстати защищают от пронизывающего ветра и колючих кристалликов льда – озлобленных снежинок. Я же говорил, мне нельзя приближаться к местам, где живут кахири. Удуг-ул знает, как они поведут себя. Ни разу не видел, чтоб гайвариски что-то ели. Биотоки ровные, постоянные – они не голодны, но и нет скачка энергии, что свидетельствовал бы о недавней трапезе.Тем не менее, они же забрали для чего-то те куски мяса, срезанные с тел убитых? Слуги Гайвара - не живые. Здраво рассуждая. Однако у мёртвых нет ореола текущей внутри их жизни – биотоков. А у этих есть, пусть и странная. Месяц вьюгонь. Шкура гиены, пусть и обросшая подшёрстком, не рассчитана на такие низкие температуры, и спасают только надетые поверх вещи. Мне кажется, что когда-то я точно так же шёл, а на ногах были какие-то штуки, чтобы не проваливаться. Столбы за столбами. И небо всегда было чёрное, покрытое пепельными тучами, и грязные от золы горизонты. Как давно… Наша песня хороша – начинай сначала… Тогда тоже не было видно ни одной луны. *** В голове моей – навигационная система, не иначе, как и у любого кахири. Это непривычно, когда по неосознаваемым приметам находишь уставшими лапами маршрут, и не ошибаешься. По звёздным картам. Столб, на нём доска с железными буквами: Тооантух. Оно. Здесь внешнюю границу сооружали, по-видимому, служители Добрейшей пумы Юлали. Цепочка из высоченных освященных кедров. Было раннее серое утро, и никто не увидел, как шествующие за мной трое гайварисков словно натолкнулись на невидимую стену и остались позади. Мухи за оконной плёнкой. Россыпь бревенчатых домиков, из некоторых идёт дым. Я ступаю на главную улицу и иду между рядами изб, оглядываясь по сторонам. Я чую, что кто-то не спит. И уже даже работает. Я слышу через плетни и заборы, углы сараев. Громко думает. Останавливаюсь перед его домом, не открывая калитку. Свиньи, чилуки, морозостойкие толстоногие тарки – вони от них… В голове проноситься: «Аохиджиты, те, что в монастырях, - уравновешенные ребята. В отличие от этих кахири, которые не слышат воду». «Ты крестьян когтями что ли устрашать будешь, если они взбесятся?» - Долса-Шин. Я же абсолютный неадакват, разрази меня Гайвар. - Эй, хозяин! Мир твоему дому. Из сарая выходит барс, здоровый такой. Чёрные колечки на густом мехе, поражающий воображение толстый длинный хвост, маленькие, прижатые к черепу уши.Смеривает меня внимательным и немного суровым взглядом. - Мир твоему, - отзывается он, подходя ближе. – Отстал от отряда или обоза что ли? - Нет, - улыбка под надвинутым на глаза капюшоном не слишком заметна. – Я пришёл, чтобы поговорить с адари Гижияш. И показать ей кое-что. В общине были сплошные «брат», «сестра», теперь начнутся радости уважительных обращений для старших адари и адар, для младших хэми и хади, для правителей и глав – вообще отдельная история, да и не придётся никогда мне с ними разговаривать. - Вряд ли это у тебя получится. Насмехаешься ты что ли? Она не разговаривает никогда, и не слышит - Гижияш давно сошла с ума, - он не повышает голоса, но прищур у него нехороший. – Кто ты такой? Разбойники обычно ночью заявляются. - Моё имя Деймос Налла-пама из рода Кочующих-скоро. - Мэтоска из рода Вабибинэси. Ему не хочется пускать в дом того, кто пришёл зимой – суеверный народ – но правила гостеприимства побеждают. - Заходи, погрейся и расскажи поподробнее. Заходим. Запах горячей еды. Тепло. Ирбис кричит в глубину дома: - Мирга! Быстро за старостой! Что? Его ментальное поле было ровным и не показывало того, что он чего-то опасается. Дядька-то не прост, маскировщик… Если так, то он видит талслу. Которые, впрочем, надёжно упрятаны под лёгкие «паранжи», почти не требующие затрат сил. - Прошу меня извинить, адар, но я в пути двадцать дней с гаком и наверняка от меня псиной за полстолба разит. Хоть ополоснуться бы что ли, - отличное сочетание вежливости и прямоты. Чувствую, скоро вежливость отпадёт, и держу её за хвост из последних сил. Хамло я редкостное, и с этим на первых порах трудно бороться. *** Я, мокрошёрстный, сижу, нахохлившись, у печи, подтянув к себе поближе сумку. Женщина, видимо жена Мэтоски, молча ставит на стол еду, шикая на выглядывающих из соседней комнаты четырёх детишек. Из сеней шагают трое ирбисов с самим хозяином дома во главе. - Аохиджит, - коротко сообщает необщительная жена и тут же скрывается к детям, крепко закрыв за собою дверь. Чтобы они не слышали? Чего именно? В воздухе, помимо прочего, домашнего, появляется неслабая такая концентрация напряжения. - Да он же мальчишка совсем! Ты чего панику развёл, братишка? – произносит один, с мощной челюстью и с шипованной небольшой палицей на поясной перевязи. Тот досадливо чешет переносицу: - По голосу и не скажешь. - В чём дело? – отзываюсь я. - Обозов-то не ходит мимо наших мест. Зимой. Только бандиты, которым жизнь не дорога, да удуг-улы, - молвит Мэтоска, и барсы рассаживаются по лавкам недвусмысленным полукругом вокруг меня. - И к какой же категории я отношусь? - Это тебе нам рассказывать. Понимаю, что всё склоняется к чему-то не тому и пора что-то предпринять. Сую им в руки расписку Мерод. - Так. Всё, что мне надо – это поговорить с Гижияш, и я уйду. - Вот не зря мы тебя взяли, Уми, - говорит третий барс и передает записку названному. Да уж. Я успел позабыть, что в деревнях грамотных - что зубов у беззубого – спасибо, что хотя бы один. Уми читает по слогам. Синие искры и курения над головой – сильно думает, и брови у него поднимаются всё выше и выше, вот-вот на потолок улетят. - Монастырь Кровостока, - сообщает он собравшимся. – Не знаю, настоящее или нет, но зачарованное. Это ж почти на другом конце континента! - Да нет. Одна десятая максимум. Тысяча шестьсот семьдесят столбов, - возражаю я, как ни в чем не бывало. - Знал бы, как мы не любим всю вашу аохиджитскую шваль… - с жаром начинает Уми. - Знаю. Не за что любить. На мой комментарий он не обращает внимания. - Когда-то давно мы собрали всей деревней деньги на обучение той бедняжке, чтобы проклятые монахи больше не доили нас, как муравьи тлей! А через год она вернулась бессловесной дурочкой! - Поздоровавшись с гайварисками за лапу, - по-видимому, мне никогда не разонравится бесить различных кахири. Ох, не соберу когда-нибудь костей! Глаза его полыхают гневом, но прежде чем он встаёт или произносит что-нибудь соответствующее в ответ, я таким же спокойным и твёрдым голосом, как и прежде, добавляю: - Как и я. И в воцарившейся тишине зло выпаливаю: - Лапа его поганая, мать твою, прилагается! *** Ирбисы все красивые. Сильные, гибкие, пепельно-дымчатые. Бедно одетые, с любопытными сопливыми ребятишками, взрослые смотрят с дозволенной долей ненависти и въевшейся за много лет точно отмеренной укоризны. Для высших каст. Крестьяне не живут – выживают. Проблематично выдержать, когда так смотрит на тебя толпа кахири тридцать, не считая мелкоты. При всём при том, в их взглядах присутствует что-то ещё, совсем другое. Большинство гиен некрасивы по своей природе, а на мне эта природа отыгралась по полной, добавив скверного характера. Между стволами кедров, за три прыжка от границы лежит труп гайвариска. Туша с вскрытым брюхом, его блестящие металлом внутренности аккуратно покоятся рядами около. Конечности и голова – тоже. - Дохлый. Как я и говорил, - оборачиваюсь к Уми. - Что это за железки вокруг? Почему он… не целый? Как обычно реагируют на то, что произойти не может? Удивляются? Хмурятся? Столько озадаченных и серьёзных барсов я в жизни не видал. - Я его разобрал. - Ты не мог его убить! – произносит староста. – Маловат будешь, а врать горазд. Где уж там, у тебя и оружия-то нет. Мой насмешливо-уверенный взгляд. Большие торчащие уши из черной нечесаной шапки волос. У него есть причины так думать обо мне: когда я высушил мех и стал одеваться, он посмотрел сочувственно и сказал: «Сядь, поешь, не спеши, ты только с дороги». Бесит, но тут ничего не поделаешь, он же из лучших побуждений. Ну и что, что монах - мальчонка ведь. От меня и правда одни кожа да кости остались. «Мало дичи было, - оправдался я. – Потом. Сперва – дела». - Мне всё равно, верите вы моим словам или нет, - отвечаю, буравя его взглядом. – Проверить их просто. Как появиться второй, я убью его тоже. Мне нужно поговорить с адари, и я сразу уйду, в тот же час. Что в этом такого? - Такой абсурд, что начинает походить на правду, - говорит кто-то из толпы. - Он сумасшедший, как та тётенька, мам? – звонко говорит какая-то маленькая девочка. В таком возрасте они совсем не умеют регулировать громкость голоса. Да. Так меня ещё никто не называл. Сомнение - целые потоки. Настороженность и опасение – столько же. Мысли – аохиджит ли я вообще? Удуг-ул, не иначе. Взгляд – отточенная бритва. Прислушиваюсь. Тут даже деревянную палочку в снег втыкать не надо. - Вода отсюда ушла. Уже полгода как. Верно? - Знаешь, парень, лично к тебе у нас претензий нет, - начинает Мэтоска. – Зато есть ко всей вашей подлой касте. Вода – это то, что должно быть у каждого по праву рождения. А мы каждый год должны платить за то, чтобы она была у нас. Абсурд! Платить за содержание кедровой полосы – юлалинам. Не считая бесчисленных пени и налогов другим орденам сыновей Вахравы. За рождение, за похороны… Тому деньги, этому деньги… Всё, что мы зарабатываем, вкалывая хрен знает сколько, достаётся им. А они придут, пошепчут чего-то, вот и вся работа. Дерут, понимая отлично, что выхода у нас нет. - Хуже гайварисков, ей-богу, - бормочет со злостью Уми. Ирбис продолжает, вздохнув печально: - В этом году у нас не хватило, чтобы рассчитаться. Колодцы высохли. Ближе к границе протекал ручей, частью своей заходящий на безопасные земли, мы ходили к нему. Вскоре молния ударила в деревья, окружающие его, и они сгорели, оставив ручей без защиты. Теперь каждый раз, когда мы отправляемся за водой, то подвергаем себя смертельному риску. Двоих уже задрали слуги проклятой Лайелли. Для монахов это пустой звук, какое им дело до червяков, копающихся в земле? Нет денег – они ничего чинить не будут. В отместку так и мы решили вести себя. Нет ничего взамен – мы и пальцем не пошевелим, если монах попросит что-нибудь у нас. Внимательно всматриваюсь в его ожесточившееся лицо. Всего два слова: - Ясно. Где? Из меня паршивый служитель, боги свидетели… Куда лезу? - Ты не слышал? – уже громче произносит Мэтоска. – У нас нет денег. - Да. Не глухой, - безупречное хладнокровие. Разворачиваюсь, направляюсь в сторону, откуда раздаётся звон крови Вахравы. Зачем я вообще задавал вопрос «где»? Мне и так известно. Безмолвная толпа двинулась за мной. Было бы страшно – спиной к ним. Будь я – не я. Может, они сделали бы что-нибудь, дав волю своей накопившейся ярости, не останавливай их странное сочетание ещё сохранившихся детских черт и каменного спокойствия, так им не свойственного. И уверенности, с которой произносятся невероятные, невообразимые вещи. Что они ведают о гораздо более диковинных чудесах, происходящих в столицах? Мне просто везёт, только и всего. Куча совпадений. Долса-Шин с посохом со мной в два счёта разберётся, доставай я когти или не доставай. Знаю - они не посмеют меня тронуть. Полупроницаемая плёнка освящения, натянутая, как сеть, между соседними стволами. Порядочное расстояние, всё держится непонятно на чём. Её нельзя разглядеть, однако ирбисы видят, и я вижу их глазами – внешние ментальные волны восприятия достаточно интенсивны, чтобы не вытаскивать сенсоры. Опасно это тут. Я прохожу сквозь, не сбавляя шага, за мной, немного помедлив, идут трое знакомцев с палицами, сразу напрягшись и навострив слух. Остальные кахири с беспокойством ждут позади. - Не ходите за мной. Так будет лучше, - советую спутникам. Они колеблются. - Моя жизнь ничего не стоит, а вам ещё семью кормить. Гайварово семя, идите же! Это их вразумляет. - Бранящийся монах. Чего только на свете не бывает, - бормочет Уми, уходя. Хорошо, они не в курсе, что я ещё ни черта ни монах. Чёрная ледяная лента узенькой лесной речушки. На бережке следы лап в замёрзшей ледяной корке от пролитой из ведёр воды. Обгорелые пеньки по сторонам. Русло требуется перенести на сорок шагов. Это семь прыжков. Можно подвести всего лишь к подножиям кедров, но моих умений мало, чтобы запретить гайварискам переходить вброд. Они перейдут по воде, игнорируя границу. Так. Надо настроиться. Благодарю судьбу, что в моём желудке уже второй день пусто, словно в суме нищего. Милые наркотические таблеточки, вот вы и пригодились. Сажусь на снег. Обращаюсь к кахири, стараясь вложить в предложения максимум убедительности: - Что бы ни случилось, не переступайте границу Юлали. Понятно? Ни в коем случае. Пусть хоть небо падать начнёт. Вам известно, что монахам нельзя мешать во время ритуалов, а сейчас – тем более. Я, муржим зачухай, первый раз делаю что-то подобное! Какая-то женщина в зелёном платке и застиранной рабочей юбе, что короткие спереди, и длинные сзади, опускается в снег, закрывает глаза. Талслу слышат шёпот молитвы, больше похожей на неправильное заклинание. Аура её золотится. Действительно думает, что поможет? Охренеть можно. Верно, плохо, когда у тебя получается сделать что-то особенное только в как следует обдолбанном состоянии. *** Есть такое выражение - чернее черной черноты бесконечности. Кажется, я понял, что оно означает. Я ожидал очнуться чёрте где, на поляне посреди соснового леса, в овраге. Один на десять столбов или же посреди изуродованных мёртвых тел каких-нибудь животных, типа визгунов. Было опасение, что тела могут оказаться вовсе не визгунов, но цель, которую я желал достигнуть, была совершенно определённой, и ничего подобного не должно было случиться. Провал. Как беспросветная пасть Гайвара. Захавал, переживал и выплюнул. Не было ни снов, ни видений. Сознательный фиксирующий мозг отрубился полностью. Пятнадцать штук - всё-таки слишком много. Узнал бы Ансельм – башку бы открутил. И правильно сделал. В который раз клянусь, что больше так не буду. Надо учиться пользоваться всем без такого участия… Я осознаю себя дрожащим от холода. В поле зрения, по полотну сугробов – перламутровые колбы-цилиндрики, а сам я стою в ярко-алой луже крови. Разлитая краска… Плечо со знаком Аохиджи, да и вся рука до запястья, саднит, горит и покалывает. Перевожу взгляд на неё – разодрана. Порезана, как старая кухонная доска. Узнаю почерк – это мои когти. Я сам. Кровь не останавливается, падает осенним тёплым дождём под ноги. Слишком глубоко? Придётся зашивать?... *** У Гижияш бельма на глазах. Она сидит, не двигаясь, потупившись в пол, закутав ноги в овечью шкуру и сложив руки на колени, как лайвахири. Неудобно долго находится в таком положении - всем, кроме неё. По всем внешним признакам храм её разума опустел, и не выйдет на связь уже никогда. Я беру её безжизненную лапу в свою, здоровую, располагаясь у ног так, чтобы быть ровно по курсу пустого взгляда. Разломить её ментальную защиту, как кусок свежего хлеба? У сумасшедших защита отсутствует, а у неё… Боюсь, не разломлю. Нет, однозначно - нет. Фасетчатый псевдоглаз гайвариска, с одной стороны гладкий, с другой – торчат обломки микросхем, шнуров, проводов, алюминиевых креплений. Обломок воронёного «лепестка», стальные спицы одного сустава ног в обмотке из искусственной плоти. Кусочек квадратика мозга, пестрого, как весенний луг. С улыбкой кладу ей на колени всё электронное барахло. Помещается. - Гайвариски – роботы. Их канну растут из живого мяса, так что правильнее будет выразиться – киборги. Неплохо сделанные, между прочим. Я не отвожу взгляда от её затянутых белым туманом зрачков. В случае со мной он ей не поможет. Блуждает ли хотя бы малая искорка страха в потёмках дремлющего вёндхо и атмы? Достаточно одной. Горящие тёмной зеленью глаза – ты их тоже не выдержишь. - Что случилось тогда в лесу? Нет реакции. - Слугам Гайвара нет до меня дела. Они маячат рядом и не нападают. Вчера я убил одного, чтобы посмотреть, что у него внутри. Уголок рта Гижияш дёргается вниз, словно внезапно вознамерился придать лицу печальное выражение, но раздумал. Вижу, как под молочной пеленой зрачок расширяется, становясь круглым. - Про твои внутренности мне тоже ничего неизвестно. Пропустить тебя через металлоискатель я не могу, за неимением оного. Остаётся старый добрый способ. У тебя есть лишь один выход – заговорить. Про Гайвара, вершащего судьбы. И про Лайелли, создательницу народов. Про мир двух лун. Тут я понимаю, что взгляд ирбиса, прежде обращенный в никуда, устремлён на меня. Активация биотоков вокруг серой головы, светящаяся пульсация громоподобных, гигантских мыслей. Красный, как пламя пожара, ореол, опутывающий кахири. Она открывает рот, молчащий вот уже много лет, и скрипучий голос молвит на древнекахирском. В этом теле давно нет адари по имени Гижияш. *** Был поздний вечер, когда я подошёл к закрытым на ночь створкам дубовых ворот с вырезанными на них вензелями Аохиджи и каплями. Обратный путь был дольше и большую часть его в обнимку с посохом. Теперь меня осеняет, почему Великий выдр чаще ходит на двух задних. Моя рука болела и болит, как дезивар знает что, и становиться ногой отказывается. Антисептических заклятий хватило на первое время, белая сеточка-паутинка действует в течение одних суток. Добротные. Как предвидел маг, что понадобятся. Когда я поздоровался с Долса-Шином мысленно – чего, дескать, не открываете? – он поперхнулся супом. Ай, любят здесь меня хоронить, никак не отвыкнут. Каких-то пятьдесят дней с гаком. Он обнимает так, что кости хрустят. Я всучаю настоятельнице послание, нацарапанное на бересте, ибо бумага есть не везде, рушусь в своей келье на кровать и с чистой душой вырубаюсь. *** Морис и Нельг поведали, в конце концов, свою историю. Ящер передал её мне. Вестников в сезон гайварисков мало, даже пернатым неохота летать. Поэтому центральный отряд племени Карес прибыл раньше, внезапно, накатился с белых холмов, и никто не успел даже вилами вооружиться. Воины-гелады убивали без особого разбору. Складывали добро на телеги и укатывали. Мать Мориса бросили живьём в пустой колодец, она сломала шею об дно и скончалась в агонии через два часа. Морис и Нельг убежали в лес, и на их счастье гайвариски блуждали где-то в другой степи. Когда гелады ушли, они вернулись в разрушенную деревню. Ничего не горело, эти – не любители поджигать. Только открытые калитки и выбитые двери хат, и никого живого. Внутри домов, на улицах, вытянув руки, лежали заколотые односельчане. И родственники. Их души отправлялись в ад мира Девы-Смерти вместо слияния с богиней, потому что ни одного левлита в радиусе сорока столбов не было. Без его вмешательства души обречены. Они не смогли бы похоронить всех, даже если бы очень постарались. Оставаться нельзя – придут падальщики-барвуги, некуда идти. Кроме одного места, где их согласились принять в прошлом году. Не приходило в голову осесть в другом селе, уйти в город. Почему-то. Тогда они, взяв себя в руки, прошлись по домам, собрав денег, сколько нашли, и отправились в путь. С детства охотники, они помнили дорогу, пройдя её однажды, и умели добывать себе пропитание. Шли семнадцать дней, мимо разорённых так же, как и их, поселений, по неприветливой земле, по следу косы хотакерапа. Им не попались гайвариски, которые, видимо, откочевали из опустевших территорий, все, как один. Невозможно представить, насколько им было страшно. Одним засыпать ночью между корней дерева и гадать, будут ли они живы с рассветом. Ужас, сковавший всё чувства и мысли, круглосуточный кошмар. Месяц Снегорад. Двое юных гиен прошли насквозь земли, кишащие возникающими, чтобы поживится на чужой беде, чудовищами, голодными духами и нечистью. И лишь под конец зацепили бич поствоеных пространств – пожирателя кйонд, краборукого махуту. Что станет с любым, даже самым храбрым кахири после такого? Обычное «фырк», без тени насмешки: - Ну, со мной же ничего не стало. Долса моргает на меня с каплей осуждения, будто хочет произнести: «Да что с тебя взять! Это же ты, хрен чем проймёшь. А они – только от папки с мамкой. Понимать надо…» - Да понял, понял я, - бурчу примирительно. *** - В письме куча ошибок. Подписано: староста Тооантуха Уми Кольцо дыма, - констатирует железная кошка. - Слава богине, что он вообще писать умел. Она вздыхает: - Какое там расстояние было? Действительно семь прыжков? - Ага. Они пытались прорыть канал, но вода не текла. - Понятное дело, что не текла, - и опять про послание. - Аккурат вровень с границей, утверждает. - Не совсем. Два шага осталось. - Услуга за услугу, так вы договорились? – спрашивает Мерод, с неодобрением поглядывая на мою руку, всю сплошь в карминовых коростах под плотными бинтами. - Оно того стоило. Почему бы и нет? Как хорошо, что Уми ничего не додумался написать о гайварисках. Луна… Даже две – воистину, отличная плата. *** В подвале уже нет тел усопших. Пока я отсутствовал, левлит отпустил все атма в заслуженный полёт. Ощущение. Запах, который даже нос не чует. Что-то неуловимо грязное. Долса-Шин разворачивает скрученный в трубочку лист заклинания: - «Иглистый удар». Впервые вижу, чтобы его использовали таким образом. Не для убийства. Морис и Нельг у него за спиной держатся за руки. Оборачиваюсь: - Оно безопасно. Колдуй. В последнее время все кахири ведут себя так, как мне надо. Я не заставляю, держу талслу при себе, но с каждым днём это всё ощутимее, словно их психика прогибается под неизвестным напором. Как тогда у Ригоса. Один-единственный раз. Ящер начинает. Тысячи, десятки тысяч крохотных гвоздиков и игл ударяются в штукатурку стен и свода, по всей площади взбив фонтанчики пыли и каменной крошки, сыпя её на пол и нам на головы. Звук падающего крупного града, шелест струящегося песка. Пыльный туман на какое-то время закрывает обзор, Морис зачем-то хватается за мою ладонь, а потом я понимаю, почему, разглядев сквозь оседающую тучу строгие фигуры на обнажившихся барельефах. Откашлявшись и отчихавшись, как старые деды, мы принимаемся рассматривать то, что было скрыто под слоем желтоватого раствора. Тайна, заботливо хранимая тайна. Тщательно забытая, старательно затёртая. Вот она, прямо перед моим взором. Неоспоримая. Абсолютно никому не нужная. - Никто не слышал? – почему-то шепотом спрашивает Шин. - Никто. - Что это? – подаёт голос немногословная, но более смелая, чем её друг, Нельг, трогая пальцем резьбу. Я деликатно надавливаю кончиком когтя в нефункциональное пространство между буквами. Следа не остаётся. - Скорее всего, какой-то вид металлопластика. Такого материала кахири давно уже не знают. Он практически не подвержен разрушительному действию времени. - Вахрава милосердная, откуда здесь такое? – восклицает ящер, задирая голову, чтобы разглядеть рисунок, заходящий на потолок. – Наследие предков и их погибших богов под святилищем Великого выдра! Надписи похожи на древнекахирский… - Это и есть древнекахирский, не упрощенная форма, - поясняю, проходя вдоль стены. - Сейчас, погодите, я найду начало. Ловлю взгляд мага, подтверждаю, умело скрывая раздражение: - Да, я его знаю. И что? - У тебя не мозг, а какая-то справочная станция-библиотека, - произносит он. «Заткнись», - сообщаю для проформы. Мой ум – мои проблемы. Я слеп к последствиям собственных поступков точно так же, как остальные кахири. Они ведут куда-то, шаг за шагом, влекомые инстинктом, больше напоминающий инерцию когда-то заведённого механизма, который по какой-то причине не остановился тогда, когда было положено. Когда сам себе напоминаешь робота – паршиво. Ощущаешь-то себя живым. Эмоции, которые не в силах сдерживать, и саван притворной твердости, а внутри, в подводных пещерах, куда не заглядывает луч разума – призраки. Легионы и полчища страждущих призраков… «В том смысле, что ты умный, придурок!» - отвечает Долса так же мысленно, усмехаясь. Первый барельеф, занимающий малую торцевую стену. - Город предков, Равитрамайна. Население сорок миллионов кахири. Высокое здание-башня, всё в тонких горизонтальных полосках, овальное в плане, рядом с ним – пузырями на воде – какие-то ещё строения с купольными крышами, упирающиеся в небо, а подножием тающие в темноте. В них окна каких угодно форм, но не квадратных. Два спутника планеты, две луны, плывущие друг за другом по небу над городом, поверхностью похожи на лоскутное одеяло, усеянное шишечками клёпок. В левой части барельефа эдакий коллаж профессий. Комнатка, кахири в рабочей форме, в руках предметы непонятного предназначения и стоят они около вещей такого же загадочного вида. Только тот, кто точно знает, что это за приборы, сможет понять смысл. Я узнаю гидропонные сады, микроскоп и медицинскую камеру – саркофаг с плоскими пучками проводных шлейфов, свешивающихся из неё – окровавленные ленты. На ум приходит тут же танец умирающих предков. Камеры жизни отказали, они истекают кровью и падают замертво. Или они падают в камеры? - Чем они занимаются? – отзывается Морис. - Работают в поте лица. Следующее. Дух с размытыми очертаниями, но с восьмью глазами, смотрящими в разные стороны, и со ртом, полным кривых зубов, похожих на расщеплённые ветки или камни – огромный, высотой от пола до потолка. Из-под ног его вырываются клубы дыма и пламени, летят обломки строений и гибнущие кахири. Они убегают, зажимая руками уши, кто-то отстреливается, а кто-то уже бросил бесполезный… что это? Человеческий дикертанг? Нет. Боги… Это напоминает колокольчик, который не звонит. То оружие, что больше не работает с приходом апокалипсиса. Та гигантская тёмная ладонь, накрывающая ничего не подозревающий мир. Тень от крыла надо мной в белой маске. Первый снег… - Приход существа, которое названо позже Вахравой. Оно растоптало мир, населённый миллионами живых существ, которые пытались защищаться, но их сопротивление было бессильно. Средства защиты и их аналоги дикертангов перестали действовать. Даже огнестрельное. Все вещи подобного принципа действия бесполезны до сих пор. Люди столетиями бьются над проблемой того, что их техника при переходе через портал на Вахраву всегда оказывается грудой металлолома. Им трудно нас завоевать именно поэтому. Что за ирония судьбы! Жестокое божество - первый враг и первый защитник. Если считать, что это именно оно каким-то образом контролирует эти процессы и запреты. Трое смотрят и слушают, как завороженные. Невозможно поверить, невозможно не поверить. - Дальше - карта древнего материка. По очертаниям отдалённо смахивает на сегодняшнюю. То, что на ней обозначены различные места, ни о чем нам не скажет, если не найти хотя бы один ориентир. Что-нибудь, существовавшее тогда и сейчас, неизменное. - Наш монастырь? – отзывается Шин. - Возможно. А на этом барельефе Восемь мудрецов. Как ни странно, изображение не сильно отличается от канона… Сцена битвы, где они вырывают глаза Вахраве. Над ними сияют луны посреди звездного неба. А вот приказ об использовании… как бы это сказать… кибернетических устройств автоматического ментального отслеживания. По-видимому, это гайвариски. Долса-Шин переглядывается с гиенами. - Приказ? – повторяет он. - Кибер… что? – хмурится Морис. - Ты знаешь, за счёт чего живут боги? – отвечаю я вопросом на вопрос. Зелёная радужка горит в полумраке. – За счёт тех, кто в них верит. Какой процент населения находился в своём уме после апокалипсиса? От Лайелли и Гайвара осталась тень. Конечно, при условии того, что это всё же были боги, а не что-нибудь ещё… Появляются кретины, обожествляющие существо, раздавившее цивилизацию. Оно победило, значит, оно сильнее. Значит, право. Древние боги вынуждены обороняться от таких придурков. Только не вышло. В итоге остались одни сумасшедшие. - Получается… Гайвариски не переходят защитные полосы, созданные монахами потому, что думают – за ними верующие в эту проклятую пару? - Именно. - Ох, Великий выдр! – с ужасом шепчет Шин. Четвертый барельеф – сплошные символы безо всяких поясняющих рисунков. Прочитываю первую строчку. И ожидаю много чего, но не этого. На моём лице написано такое удивление, даже рот приоткрыт, что Морис встревожено спрашивает: - Что там такое? Я не сразу нахожусь с пояснением. Про роботов понятно худо-бедно, аналогичные штуки у лайвахири есть, но всё равно не такие и на другом топливе. Хоть кахири никогда этой техники не видели, лишь некоторые, что путешествуют между мирами, но о её существовании все знают. - Часть программного кода, - потрясённо выдыхаю я. – Из-за того, что часть – не определю, для чего и о чём. Накрепко впечатываю символы в память, чтобы не забыть ни при каких условиях. Программа для какого-то настолько важного процесса или механизма, что её вырезали в практически вечном металлопластике. Ждут, пока я закончу. У них такой вид, словно им на плечи свалилась вся тяжесть мира. - Ох, лучше бы я этого не знал, - устало потираетпереносицу Шин. Глаза его наполнены печалью до самого дна. – Слишком стар для таких потрясений. Когда я мгновенно оказываюсь почти вплотную к нему, ящер понимает, что допустил ошибку. Кто мне не так давно доказывал, что ещё огурец? - Слишком… стар? – шиплю я. - Да ты что дитя малое! Деревеньки-то в бытностью свою тоже грабил поди? - мне становится жалко его и я сбавляю тон. Моё ментальное поле с легкостью перекрывает любое из встречавшихся мне, и с этим надо быть осторожнее. Извиняющееся дотрагиваюсь до чешуйчатого предплечья. – Ладно. Я знаю, что тебе не нравилось это дело, и ты предпочёл монастырь Кровостока. Самый далёкий. Никогда не говори мне, что ты слаб, стар, или боишься. Я знаю, кто ты на самом деле, меня не обманешь. - Чересчур хорошего мнения обо мне. Вот мы узнали, что было на самом деле. А толку? - Я думаю, нам никто не поверит, - произносит Нельг. - Грустно, что всё так, - соглашается Морис. – Не докажешь всем и каждому, что Вахраве поклонятся нельзя. Всё останется, как есть. Да и пусть поклоняются. Орать я не буду, но материться обязательно. - Пусть? Когда цивилизацию ваших предков практически уничтожил приход Вахравы, восемь героев восстали против неё. Вахрава избавляется от вас, как от паразитов. Восемь легендарных монахов и монахинь положили свои жизни, чтобы найти способ укрощать злобное существо, поработившее прежнюю их мирную землю. В великой битве они вырвали восемь глаз. Видите, каждый из них держит шар в руке, или на шею повесил. Как вы думаете, что это? Мяч? Модель планеты? Как бы не так! Это грёбаный глаз! А вы поклоняетесь! Вам нужно прикончить это существо и дело с концом, а не молится! Не он дал вам руки-ноги, а древние боги – Гайвар и Лайелли! Две луны, которых сейчас нет на небе, а приливы-то в море есть. Они где-то там, не отражают свет. Белая маска на празднике Первого снега – это луна, спутник вашего мира. Но боги мстят. Вам. За предательство. Вы их забыли и творите черт знает что. Они натравливают на вас, глупцов, орды гайварисков! Искусственные создания, из энергии и металла. Обломки былой технической цивилизации. Твою мать, это ж надо проебать такое… Вам всё до фени. Пожалуй, я убью Вахраву, что бы мне это ни стоило. Клянусь, превращу его бессмертный высший разум в кровавую кашу. Единственный способ, чтобы гайвариски не нападали на вас – это не поклоняться Вахраве. Они лишь поэтому убивают вас. Старая, верная программа. Они же не понимают, что времена изменились, и продолжают вычёсывывать. Все эти стихийные бедствия, с которыми не жалея сил борются монахи, уничтожаются одним действием – устранением Вахравы. Тогда из мира уйдет эти стихийные боль и разрушение, постоянные трагедии и смерти, что повторяются и повторяются. - Но тогда придут люди, - произносит Долса. – И умрут все. Облизываю губы. Смотрю уже спокойнее. - Тогда выразимся так: взятие под контроль этой сущности. Если это окажется проще, чем удержание сети порталов. - Это звучит по-идиотски, - признаётся маг, вздыхая, как будто ему лет сто, не меньше. - Вынужден пока согласиться с тобой. - Пока? Ты, наверное, не понимаешь. Ты смертен. Если тебе отрубят голову или проткнут чем-нибудь, да даже элементарно об угол мебели ударят – это конец. Колосок в поле так же беззащитен и слаб перед лицом судьбы. Восемь кахири были гениями. Возможно, величайшими магами, которые только рождались на свет – они изобрели магию, не являющуюся магией по сути. Силу монахов и их ритуалов. Она изменяет пространство по воле просящего… Ты же не слепой и ум у тебя не трехлетнего малыша. Ты – совсем не один из великих мудрецов. - Я знаю. Но почему мне нельзя хотя бы пытаться? - Постичь непостижимое-то? Валяй, - язвительно хмыкает ящер. - Ты подписываешься на то, что тебе не по силам – это моё последнее мнение. - Это один раз уже удалось восьмерым. Почему бы аналогичному не получится у следующей восьмёрки? - Потому что чудес не бывает, Налла-пама. Твоя ярость и желание отомстить неведомо кому бежит далеко впереди твоей логики. С нетерпением жду того невероятного дня, когда ты её снова включишь и прекратишь фантазировать. И начнёшь делать что-то стоящее. - Что, например? - Использовать мозги! Тогда ты без труда увидишь, что от вооружённых конфликтов на Вахраве умирает гораздо больше кахири, чем от стихийных нападок Вахравы и гайварисков. Войско гелад вырезало несколько десятков деревень. И это так, обычное восстание. А знаешь, что бывает, когда с завидной периодичностью начинают грызться дуумвират и Синклит? И известно ли тебе, как часто это случается, а, дитя бездны? - Часто, - роняет Нельг, задрав голову на барельеф с изображением битвы. - Очень часто, - присоединяется Морис, по-детски беря меня за руку. - Им не жаль. Конечно, «глупые бабы» снова солдат нарожают, чего уж там… Я присматриваюсь к условным изображениям диковинных приборов и методик на соседнем куполе. Нет. Ничего похожего на то, что я подумал. *** Последняя тренировка в монастыре Кровостока. Потираю ушибленный бок, отправляю посох на стойку. Буду ли я тосковать? Скитаясь где попало и проводя ночи под открытым небом, буду ли я вспоминать? - Мне придется уйти. Дня через три, когда я дошью пару вещиц из махутового прото-хитина и прочего. Кстати, эти материалы - собственность монастыря? Ящер ничем не выказывает своего удивления, он понимает сразу, что ничто теперь не удержит меня на месте. - Да. Но если ты возьмёшь какую угодно часть - тебе и слова никто не скажет. - Мне понадобится только чуток шкуры. Остальные ценные части, я так понимаю – это плата за принятие в послушники Нельг и Мориса. - Ты прав, нам деньги не помешают. Посмотри на эти обветшавшие здания, покорёженные оконные коробки, скрипящие двери… Кому надо переться на край света в монастырь, когда есть монашеские школы в столицах, отделения Эпархии, пусть и подороже и не такие строгие? – рассуждает Долса. – А ты уходишь… Бросаешь обучение? А будущая хамру как же? Протягиваю ему бронзовую монетку схаргла, ещё пахнущую ароматными маслами, с пропущенной сквозь него веревочкой для надевания на шею. Усмехаюсь. Лицензия, удостоверение полноправного аохиджита. Этого он не подозревал. Изгибает изумлённо бровь: - Надо же. За ритуал в деревне Тооантух? Ты побил рекорд, на моём веку никто не становился старшим монахом за восемь месяцев. - Из меня хреновый служитель Аохиджи, сам знаешь. Выразительно пожимает плечами: -Я понятия не имею, почему Мерод приняла такое решение. Вот боец действительно хреновый. Когти уступают любому холодному оружию, и дробящему тоже. Не все противники – удуг-улы. Кто теперь тебя учить будет? Кто меня учить будет контролю и регуляции заклинаний? С улыбкой смотрю на него, растерянного. Дальнейшее нельзя произносить вслух. «Отчего я улыбаюсь, спрашиваешь?» «Спрашиваю». «Ты будешь скучать по мне. Я чувствую». «Что, нелогично привязываться к тому, кого раньше презирал? – с вызовом отвечает он. - Неужели это так весело?» «Не поэтому. Если ты разрешишь, я могу связываться с тобой и говорить так же, как сейчас, где бы я ни был». «Разве телепаты так умеют?» «Шут их разберёт, я их не встречал. Достаточно того, что пока я могу связываться лишь с тобой». И с Ансельмом. Мог бы. - Что для этого нужно сделать? - Ничего. От тебя требуется лишь согласие. - Тогда я согласен. Он молчит, пока мы идём до его кельи, и у самых дверей произносит безаппеляционно: - Ты когда-нибудь обязательно скажешь мне, кто ты. Ухмылка растягивает мне рот: - Конечно. *** Три гиены стоят в лучах оранжевого восходящего солнца. Монах-аохиджит и два его ученика. Защита от сильной магии – рубашка с коротким рукавом, плотно прилегающая к телу, между двумя слоями ткани вшиты плотно подогнанные друг к другу кусочки прото-хитина. Так, чтобы не стеснять движения, гибкая и удобная вещь. Полоски мягкой и тонкой кожи снаружи. Это не доспех, ни от какого оружия он не защитит. Сверху она закрыта аохиджитской оранжевой туникой и тёплой синей накидкой стандартной зимней униформы. Бумаги зачарованы на сто раз. До начала семестра в хамру Эдельвейс, что находится в Ар-Асеже, ещё три месяца - достаточно, чтобы исходить пол-Вахравы. Или, на худой конец, восточный ном. Сырой весенний ветер забирается пальцами под одежду. Лежалый тяжёлый снег – мокрая крупинистая трасса, тающая под ногами. Двадцать два кахири в оранжевых робах и синих накидках. - Прощайте, - мигают зелёные глаза. – Я надеюсь, нам будет суждено увидеться снова.