Ведь нет защитников тебе

«I was born with shotgun in my hand». FFDP

*** Всегда случается самое худшее –думаю, в этом есть какой-то извращённый смысл, который боги и святые отказываются донести до смертных. Небо серое, как нестиранное одеяло из грубой шерсти, день, замерший в полусумерках. Колодец. Чёрная дыра в земле, корень пустоты, уходящий на десятки прыжков до водоноса. Неистовый крик Нельг, громче всего того, что я когда-либо слышал. Громче гонга, озаряющего собой серебряные реки под монастырём, он холодит мне кровь, словно прошедший насквозь призрак, звенящий цепями. Из труб идёт дым, потому что поленья не успели прогореть в печках. Прошло не более полутора часов. Мы не могли знать. Мы не смогли определить и ошиблись. Боги, Нельг! Из всех совпадений, которые готовит нам судьба, выпало именно это. Весенняя сырость побережья, омываемого холодным течением, сменилась жарой равнины, на которой давно уже царит лето. И тёмные дни для меня с некоторых пор нечто вроде проклятия над моей головой. В них всегда всё происходит. На просторах Вахравы столько проклятой, потерянной земли. Побитой ядовитым дождём уссщеитов; покрытых коркой застывшей и безжизненной, извергшейся породы, которую остановили миллуиты; и просто земли, которые раз и навсегда перестали родить, а юлалины не смогли с ними ничего поделать. Все ордена не так могущественны, многочисленны и сильны, как кажется на первый взгляд. Есть много того – безликого, стихийного и невозвратного, с чем они не справляются. Это прибавляет ещё одну нотку в симфонию щемящей тоски моего восприятия мира кахири. Деревни, вычищенные удуг-улами. Истреблённые ими. Дуумвир и его отряды не могут справиться со всей нечистью, и иногда нечисть справляется с кахири. Особенно, когда её никто не ждёт. Морис и Нельг знают правила. Если нет запаха дыма – не иди в село. Если заметишь поломанные силки, чёрные точки на листьях и траве, странные следы на тропинках – не ходи в село. Если птицы не поют – не ходи туда. Только полутора часов недостаточно, чтобы птицы заткнулись. А подозрительный след нам посчастливилось пропустить. Этот крик… Он прокаженной молнией разрезает натянутую тишину между глинобитными хижинами, на круглом пяточке вытоптанной полувлажной земли, мечется в пустоте дворов. Пожёванные трупики чилук и загрызенные тарки лежат в загонах. Кахири нет. Я не хочу знать, кто сюда приходил. Кто сейчас здесь. Я мечтаю убраться отсюда, потому что дыхание смерти уже холодит мой затылок. Вопль сумасшедшей. У нас была возможность, а теперь её нет. Она никогда об этом не говорила, мне рассказал Морис. У них на окраине села был глубокий засохший колодец. Когда напали гелады, они бросили туда её мать, затем схватили отца, порубили на части и кинули туда же. Мать умерла не сразу, она мучилась в бессознательном состоянии несколько часов, сломав шею и истекая кровью. Звук, который она при этом издавала, колодец усилял многократно, и он был поистине чудовищен. Она физически не смогла бы схватиться за верёвку, и, будучи вытащенной, ни за что бы не выжила. Но Нельг об этом не знала. И не сделала ничего. Просто не смогла. А сейчас… Как служитель Аохиджи, Нельг должна чувствовать, что на дне только вода. Её заклинило, и кто разберёт, по какой причине. Запах, цвет, соотношение окружающих предметов, очертание камней под водой, отсутствие жителей – что напомнило так сильно, что это захлестнуло её и поглотило? Она переживает те страшные два часа. Возврат туда – попытка изменить результат, хотя бы в следующий раз, хотя бы усилием воли. Плач и насыщенный бульон эмоций, летящий в открытые уши демонов, кем бы они ни были. Они теперь слышат нас. Они идут. Я цепляю её за руки, за одежду, пытаясь увести, пытаясь сбежать. Она не поддаётся, упёршийся, безвольный мешок с кореньями. Вдруг, словно по команде,Нельг наконец затыкается и кашляет сорванным горлом. - Морис?! Чего ты стоишь? Он должен помогать мне. - Я не… не… - слабый голос. Его аура покрывается белым, проскакивающим вдоль позвоночника, кружащим по нервным узлам. Он весь передёргивается, как тогда, все мысли, тело и слова. Его атма застывает от ужаса, корёжится в приступе. Никто на свете не боится удуг-улов так, как он. У меня язык не поворачивается просить Великого выдра о помощи. Он не всесилен. Я не требую невозможного даже от таких. Кто бы это ни был, он идёт. Главный хищник. Тот, кто расправился с не успевшими убежать кахири, кто убил всю домашнюю скотину. Мелкие падальщики, сопровождающие его на безопасном расстоянии – интересно, они уже прибыли в деревню? Или ждут, пока их протеже соберёт свой урожай? Мне не утащить этих двоих от опасности. Я лишь хватаю тяжёлую Нельг подмышки и волоку в сторону ближайшей хижины. Панический взгляд, которым провожает меня Морис, гласит о том, что он отлично осознаёт, что происходит и чем это закончится, но ничего не может с собой поделать. Его ноги подворачиваются, когда он пытается встать. Оглядывается по сторонам, он не хочет оказаться к ним спиной. Я успеваю затащить Нельг на крыльцо, и вижу, что дверь не распахнута внутрь, как мне показалось издалека. Она испарена, расщеплена, уничтожена каким-то заклинанием, остались одни оплавленные петли и пару щепок, торчащих из них. И ни пылинки на полу рядом. Внутренний таймер отсчитывает секунды. Десять. Талслу различают эхо шагов, которые и не шаги вовсе. Морис легче. Грубо схватить, бросить рядом с Нельг. Они сразу вцепляются друг в друга, точно маленькие обезьянки. Аохиджи, Коум, Миллу, Уссщеит… Великие, что я… Привычно освободиться от пут лишних вещей, сковывающих движения. Посох не нужен. Остался лишь ханджар на поясе, на самый крайний случай. Сомневаюсь, что им или ему он повредит. Выйти вперёд и выпустить когти-катары. - Ничего, ребята. Я сам в панике, - выдавливаю из себя, обводя взглядом детишек и заодно проверяя, не могут ли к ним подобраться с тыла. Вот оно. Время вышло. Тот, кто обратил в ничто дерево входных дверей, возможно – испаривший также всех кахири в деревне, вовсе не уставший и не больной, не в пример краборукому махуте. Гул в моих мыслях и сердцевинах костей – ток нарастающего напряжения, текущего по ним. В психических системах он не идентифицируется в качестве страха как такового, это больше похоже на поток неровной силы, делающей тело свободным и пустым, как пушинка, а движения, сделанные недостаточно быстро – чертовски неточными. Молчание внутри моего сознания, сузившее его до размера острия булавки, поражает меня больше, чем взволнованные голоса, раздававшиеся раньше, когда мой организм вёл неравный бой с повреждениями или болезнями. Они бы говорили и сейчас, но, видимо, им в данной ситуации совершенно нечего сказать. Они не знают, что ожидать. Они только свидетельствуют о том, что их переключатель находиться в режиме «вкл». Этого достаточно. Туман. Не такой, какой бывает утром, стелящийся между сонных холмов, или на озере, состоящий из капель, зависших в воздухе. Туман – это первое сравнение, которое приходит мне в голову. То, с чем бы я сравнил это на самом деле, не имеет названия на языке кахири. Электромагнитное поле, спутанное в клубок вокруг источника – неосязаемых зарядов неизвестной мощности, крутящихся и суетящихся в сердцевине, точно вечный двигатель. По крайней мере, это диагностируют талслу, опасаясь подбираться слишком близко. Всё так плохо, что мне не хочется материться: у меня нет щита, способного экранировать это воздействие. Не умею я такое создавать. И когти, как я понимаю, бесполезны, можно смело прятать обратно. - Чилучий муржим... - а нет, всё-таки ругаюсь. Если бы у меня был страх смерти, я бы что-нибудь обязательно сообразил. Жалко. Есть лишь один сорт невидимых удуг-улов – и это морриганы. Им нет дела до поселений, они никогда себя так не ведут. Не установлено, что они едят, но точно не кахирье мясо или частицы душ. Да и вообще – тот, кто с ними сталкивался, чаще всего уже ничего не мог рассказать, так что я поражаюсь, откуда о существовании морриганов в принципе известно. Наверное, всё же был неизвестный герой, умеющий вспарывать их бесплотные брюхи. Талслу окутывают тело, выставленные острия ловят изменения воздуха. Надо принимать решение и я выбираю щит омикрон, поверх обычных, не поляризованных и безликих. Полагаю, мне недолго придётся их всех поддерживать разом, поэтому вызываю столько, сколько могу удержать одновременно. Страшно, когда впереди неизвестность. У всех так. Я же всегда предполагаю, что в итоге умру, а смерти я не боюсь. Никогда не боялся, даже когда неделями бродил один по арктическим пустыням, а кожа трескалась от холода, или просыпался в каком-то подвале в городе, наполненном безгласными трупами, в которые превратились люди после взрыва в небесах. Интересно, было время, когда я умел испытывать это чувство? И насколько давно это было? Магнитный морриган не спешит, подплывает на расстояние четырёх шагов, замирает, изучая. - Что? – не выдерживаю я. По округе прокатывается низкий вздох, идущий будто со всех сторон. От несуществующего ветра покачнулись верхушки плодовых деревьев в саду за оградой. «Так ты видишь меня, смертный…» - звучит где-то у меня в костях. Отлично. Ну и манера у него общаться! - Невелика наука, - отвечаю сухо. «И понимаешь мой мыслеязык... Почему ты не нападаеш-ш-шь?» - шипит он. - Я что, похож на идиота? «Сможешь ли ты до меня дотронуться?» Это он что, меня на слабо ловит или ему правда любопытно? - Сомневаюсь, что можно пощупать поле, порождённое электрическими зарядами, подчиняющееся чёрт знает каким законам. Слово «электрический заряд» я произношу на языке лайвахири. «Но его можно почувствовать». - Что тебе надо, морриган? Он сокращает расстояние между нами до двух шагов. «Твою душу, конечно же». - Ты опоздал. Её у меня нет, как видишь. Новый вздох прокатывается по вишнёвым и абрикосовым кронам. - Сомневаюсь, что я могу тебе быть чем-нибудь полезен. «Ты скажешь мне, куда ушли все жители». Ушли всё-таки. - Знай бы это, стоял бы я здесь? «В плохое время в плохом месте, да?» - шепчет он. - Как обычно. Сколько тебе лет? «Зачем ты спрашиваешь?» - на этот раз от его вкрадчивого шёпота начинают подрагивать лапы. - Может быть, ты помнишь тот день, когда пали Гайвар и Лайелли, а кровожадный Вахрава бродил над мечущейся в агонии цивилизацией кахири? Пауза. Долгая такая. Усилием воли заставляю себя всё-таки не оглядываться в сторону Мориса и Нельг. «Нет. Я помню другие дни». - Какие? «Падение Кхегира». - Ты… не отсюда? Совсем? «Ты вообще знаешь, что это за мир, смертный? - кажется, он почти смеётся. – Ты ещё где-нибудь видел подобные миры?» - Я видел такое, что тебе и не снилось, - мрачно бурчу я. «О, не сомневаюсь! За свою короткую, никчёмную жизнь!» - Как будто в твоей больше смысла. Он замолкает, точно задетый за живое. Обрывки эмоций, которые улавливают сенсоры, интерпретируются именно так. - Почему ты не нападаешь? – дарю я ему свою лучшую усмешку, повторяя его выражение. «Кое-кто не имел возможности нормально поговорить несколько столетий. А тебя разве не учили, что нельзя разговаривать с демонами?». - Слишком много правил для одной-единственной жизни, не находишь? «Здесь три жизни, а не одна. Мне пора их забрать». - И какой в этом смысл? Судьба свела нас только для того, чтобы ты уничтожил меня и моих немногочисленных учеников? «Моргни, смертный. С тех самых пор, как ты на меня уставился, забыл, как это делается?» - Когда у черной змеи есть дела поважнее, она не моргает. Громкий раскат грома едва не заставляет меня вздрогнуть от неожиданности. Вахрава собирается лить свои слёзы. Праведная Уссщеит, пусть это собирается обычный дождь! На земле под демоном - круг поблёскивающего спёкшегося суглинка, от которого начинает подниматься белый, почти прозрачный дым. - Как твоё имя? Он произносит, но это отнюдь не звук. Сверху обрушиваются первые мелкие капли ленивого дождя, а через миг он уже стелется щербатой серой стеной, покрывает темными пятнами крыши, доски, прячется в траве. Мои когти впиваются в кожу на левой руке. - Пусть я буду первым, - купол из сгустившихся водяных капель превращает меня в гусеницу, спрятавшуюся в непрочном коконе. «Ха, занятно. Ты полагаешь, что твоя оболочка будет экранировать электромагнитные волны, которыми я могу зажарить тебя, как чилуку, или же вовсе обратить в пар?» - Ну… какую-то часть спектра она выдержит. «И не надейся». Медлительные морриганы, интеллектуальная элита удуг-улов. Возможно, некая раса, затянутая в пространство между мирами и перекинутая волей случая сюда. Каково это, оказаться на сотни лет запертым в неприветливом мире, который в придачу на тебя охотится? Как долго он не встречал себе подобных, не сошедших с ума от одиночества? Убираю омикрон. Он не оказывает никакого действия, как и любой из моих щитов. Его мысль проникает сквозь них, как нож сквозь масло. - Почему ты спросил, могу ли я до тебя дотронуться? «Это неважно». Призраки. Возможность контакта. Тогда ты – не привидение. До какой степени это важно? Одна талслу покидает пределы моих защит и медленно приближается к границе демонического поля. Аккуратно касается, ожидая ожога, готовая отпрянуть, однако ничего не случается. Кажется, мы замираем оба. Соляные столбы. - Я не нападаю, - предупреждаю на всякий случай. «Я знаю», - фыркает морриган. Действительно, он же читает мои мысли. Щуп проникает за внешний покров на крохотное расстояние и останавливается. Могучие ментальные токи, звучащие как таёжный гул, завихрения пространства и материи, озон и немного тепла. «Даже не пробуй. Не получится». - Верно, - вынужден согласиться я. - Всё равно что паук и осьминог: похожи, но не до такой степени. «Чем больше ты говоришь, тем сложнее мне будет потом тебя убивать. Не делай так больше». - Я говорю лишь потому, что ты медлишь.Теперь мне действительно нечего тебе предложить. «Уходи сам и оставь этих двоих». - Это было бы самым разумным поступком. Погибнуть всем или только двоим, такой вот выбор. Ты полагаешь, что я правда так позволю себе поступить? Молчание. - Что тебе нужно? – вопрос сухой и пространный. Морриган понимает: «У кахири есть душа атма, она преобразует их… жизнь?... в энергию, которая мне необходима». Ясно. Утешает, что ему хотя бы не кйонды нужны, как прочим чудищам-кахириедам. - Раз мы с тобой разговариваем и ты понимаешь меня, в отличие от нерассуждающих и диких визгинов… Не забирай наши жизни. Это ведь несложно. Неужели твой голод таков, что нельзя подождать другой добычи? «Нет. Он таков, что я сам могу скоро умереть», – на этот раз в его приглушённом шепоте слышится какая-то болезненная тоска. - Возьми у меня одного столько энергии, сколько требуется, чтоб все остались живы. «Это невозможно. У тебя нет преобразователя и нет необходимых жизненных сил». - Должно же быть что-то, переходник какой-нибудь. Не бывает же так, чтоб ничего не было? – удуг-ул чует моё зарождающееся отчаяние. Сырой ветер поднимается порывом, прокатывает комки зеленый сухих листьев, взвивает вверх пыль и мелкий дождь. Доносит шум реки, что неподалеку, которую лопатит большим колесом деревенская мельница. Вода, падающая с небес, делает оболочку прочнее, а силуэты и мир вокруг размытым, увиденным сквозь пелену слёз. Теперь я знаю, как это выглядит. - Не бывает же так?... «Бывает. Это пат для нас обоих». Я высвобождаю все талслу, выстраиваю их в боевой порядок. Бросаю прощальный взгляд на своих друзей, съежившихся мелкими птахами на крыльце и с ужасом наблюдающих за происходящим: - Попытайтесь убежать. Хотя бы попытайтесь. - Дей! - жалобно стонет Нельг. - Из двух выходов: сдохнуть, удирая, или быть растерзанным в сражении, - предпочитаю второе. «У меня нет желания этого делать», - произносит морриган. - Как и нет желания оставить нас в покое. «На краю радуги кто-то скрывается, смертный… Однако радуга на самом деле круглая, у неё нет краёв». - Что это значит? «Ты уже не сумеешь этим воспользоваться. Сожалею…» Взрывом сверхновой, тысячью молний вспыхивает яркий свет – весь видимый спектр вместе с инфракрасным и ультрафиолетовым излучением, который я тоже вижу. Он ослепляет, мигом высушивает всю влагу в таком радиусе, за которым я уже не смогу до неё дотянуться, чтобы создать новую водную оболочку. Похожий на волну от разорвавшейся бомбы, горячий воздух опаляет жаром. Наверное, так бывает в огненном аду. Чтобы не сжечь лёгкие, я задерживаю дыхание. С закрытыми глазами тщетно пытаюсь определить, пылает ли на мне шерсть, окутывая огнём, или мне это только кажется. Я не чувствую боли. Зная об исходе, я отключил воспринимающие рецепторы заранее. Острые жала сенсоров вцепляются накрепко, вгрызаются злобными пиявками в разум морригана. На нем нет никаких защит, он сам по себе такой плотности, что атакующему придётся выдолбить тоннель, чтобы добраться до нервного центра. Мне на это элементарно не хватит времени, физическое тело разрушится гораздо раньше. Вдруг сенсоры улавливают микроволны - те, что идут после инфракрасного. Уничтожающего света и тепла ему показалось мало. Почему не испепелил до конца? Его силы вполне бы хватило на то, чтобы превратить меня в обугленный труп. Волдыри, сукровица, чёрная гарь и копоть– всё, как положено. Зачем понадобилось добираться до моих внутренностей? Под этим излучением моя смерть – дело нескольких минут. То, что он делает со мной теперь, сменив длину волны, я уже игнорировать не в состоянии, какие бы нейронные связи не пытался блокировать: верхний слой кожи и мяса стремительно нагревается и поджаривается, вскипает кровь и лимфа, денатурирует белок, темнея; закрываются мертвые, нефункционирующее более каппиляры. Это происходит по всей поверхности тела. Кроме век. Почему кроме? Разве глаза не должны были испечься в первую очередь для полноты картины? Как быстро. Боги, как быстро… Ожог ста процентов тела? Или что-то похуже? Свернувшаяся кровь, продукты распада вместе со слипшимися в комки тромбоцитами вливаются в вены, схлопываются тысячи тысяч мелких сосудов, и из-за этого давление возрастает резко и быстро, ударом молота отдавшись в своде черепа. От такого инсульт бывает. Мгновенный. Или кровоизлияние. Падаю, земля встречает меня новой болью. Под пальцами расползается что-то мягкое и обжигающее-горячее. Запах жареного мяса. «Когда же ты наконец погибнешь?!» - слышится на периферии. Эмоции? У морригана? О да. Самое лучшее, что я могу сделать –оставить попытки взломать его разум и транслировать всё, что я испытываю, всю боль с каждой тошнотворной подробностью и деталью - для него. Талслу умные, умнее меня, они делают это с самого начала. Он не отвернётся и не избежит, он почувствует всю агонию моего сгорающего тела до конца. Я не отпущу – крючья щупов отодрать будет не так легко. Лишь когда я окончательно выключусь. Как я хочу, чтобы в конце, когда закончится эта пытка, я снова увидел те странные воспоминания или чьи-то сны о совсем иных, незнакомых местах. Красочные, подробные и упоительные, а иногда, редко, приносящие такую горечь и боль, что она сравнима с теперешней. Сенсоры посылают в пространство, всем и ему, последние слова, потому что сказать я их уже не способен. Финальный аккорд, жирная точка в конце предложения, багровый занавес: «Теперь. Я точно. Умру». *** Чёрные стервятники. Коричневые стервятники. Пара шакалов. Неудачные названия для гигантских насекомообразных. Или это родственники членистоногих? Кто их разберёт. Пусть смотрят, раз не подходят. Нас двое, и мы хороним третьего. Твёрдые безжизненные пласты не вскопаешь, возводим низкий курган из зернистых, серо-зеленых камней. Их всё равно разворошат, я думаю. Мы заканчиваем и садимся рядом. Его магии хватает на маленький пятачок тени, если подтянуть к себе ноги, то вполне умещаешься. Могло быть и хуже, ведь он истратил всё, что у него было в запасах. Обнимает сзади, кладёт подбородок мне на плечо. Вздыхает. Да, я намаялся тоже, надо отдохнуть, прежде чем двигаться дальше. Легкий поцелуй за ухом – холодком мурашки пробегают по руке. Палево-розовая прядь волос, идентичная по цвету с его радужкой, свешивается вперёд. Я люблю этот цвет, как и прочие, если они появляются на его голове. Он это не контролирует, тем не менее, ещё ни разу меня не разочаровывало то, что я видел. Он утверждает, что это лишь потому, что я в принципе вижу цвета по-другому. А сегодняшний очень подходит к его глазам холодного розового оттенка. - Тебе его не жалко, Дей? - Ни капельки. - Тебе никого не жалко, - улыбаясь, произносит он так, будто это моё достоинство. – А когда я умру, будешь горевать? Не забудешь? «Не забудешь?» Разве такое возможно? Помнить хоть что-то? Ему известен ответ, но в его глазах не прячется печаль, только твёрдая решимость, почти такая же по сухости и твердости, как песчаник под нами. Он говорит – страдать можно, лишь когда уверен, что ничего не получилось. А слёз нет, они давно все вылились. *** Миллиметр за миллиметром. Волосок за волоском. Секунда за секундой. Это не как в том рассказе, где человек ел сам себя. Язык ощущает несъедобную сладость. Он- сам по себе. Что у меня под кожей? Серебристые плоские ячейки-соты для механических пчел? Пленка в соединительной ткани, заменяющей мне жировую? Предохранительный клапан. На виске открытая вена истекает загустевший жидкостью – цветок, исходящий нектаром для плотоядных бабочек. Система…сбрасывает испорченную шкуру. Здравствуй, Черная змея, проклятое Дитя бездны, освежёванный заживо. Лишний шум трёхпалых лап на фоне непрекращающегося гула, пробравшегося внутрь сенсоров, на фоне серой ряби в глазах, ваты в ушах. Так сложно отличить, реальность это или нет. Тот звук в земле, с которым бегут ездовые тарки. Разукрашенные перья, звенящая, дорогая, качественная сбруя. Судя по ощущениям, с меня содрали шкуру, подставив ветру, солнцу, холоду и дождю то, что скрывалось под ней. Я - пылающий факел, сгорающий в огне собственной боли. Покрывающийся инеем в тёмной промозглой темнице, лежащий распластанным на ладони ледяной пустыни. Я чувствую две полярных температуры одновременно, и это сводит с ума. Я бы хотел жить в мире вечной осени. Вечная осень – так прекрасно... Да, это было бы замечательно. Где-то должна быть планета, на которой кто-то мудрый догадался устроить подобное. Царство неспешных тихих дождей, седого или же пронзительно-ясного неба, красно-желтого листопада и запахов созревшего урожая. Алые, фиолетовые или порозовевшие листья всё равно что лепестки цветов, такие же нежные и такие же хрупкие. Они летят вниз, чтобы умереть. Эйфория смерти. Где же моя смерть? Где она? Как долго ждать? - Мы кахири! Мы кахири! Помогите! Опять кто-то кричит, с тревогой, с надрывом и страхом. Мои маленькие друзья, вы всё-таки живы. Надо отделить явь от сна, чтобы удостовериться. Образы, передаваемые щупами, такие неточные и несфокусированные. Талслу нужен отдых, и я не имею права требовать от них большего. Сердце бьётся, легкие функционируют. Можно поднимать веки. Я под открытым небом. Светило перевалило за половину и клонится к закату. Того же дня, интересно? Фиолетовая искра возникает на периферии зрения, врезается куда-то, где должно ориентировочно валяться то, что осталось от моего тела, и превращается в карманный фейерверк, рассыпая искры. Ага, заклинание. - Пиздец, - первое, что произносит мой хриплый и сорванный голос, выражая отношение к так «радостно» встречающему меня миру. Лучше бы не возвращался. Здесь ничего не меняется. - Те двое точно кахири, а этот – не знаю, - говорит кто-то с сомнением. Мужчина, северный акцент, скорее всего, ящер. - От него разит удуг-улом! – заявляет кто-то, низко рыча. Это уже юг. - На нём такой доспех! – вопит изо всех сил Морис, чтобы перекричать всех. – Не убивайте его! Не кидайте заклинания! Мне удаётся чуть-чуть повернуть голову в сторону незнакомцев. О. Вот это да. Тридцать породистых беговых тарок, и такие же непростые всадники на них. Не какой-нибудь сброд: красивые плащи, оружие в резных ножнах, механические луки из лайвахирской стали, бусы из сотен заклятий на шеях магов. А у самого ближнего сая – магия уже наизготовку, сияет, перетекает в пальцах, словно шелковый платок. Мой взгляд натыкается на чужой, умный и строгий. Черный номаскус смотрит на меня в упор, придерживая поводья своей норовистой соловой тарки, явно желающей скакать дальше. - Он пришёл в себя, - раздаётся около уха. Взволнованная Нельг закусывает губу. – Тебе очень больно? - Нет. Я отключил воспринимающие центры, иначе бы давно сдох от болевого шока, - шепчу я, чтобы не тратить силы. Губы шевелятся и язык вместе с ними. Хорошо. - Жиззи, отставить, они неопасны, - командует номаскус. – Что случилось? Кто вы такие и как здесь оказались? - Мы случайно забрели сюда и на нас напал удуг-ул, невидимый и страшный, - принимается рассказывать Морис. – Он атаковал Дея, а тот велел нам спасаться… но мы всё-таки вернулись, когда поняли, что всё закончилось. Нечистый ушёл. Молодец. Не стоит выкладывать всю правду о том, как мило мы сперва болтали, и даже мельком пробовали устроить что-то вроде ментального секса. О, чёрт, я правда это делал?! - Как давно? - Три часа назад. - Карро! – скачет ещё несколько всадников. Ну что у них за привычка орать? – Деревня чиста, можно трубить в рог! - Ну, труби тогда! – раздраженно отмахивается номаскус и обращается к своим колдунам. – Парробэй, адари Нули, осмотрите мальчика. Он ещё, оказывается, жив, и многое сможет нам поведать. Используйте всё, что посчитаете нужным. - Слушаемся, карро, - женщина, центральная область Вахравы. Спешиваются, достают из седельных сумок свои микстуры, плетёные и рисованные заготовки и прочую магическую муру. Стоп. «Карро»?! Они так действительно сказали или мне послышалось? - Что забыли послушники Аохиджи так далеко от городов? – продолжает спрашивать главный. - Мы идём в Ар-Асеже. Послушники только мы с Нельг, а он – монах, он нас учит. - Что? – фыркает от смеха тот.К нему присоединяются некоторые воины из отряда. Большая часть уже рассосалась исследовать местность и искать водопой. Где-то немелодично трубит рог. Почему они все такие громкие, Великий выдр? Мне на беду? Пальцы Нельг выискивает что-то у меня на шее и осторожно вытягивает за верёвку бронзовый схаргл. Надо же, целый и не оплавился. Становится тише. - Настоящий, принадлежит ему, - твердо говорит кто-то, обладающий, видимо, неоспоримой распознавательной способностью. Номаскус удивлённо приподнимает бровь и тут же возвращает её на место: - Всякое бывает. Вот Жиззи уже в четырнадцать лет достиг восьмого уровня сая и изучил всю практическую программу хамру. Пара магов подходит ко мне: пустынный лис, почти достигший пожилого возраста, и молодая пятнистая вивера. Гримаса отвращения, промелькнувшая на лице адари Нули и тут же исчезнувшая, настраивает меня на весьма пессимистичный лад. А бедняга лис, усилием воли справившийся с внезапным приступом тошноты, вообще опускает настроение ниже некуда. Неужели я настолько паршиво выгляжу? - Вот сколько живу, - протягивает Парробэй, качая головой. – Таких мы только к левлиту на обряд отправляли. - Какой ты деликатный, - упрекает его адари, выпуская диагностическое заклятие в полной комплектации. Я узнал его по строению, когда она его ещё держала. Естественно, от меня оно отскакивает, брызжа возмущёнными искрами. Великие боги, судьба первого неудавшегося фиолетового колдовства не заставила их сделать какие-либо выводы? Нисколько не озадачила? - Меня зовут Деймос Налла-пама. Шем-лоа. А это – прото-хитин, и чтобы магия сработала, его нужно снять, - прорывает меня, наконец, слышат даже таши неподалёку. – Если кто надумает утащить его себе – шею сверну. Легкий смех, совсем не злобный, в ответ на мою тираду. Даже не обидишься. Кто в здравом уме и твёрдой памяти наденет это? Для обычного кахири, кажется, вреда будет больше, чем пользы. - Никому из нас он не пригодится, - объясняет с улыбкой пепельно-коричневый ящер Жиззи. – Мы, саи дуумвира, ставим такие барьеры, которые никакой магией не пробить. - Отлично, - дружелюбного тона у меня сейчас не выходит, более-менее получается нейтральный. Либо злобный. Выбирайте. - Я про него, кажется, слышал, карро Танкред. Пару месяцев назад приходили новости и слухи из монастыря Кровостока. - Продолжай, советник… Весь отряд, что тут толпился из любопытства, постепенно расходится по своим делам, и дуумвир с собеседником в том числе. Что за слухи? Что за новости? Не узнаешь теперь. Гиены помогают распутывать тугую шнуровку по бокам. - Осторожно, вместе с мясом не сдерите, оно могло прикипеть! - беспокоюсь я. Однако шерсть послужила разграничителем, и рубашка с хитином снимается нормально, не считая того, что у меня темнеет в глазах от нахлынувшей дикой боли, когда вытаскивают ту часть, что закрывает спину. И пошло: перекрёстная сеть из фиксирующей, информационной и сравнивающей параметры магии. Разноцветные нити проникают внутрь, исследуя, сообщая о том, что нашли и до какой степени это отличается от того, что должно быть у здорового кахири. - Повреждения серьёзные, - сообщает вивера. – Тебе с нами повезло круче, чем в сказке: ещё бы немного, и пиши «пропало», а сейчас тебя лечат лучшие маги-врачи восточного нома. - Если сразу не помер, то выкарабкается, - добавляет прямолинейный Парробэй. Вдруг увидев что-то ещё в своих показаниях, Нули быстро шепчет своему коллеге на ухо. Взгляд его меняется также, как и её. Поборов секундное замешательство и удивление, они делают вид, будто ничего не произошло. Мне не нужно гадать, что они заметили. Мои паранжи и ментальные покровы разорваны вхлам и ничего не способны скрыть от медика такого ранга. Но жизнь дороже. Приходит черёд лечебных заклинаний, отдельных или транспортирующих лекарства, и я себе представить не мог, что они окажутся такими масштабными. И… такое количество. Они их явно не жалеют, слушаясь приказа дуумвира. Великий выдр, только не думать о том, на что я сейчас похож со стороны. Это меня не обрадует. - Действует слабо, - бормочет Нули. - Усиль дозу, - советует лис. – Наложи каждого два или три. И микстур тоже. - Сопротивляется. - А кто сказал, что будет легко, деточка, хм? Мы же в точности не знаем, что с ним сделал удуг-ул. - На нём живого места нет. - Вот именно, мы их и должны создать, живые места эти. - Нельг, этот номаскус – сам Танкред Совещатель? Тот, кто сражался против гелад зимой? – заговорщицким шепотом осведомляется Морис. - Ага, - так же заговорщицки кивает она. - Нельг, - зову я, хотя она и так рядом. – У меня уши есть? - Есть. - Слава богам… А что ещё есть из не сильно обгорелого? - Нос цел, хвост ещё, ну и пипка вроде тоже. - Выборочно, значит. Ну, спасибо и на том, морриган. - Почему он сбежал? – отзывается Морис. – Решил, что ты уже мёртв? Или ты его прогнал? - Думаю, понял, что трансляцию в свой разум момента моей окончательной гибели он не выдержит! – превратившаяся в корку шкура мешает усмехнуться, но этого чертовски хочется. По правде же, я уверен, что демону просто стало меня жалко. Я помню его фирменный болезненно-тоскливый… взгляд, когда он отцеплял от себя мои поникшие сенсоры. Не добил моих гиен. Меня терзает лишь мысль о том, не променял ли он свою собственную жизнь на мою? Не умрёт ли он где-нибудь вскоре, как и предрекал? Мудрейший Аохиджи, почему меня заботит судьба морригана и совершенно наплевать на тех, кого он будет есть? И почему мне кажется, что его жизнь стоит дороже, чем моя? *** Не было прощального письма. Ничего для меня не было. Только когда я в очередной раз смахивал пыль с библиотечной полки, я нашёл его. Рисунок, набросанный углём, профессиональный и экспрессивный, и я помнил обстоятельства, при которых он его сделал. Бумага сохранила запах вишнёвой настойки и его рук. Я попросил Рина как следует зачаровать листочек, чтобы этот запах не выветрился и не заменился каким-нибудь новым, чтобы не стёрся уголь или рисунок не размочило водой. Для уверенности, об этом же я попросил и Мерод, и прочих оставшихся магов нашей поредевшей общины. Это была почти паранойя, и она того стоила. Голова и плечи лохматого юного существа, взгляд устремлён куда-то вниз. Скованность и агрессия, отчуждение и наивное желание доверять. И я не знаю, как в статичном изображении он смог передать какую-то дикую энергию и страсть, готовую в любой момент вырваться наружу, потому что глаза его, казалось, были навечно лишены способности улыбаться. Ансельм неосознанно привнёс много от своего собственного характера, всё перемешалось. И я не верю, что придумаю что-нибудь в конце концов. Не верю, что сдержу данное обещание. Свершившаяся смерть - нечто окончательное, и моё желание ничего не изменит. *** - Сходите в деревню и подновите все ритуалы Аохиджи. Соберите тушки убитых животных, мы закоптим и засушим в дорогу, сколько сможем. Жители вернутся примерно через неделю, и к тому времени бесхозное мясо пропадёт. И нас к тому времени здесь быть не должно. Родовое имя Нельг – Мерл, что означает «след на песке», а у Мориса – Шелур, «охотник на хищных птиц». Короткая расписка о том, что они послушники Аохиджи и состоят на обучении такого-то такого, то есть меня. В меня влили столько магии, что я от неё свечусь, а количества лекарств и растворителей должно было хватить на роту солдат. Мы разбили лагерь неподалёку, потому что ходить мне было вовсе невозможно – толстая, жесткая сухая корка, покрывающая всё тело, стягивала изо всех сил, а также впивалась в мясо и грозила треснуть при каждом неловком движении. Я чувствовал себя черепахой в панцире. Хорошо, что под ним росла новая кожа – так мне обещали маги. Я молюсь Восьми Великим, чтобы на мне появилась не только кожа, но и мех, способный скрыть весь этот сплошной ожог, в который я превратился. У меня было такое ощущение, что случившееся подавило не столько меня, сколько моих спутников. Наверное, они чувствовали себя полностью виноватыми за то, что произошло со мной. Но они молчали об этом, как и о многом – не шутили, не кричали, не играли в свои привычные игры и не бесились. Я думал, это пройдёт у них за пару дней, как у обычных детей, но ошибся. Они не могли отделаться от своих мыслей. Мой вид безжалостно напоминал им всё, и я не мог с этим бороться. Взгляды, которыми Морис и Нельг без единого звука временами обменивались между собой, говорили о чём-то недоступном, секретном для меня. Не расшифровать, хоть ты тресни. Они с самого рождения росли вместе и вполне могли обмениваться мыслями и без слов, на одним им известном невербальном языке. Без участия льену. Обстановка была странной и несколько гнетущей от контраста нынешней серьёзности и прошлой бесшабашности этих двоих. Они стали учиться так усердно, как никогда прежде, как будто только что дорвались. Засыпали меня вопросами, требовали рассказать поподробнее, пытались отточить нововыученные заклинания сразу чуть ли не до академического идеала, не жалея сил. Тренировались в спарринге без жалоб о том, что за день устали, и без просьб устроить перерыв и отдохнуть. Останавливались взмокшие, тяжело дышащие, с раскалёнными носами – только когда я командовал «стоп». Их поведение каждый раз ставит меня в тупик. Как так вышло, что они также, как и я, забыли, как надо улыбаться? Во мне это смотрится органично и естественно, но в них… *** Отдираю очередную чешуйку, больше похожую на обломок глиняного черепка. Под ней поблёскивает нездорово-розовое, тонкое и нежное. Сгоревшие слои мышц тоже прорастают заново, заставляя внешнюю корку поддаваться и трескаться, будто вода весной, с хрустом разламывающая лёд на реке. - Как ты себя чувствуешь? Сегодня мы много прошли, - спрашивает Нельг, споро разделывая тушку пойманного дикого каппи, что с зубами, как у грызуна, и копытцами на лапах. Морис умудрился подбить его утром, ударив заготовленной «стрелой», догадавшись рассредоточить магию по площади. Завтра они поменяются ролями. Неопределённо повожу ушами: - Мне не показалось, что много. - Кого ты обманываешь, Дей? - Тогда зачем спрашивать, если знаешь? - Потому что раз ты сам о себе не заботишься, то этим заниматься должны мы с братом, - отвлекается она и смотрит мне в глаза. - Ты меня упрекаешь или так угрожаешь? – уточняю я. – Хорошо, я скажу. Всё ужасно болит, чешется, колет и течёт, и я вынужден был опять убрать всякую чувствительность. Так что из угнетающих факторов осталась одна повышенная температура. Я с ней уже сроднился. И не пробуй колдовать! – протестующее поднимаю ладонь. – Как мы выяснили, мне это не помогает. - Почему ихнее помогает, а моё – нет? Я же всё делаю правильно. - Да, правильно. Ты молодец. Что-то не так со мной, - печально заключаю я. И снова – эта мистическая дуга перекрёстного взгляда между моими учениками. Мне чудится, что я замечаю практически неразличимый кивок, фантом кивка, которым они обмениваются. *** Нападения глагиров-одиночек не так уж редки. Если идёшь по дороге, соединяющей два населённых пункта, то вероятность, конечно, ниже. Однако она всегда есть. Стайные глагиры любят открытые пространства, луга и степи, живут в норах. Они маленькие. А вот глагиры-одиночки часто мигрируют, а лежбища устраивают в густом колючем кустарнике. Они гораздо крупнее своих собратьев из степи и больше рядового взрослого кахири. Четыре толстые лапы с когтями, длинный хвост с набором игольчатых жал на конце, похожих на коричневую щётку. Ассинхронные глаза на подвижных стебельках с обзором в 360 градусов. Именно из-за обзора их нужно отсекать в первую очередь, и из-за обзора же так трудно это сделать. Глагиры в принципе всеядны, им хватает плодов и живности в природе. Но крупным иногда хочется подкрепиться посытнее - сладким мясом странствующих кахири. Мне становиться не до спокойных рассуждений, когда я обнаруживаю, что мои талслу не до такой степени восстановились после атаки на морригана, чтобы оказать на мозг несущегося на нас глагира достаточное воздействие, чтобы остановить. И я теряюсь, будто впервые в жизни сталкиваюсь с опасностью. Моё тело из-за травм – как деревянное и не будет двигаться, как надо, даже если я буду игнорировать боль и скованность. Я могу лишь остановиться, повернув посох в защитное положение и смотреть, как две оранжевые фигурки бросаются вперёд. Сумки падают в траву. Одновременно выскальзывают из ножен ханджары, раскрываются патронташи с заклинаниями. Я вспоминаю, как много боевых заготовок мы сплели за последнее время. Дикую уймищу. По инициативе моих лоа. И я замечаю ещё одну особенность их атаки – они двигаются практически синхронно и зеркально относительно линии атаки глагира. Обходят его с двух сторон, словно в попытке окружения – и прежде не сомневающийся, рычащий зверь тормозит. Да, глагир видит всё. Однако есть одна фишка в способе обработки информации, поступающей от его глядящих рожек. Одним стебельком он следит за Морисом, вторым – за Нельг. Ничто так не сбивает с толку, как синхронность и такая сильная одинаковость целей. Ему придётся выбирать, какую из атак отражать. Тут они оба выпускают слепящее заклинание, и от двойной атаки, захватившей такую площадь, удуг-ул не уворачивается, и на неопределённое время слепнет. Гиены срываются с места, меняя позиции, на ходу наполняют шайе следующее заклинание. Видимо, сопротивляемость к магии у него оказывается выше среднего, и глагир приходит в себя раньше, чем предполагается. Он прыгает на Мориса, выпущенное «разрезающее» мажет мимо, промахивается в небо. Тяжёлая лапа ударяет о вовремя подставленный ханджар, но удар так силён, что всё равно попадает по рукам и отбрасывает Шелура на землю. Нельг слово летит по воздуху – в одной руке клинок, в другой, словно сюрикены, зажаты три заклинания. Молот, оглушение и ожог. Когда она запускает сразу все, шайе у неё заканчивается. Все виды магии практически одновременно ударяют в бок глагира, снося его подальше от Мориса. Зверь уже намеревался прижать мальчика к земле и впиться челюстями. Молот работает отменно, а направление, в котором летит кувыркающееся тело – прямо на меня. Его туша приземляется в траву, перекатывается через спину ещё раз, а затем, естественно, планирует вскочить на ноги. Оглушение и огонь взбесили его и дезориентировали. Глаза на стебельках расценивают меня чуть ли не как неподвижный объект окружающей природы, вроде пенька. Мне достаточно сделать вперёд всего один шаг. И до того, как он успевает встать, я с усилием всаживаю четыре когтя ему между лопаток через прочную шкуру, в нервный центр. Морщусь от болезненных колющих ощущений, накрывших сразу после неосторожного резкого движения. Чешуйки впиваются в новую кожу. Удар так глубок и точен, что глагир умирает мгновенно, ни разу не дёрнувшись. - Первоклассный пас, - благодарю я Нельг. Ясно же, что она не случайно направила чудовище ко мне в лапы. Она целилась. - Морис, ты как? - Жив вроде, только руки отбил и спину. - Мы способны загнать для тебя добычу, чтобы ты нанёс последний удар, - произносит Нельг, подходя вместе с братом. - Считай, это наш подарок, акил-хокаси. - Мы – не дети, сидящие на твоей шее, - восклицает он. - Мы – твои воины-союзники! Пока мы вместе, ни одна тварь нам не помеха. - Мы храбрые даже тогда, когда ты не можешь нам помочь. Положись на нас, мы прикроем твою спину. От удивления я даже не знаю, что сказать. Я им нужен, они меня признают настолько... Сами готовы не только брать, но и отдавать. Брать на себя ответственность, не прятаться. - Больше в своей жизни я ничего не испугаюсь, - с жаром обещает Морис. - Вырежи из меня ту дрянь, что парализует тело, а с остальным я справлюсь сам. - А я больше никогда не допущу того, что случилось в той дурацкой деревне! Меня больше никогда не испугают колодцы. Я задушу их на месте! Прошлое не имеет значения, когда под угрозой настоящее. Ничто не должно тормозить меня и останавливать. Меня будет пугать лишь то, что из-за меня кого-либо убьют или покалечат. Они клянутся, что больше никогда не допустят таких ошибок. Свою вину они искупят поступками. Что они станут воинами, достойными своего наставника, и избавятся от всего внутреннего груза, что мешает их продвижению вперёд. Они всё это решили обоюдно, обменявшись лишь взглядами. По возрасту ещё дети, но по характеру – уже вряд ли. *** - В моей родной деревне жить было хорошо, только когда мы убегали из дому в лес. Взрослые говорили, что я люблю командовать и помыкать другими детьми. - Видимо, отчасти ты лидер и умеешь брать на себя ответственность за более слабых. - И что я бесчувственная. - Глупости. Ты разумна и выдержана, в отличие от каких-нибудь пустозвонов. - Что я плохая невеста. О чём это? Ведь я здоровая была и тогда, и сейчас. - Это означает, что из тебя выйдет строптивая рабыня. Вряд ли они имели в виду равноправные отношения. - А почему я гораздо медленнее плету заклинания, чем Морис? - У тебя тягучая, концентрированная шайе, поэтому твои заклятия столь эффективны, надёжны и долговременны. Ты тратишь больше времени, но получаешь лучший результат. Плети заранее, как делают такие же саи, как ты. Кстати, ты по-прежнему считаешь себя мальчиком? - С тобой в этом нет необходимости, акил-хокаси. Ты не говоришь мне «веди себя, как положено девочке», и мне не приходится утверждать, что я мальчик, чтобы делать то, что я захочу. Это здорово. А скоро я стану сильной и любому, кто вздумает намекнуть мне на «как положено», буду бить морду. - Знаешь, в случае «бить морду» не всегда стоит брать с меня пример… - несколько теряюсь я. – В ответ же прилетает. И может прилететь больше, чем рассчитываешь. - Ничего. Зато моральное удовлетворение! *** В первую очередь я соскребаю засохшие коросты с лица, одну за одной, а потом уже всерьёз берусь за остальное. Шерсть отрастает неравномерно, каким-то вычурным узором. Её вообще быть на мне не должно после такого испытания, но она росла. Саи, вытащившие меня с того света, были девятого и восьмого уровней. Три точки на древней карте, и ни одно из них не оказалось тем, что нужно. Мы долго плутали, пытаясь их отыскать, зато теперь я знаю, к каким условным обозначениям ходить не нужно. Какое-то засолившееся священное озеро с остатками построек посредине; руины неизвестной небольшой крепости, вросшие в землю по самую крышу и покрытые плющом, выдающие себя лишь очертаниями зубцов и промежутков между ними, сквозь которые обороняющиеся могли вести стрельбу. И ещё одно место – поросшие низким лесом скалы, пестревшие зёвами глубоких пещер. Заброшенные, выработанные шахты в сухой породе. Когда Нельг пронзает ханджаром, а Морис убивает взрывающим заклинанием своего первого игольчатого визгина, я вздыхаю с облегчением. Значит, я не такой уж бездарный учитель, и теперь не буду единолично ответственен за их сохранность. Я им друг, а не нянька. Подробная многомерная карта Восточного нома от северной границы до границы с Югом, вертится в моём мозгу и дополняется не только пугающими картинами, но и видениями придорожных посёлков, бедных деревень с покосившимися домами, шатрами из шкур и мельницами; ярмарками в провинциальных городках - маленьких центрах власти, окружённых обширными возделанными полями и фермами, с трудом борющимися за существование. Иногда мы заходим в эти городки, и мои спутники замирают напротив лавок с игрушками или с таинственными, неизвестными сладостями. Я чувствую, как возбуждённо колотятся их сердца, а восторг, перемешанный с желанием, отравлен понимание того, что те деньги, что у нас есть, будут тратиться лишь на необходимую еду, когда мы пойдём по местностям, где охотиться нельзя. И они знают: у торговцев всегда оплачены ритуалы Аохиджи. Им ничего от нас не надо. - Когда у нас будет свой очаг, я обязательно испеку вам печеньки из рыбной муки, - обещаю я им. Это едва ли не единственное, что я умею готовить в совершенстве. А дальше опять тянутся вереницы полей, пашен и работающих на них крестьян; кормовых лугов, на которых пасутся овцы и тарки; рощ с дремлющими в своих норах удуг-улами и дикими вепрями-каппи, и проплешинами там, где всколыхнулось очередное свойство богини, да передумало, не увидав поблизости кахири. Жарит солнце, льёт ливень, взвивает листья ветер, стелется туман и воют в темноте нечистые демоны. Три гиены блуждают, поминая бродячее прошлое своих предков. Тракт с торговыми повозками, почтовыми, рейсовыми каретами и телегами, заполненными путешествующими. Пыльный, сухой и твёрдый, с чёрными пятнами редких грязных луж. Много кахири, мало нежити и совсем нет дичи. За две недели до начала семестра мы прибываем в Ар-Асеже, первую по значимости столицу Восточного нома, город незабвенного Танкреда Совещателя. *** Схаргл, показанный с безопасного расстояния (то есть такого, с которого схаргл нельзя сорвать с моей шеи), не убеждает таша, стоящего на воротах, и ради собственного развлечения тот решает остановить мальков и безнаказанно поиздеваться над ними. - Ты его украл и сбежал с ним. У него довольная морда, в зубах – остатки мяса от недавней трапезы. Двадцать лет, влюблён в какую-то соседскую девку, из семьи есть отец и трое сестёр, второй магический разряд, азартен, вспыльчив, легко раздражим, и сегодня невыразимо скучал, пока не повстречал нас. - Ах, украл? – тихо повторяю я, прищуриваясь. Два остальных стража не обращают на нашу стычку никакого внимания. Мои подопечные, насупясь, глядят на обнаглевшего таша, стоя чуть позади. Тот отлично чувствует запах их страха, но не чувствует моего, и это его немного озадачивает. - Чего ты от меня хочешь? Подраться? Это всегда пожалуйста. - Чтоб я дрался с малолеткой? – вдруг смеётся он. В двадцати шагах от ворот протекает сточная канава. Ар-Асеже стоит на реке, и вода протекает сквозь некоторые улицы города, унося вместе с течением все стоки, мусор и нечистоты, вываливаемые в эту канаву. Далеко за городом вода, минуя сады, втекает обратно в реку. Однако, какая бы грязная она тут не текла, это всё же кровь Вахравы. И слюны, попавшей на татуировку, хватает, чтобы прицельная вонючая волна окатила смеющегося таша с ног до кончиков ушей. Смех резко замолкает, но двое его друзей-стражей поворачиваются на звук и продолжают его дело, потешаясь уже над ним, в приступе хохота хлопая себя ладонями по коленкам. - Ну что, теперь захотел драться? – хладнокровно осведомляюсь я. Пунцовая аура гнева и стыда. - Ах ты… - начинает облитый и заканчивает фразу непечатными выражениями, делая быстрый шаг вперёд и хватаясь за эфес. Три обычных монашеских посоха обращаются ежом против таша, направленные в его разъярённое лицо. Вокруг нас собирается небольшая и очень любопытствующая толпа. - Смотрите, воин в какашках собрался пиздить малолеток! – раздаётся весёлый и звонкий девичий голос. Тут уже не выдерживаю я, и фыркаю от смеха. Чёрт побери, в таком состоянии невозможно крепко держать посох! Впрочем, не выдерживает и толпа. Опозоренный стражник демонстрирует вспыхнувшее на побледневшей ауре пятно паники и стремительно ретируется на задний двор сторожевой казармы, примыкающей к крепостной стене, прямиком к бочке с водой. - Он передаёт «Я тебя запомнил, кабысдох», - сообщает мне один из радостных привратных ташей, разъезжаясь в улыбке. – Не обращай внимания, проходи. Ничего, я его тоже запомнил. Ещё в город не вошёл, а ко мне уже прицепились. Не понимаю, почему так происходит? Видимо, кахири по всему свету делятся на тех, кто меня ненавидит всем сердцем и тех, кто меня всё-таки любит. Без всяких оттенков и промежуточных переходов. *** Кахирье варево и безобразное месиво запахов, бессистемно перетекающих из одного в другой и перебивающих друг друга. Приходиться прилагать усилия, чтобы разделить их на отдельные составные элементы, приятные и не очень. С одной стороны – пекущаяся в горячей печи ирлагатта, а с другой – гниль воспалившейся раны нищего, что забился в узкий промежуток между домами и заборами. Так можно и нюх потерять. В городе все ходят на двух ногах, чтобы не запачкать руки о то, что частенько может валяться на земле. В лесу в такой предосторожности нет смысла. У тех, кто к такому не привык, будет первое время болеть спина. И задница, наверное. Наши пропылённые тёмно-синие плащи красноречивей всяких слов выдают в нас только что пришедших в город. Морис и Нельг вертят головами во все стороны, открывают рты, а я и не думаю снимать капюшон. После болезни я выгляжу весьма паршиво. Подумают ещё, что у меня стригучий лишай… И так всё вижу. Нет, и чёлка мне тоже не мешает. Мечты, мысли и желания вертятся вокруг меня роем надоедливых глупых мошек, обгоняют, взвиваются ввысь, падают под ноги. Я словно оказываюсь в эпицентре урагана, задушенный со всех сторон пряной солянкой чужих чувств и эмоций, которые видениями калейдоскопа сменяют друг друга. Кавардак. Приятные и отвратительные, они смешиваются, как запахи помойки, и я притягиваю талслу поближе, засовываю под изолирующий щит, изо всех сил стараясь не вслушиваться. Юбы и простые рубахи – для тех, кто добывает свой кусок хлеба ручным трудом. А остальным, которым досталась лучшая доля… Женщины в длинных закрытых платьях, или в длинных юбках, с накинутыми поверх плеч отрезами узорчатой ткани. Туники мужчин - длинные, украшенные вышивкой и окантованные пурпурными лентами. А также преуспевающие граждане, по лайвахирскому образцу, вяжут на ступни башмачки: подошвы из кожи и дерева с продернутыми сквозь них ремешками. Кто попроще, носит обувь, сплетённую из лозы. Это предстоит и нам. Я пытаюсь сходу подсчитать, во сколько седи нам это выльется. Да. Лучше сплести самим. Мелькают плащи и робы монахов всех конфессий. Некоторых я видел уже в обители, ведь ей время от времени там тоже требовались определённые ритуалы. Небесно-голубые рариты, в основном пернатые, и их накидки короткие, чтобы не мешать полёту. Они как вкрапления цветущего цикория в толпе, состоящей преимущественно из неярких коричневых оттенков ткани из кобаци и шачухи. Зелень миллуитов и малиновые юлалины, апельсиново-оранжевые щеиты – листья и ягоды костяники. За столиком уличного кафе грустит ржаво-бурый левлит, неизменный свидетель смертей и несчастья, а напротив него жестикулирует лимонный чарлаин, поводя в запале усами. И мы – тёмно-синие капельки, которым не помешало бы отчистить одежду от дорожной пыли и как следует прочесать мех. Не видать только, естественно, загадочных чёрно-фиолетовых служителей Коума… Мы оказываемся на одной из центральных площадей перед большим купольным храмом Восьми Великих монахов. Один из древнейших, старее – только в Дитхизине и южном снежном Маркуаре. По выложенному квадратными плитами узору под полуденным солнцем прохаживаются кахири, иногда опускаясь на деревянные низенькие скамеечки под тенью миндальных деревьев. Бесцельное шатание? Как бы не так. Они заключают сделки. Их лица беззаботны, но под завесой перетекающих, словно речная вода, биотоков я слышу напряженную работу рассчитывающей ситуацию мысли. По одежде видно, что подавляющее большинство из присутствующих относится к торговцам и примыкающим к ним промежуточным социальным слоям, на них в обилие блестят браслеты, ожерелья и медальоны, а у перевозчиков и капитанов на поясе припрятаны ханджары и красуются булавы. Тот, кто доставляет товар – из ташей. Городские рабочие и служащие редко носят оружие. Им нельзя или не хотят? Площадь обрывается в какой-то рыночный ряд, окружённый двухэтажными магазинчиками по бокам. Гомон кахири, лавочки с заклинаниями, ковры и горшки, ткани и пёстрые перья. Я мог бы сказать, что мне неуютно в этом орущем скопище вещей и слишком большом количестве кахири после монастырской-то жизни и блуждания по Вахраве. Нет, растеряны и напуганы лишь Морис и Нельг. Будь я один, я бы, может, и позволил себе растеряться, но не сейчас. Чья-то голова всегда должна оставаться холодной. Они не могут сориентироваться в нескончаемом и обильном потоке информации, которая каждое мгновение обрушивается на их головы, носы и уши. А мои талслу спасают меня, расчленяют реальность на фрагменты, дробят на маленькие простейшее кусочки. Новое. Никогда не виданное прежде, но от этого не менее знакомое. Когда я удивлялся в последний раз? Ах да, вчера, когда разглядывал малиновый закат над тиковой рощей. Я впечатлительный. Замечаю на себе – на нас всех – внимательный взгляд, тут же соскользнувший в сторону. Сенсоры вслушиваются в оставшееся отражение, и видят расчёт, словно для смотрящего я – обыкновенное математическое уравнение. Он за доли секунды находит «неизвестное», и начинает движение. Моего роста не хватает, чтобы рассмотреть, кто это, из-за частокола лохматых и чешуйчато-рогатых голов, я не могу в таком месте вытащить щуп на полную длину. Даже безобидные канну вынуждены прятаться глубоко под ореолами подкрашенных биополей в общественных местах, чего уж говорить о моих… Его напускная расслабленность и рассеянность, постепенное сближение до одного прыжка, и я узнаю, чей взгляд блуждает по прилавкам справа и слева, совершенно не направленный на цель. Да, именно потому, что он не смотрит, он не понимает. Я начинаю злиться. Пепельная пятнистая собачья голова возникает как-то сразу рядом, словно из-под земли. Я вижу намерение в узлах его напрягшихся мышц и едва успеваю отпрянуть в сторону от столкновения – мощного удара его плеча. Он, не найдя ожидаемой опоры для своего толчка, оступается, но лапа его всё равно не унывает и торопливо пытается нащупать кошелёк на моем поясе или забраться в предполагаемые внутренние карманы рубашки. И ничего не находит. Я что, дурак носить деньги так открыто? Неужели у меня рожа такая провинциальная? Хотя нет – он же её не видит. Усилием воли подавляю настойчивое желание схватить его за руку, заломить так, чтоб всё хрустнуло, а самого его вывернуть наизнанку, громко изрыгая проклятия и отборные оскорбления. Ну не надо устраивать драку посреди города, только придя в него! Итак в одну уже чуть не ввязались. - О, простите! – с правдоподобной искренностью выдаёт грабитель, поспешно отступая и скрываясь в толпе. - Отгрызи себе муржим, свиное отродье, - тихо желаю я ему вслед, незаметно проверяя сохранность кошелька. – Едва не нашёл, репей ему в жопу. А эти двое знай себе подхихикивают. Ага, их же не лапал здоровенный и наглый карманник, будто так и положено! - Я, кажется, чувствую, куда надо идти, - вдруг произносит Нельг, и показывается пальцем куда-то между остроконечным голубым куполом ратуши и красной черепичной крышей какого-то особняка. - Хм, неужели? – сомневаюсь я. - В этом хамру много колдовали, так ведь? – хитро улыбается она. Действительно, разве атма мага может не почуять такую аномалию на карте города? Мне остаётся только гадать, какое это ощущение – когда следы всплесков чужой магии и шайе отзываются внутри. Это как резонанс? Или как запах? Нельг ведёт, а вскоре направление понимает и Морис. Мы выбираемся из толпы и попадаем на улицы, не так изобилующие народом. Высокий и толстый железнёный каменный забор, много чего повидавший на своём веку, на нём заметны заложенные более новыми кирпичами широкие проломы, оставленные словно взбесившемся дезиваром. А на самом деле – неудавшимися заклинаниями учеников. Удивительно. Обычно, если магия не удаётся, она разваливается или, в крайнем случае, опаляет морду неумехе, но не сносит же на своём пути толстенную стену… Да и не доверят профану колдовать что-то настолько разрушительное. У профана и шайе на такое не хватит! Не война же тут была, в самом деле. Сквозь ворота видно, как дворник метёт дорожку, ведущую ко главному арочному входу. Два этажа, сложенные из белого, почти как кость, камня, с розетками барельефов на историческую тематику над каждым проёмом. На светлом фоне высокие окна смотрятся чёрными колодцами, заполненными водой. Хамру двумя большими лапами обнимает скрытый от глаз прохожего задний двор, на котором происходит основная часть практик и тренировок. Я тоже не наблюдаю его. Это талслу слышат. Как и слышат, наконец, слабое эхо тысячи произнесённых и свершённых тут заклятий. Дворник обращает на нас внимание, и я понимаю, что это не дворник, а ученик, которого по старой доброй традиции подрядили на общественные работы в качестве эдакой воспитательной меры. Ничто не ново под двумя лунами. Чувствую, где-то рядом естественным дополнением обретаются розги. Ученик посматривает на нас весьма мрачно, раздумывая, чего это три юных послушника тут забыли. Не учиться же пришли, верно? Мы открываем калитку в воротах и заходим. - Вы куда это? Чё вам здесь надо? – не выдерживает кахири, чуть ли не бросая метлу. Вежливости в нём примерно столько же, сколько и во мне – так, на самом донышке. Волк из лесов Черногории, что на северо-западе. Темно-каштановый мех с красноватым отливом. - А твоё ли это дело, приятель? – парирую я. – Разве ты собака сторожевая? - Это кто тут ещё собака! – усмехается он, почему-то довольный ответом.- Хотите партизанить – партизаньте, только попадётесь какому-нибудь ментору, так он вас гулять где ни попадя зараз отучит. - А нам не к ментору. Нам к ректору. - Интересные вы ребята! – хмыкнув, выносит он вердикт, вновь принимаясь за прерванное занятие и чихнув от поднятой пыли. *** Послания два: от почившего настоятеля Ригоса и нынешней Мерод. Ректор при мне распечатывает одно, подписанное рукою старика, читает молча, ничем не выказывая эмоций – кристально нейтральная аура колдуна. Разворачивает его в мою сторону на мгновение, словно издевается, заранее зная результат, не показывая это, и спрашивает: - Ну как? Успел прочитать? В глаза особо бросается подчёркнутое жирно и несколько раз: «Дорогой Коринг, поверь мне, этот мальчик – гений!» Не подлец ли? Без предупреждения. Он отлично знает, что я не читал их прежде. Печати-то магические, всё как положено для официальных писем. Я смотрю на него таким взглядом, что он внезапно порывается сказать в ответ что-то оправдательное, но вовремя удерживается. - Вам написать или устно? – произношу весьма мрачно, чувствуя себя от такого испытания балаганным шутом и ярмарочным уродцем одновременно. Он выбирает «устно» и после первого же абзаца прерывает меня: - Достаточно. В письме железной кошки описано в качестве рекомендации моё участие в событиях прошедшего хотакерапа и нападения махуты, Пожирателя кйонд, а также то, что произошло в той далёкой деревне, населённой барсами. В ответ на вопросительный взгляд адара Коринга, оторвавшегося от почерка Мерод, я молча отгибаю ворот робы, демонстрируя свою антимагическую защиту, состоящую из ткани, лёгкой кожи и пластинок прото-хитина. Он разглядывает открывшийся кусочек несколько долгих задумчивых секунд. О чём он размышляет в этот момент? О том, почему я его всегда на себе таскаю? Он уверенный, состоятельный и поэтому никогда никуда не торопится, а все другие вынуждены его ждать и подчиняться. И он ни к чему не стремится, как я полагаю. По той же причине. Не люблю таких. - На счёт общежития… - продолжает он после паузы. - Как сам понимаешь, я не могу поселить тебя там вместе с твоими подопечными, они не ученики хамру. Ну, с этим ты сам как-нибудь разберёшься. Непроизнесённое: «раз ты такой умный и находчивый, как утверждают». - К нам попадают лишь дети из состоятельных и богатых семей, мы берем шестьдесят дхали в год, мы не какой-нибудь провинциальный пансион с его тридцатью, из которого выходят неизвестно кто, едва умеющие читать и криво выговаривать слабые заклятия. И не монастырь-богадельня с пятьюдесятью разово. Эти монахи живут в такой бедности в период послушничества, так что я совершенно не удивляюсь тому, что потом они становятся жуткими хапугами, стоит им дорваться до настоящей службы. Ого. Он проверяет меня, косвенно оскорбляя моих братьев и монастырь, и не подозревая, что в этот момент мои ошарашенные мысли занимает только названная гигантская сумма. Это вообще реально заработать, не приворовывая? Шестьдесят тысяч седи в год – рехнуться можно. Естественно, что такое образование получить под силу одним чванливым аристократам, махровым торгашам да извергам-хозяевам какого-нибудь искрящего завода. - Лишь из почтения к моему другу адару Ригосу, - продолжает он неторопливо. - И его посмертному пожеланию твоё обучение будет… бесплатным, что есть небывалое исключение и великодушное, огромное одолжение с моей стороны. Я кое-что должен был ему при жизни, кое-что важное, а теперь это, к прискорбию, единственный способ вернуть долг. Ты обязан помнить об этом и стараться, как следует, из шкуры лезть вон. Показать, что действительно стоишь того. - Не сомневайтесь, - вставляю я. - Извини, имею полное право, - веско замечает он, чуть улыбнувшись моей серьёзности и вдруг стрельнув в меня быстрым холодно-пристальным взглядом, какого я у него раньше не наблюдал. Словно пытается понять, что за товар ему подсунули, пробует на прочность и на вкус. Я почти слышу металлический лязг скрещивающихся клинков, которым должно было бы сопровождаться это действо, если бы оно имело звук. Он испытующе глядит в демонические глаза какую-то долю секунды, и я успеваю почувствовать настоящую опасность, исходящую от этого сая, живущего уже много лет одной лишь боевой магией. Чтобы ни было придумано сверху, внутри – именно это. Воин, работающий на дуумвира, и по весне часто выходящий «в поля». Как бы дело повернулось, если бы он был в том отряде, который мы встретили? Через мгновение, рассказавшее мне так много, взгляд его становиться таким же, спокойно-ленивым, как прежде. Пожалуй, так же много данное мгновение поведало и ему. Ректор пишет что-то на бланке, потом ещё что-то уже на пустом листе, щелкает пальцами, высушивая чернила, протягивает мне: - Направление на обследование Нарли-Сенни и вступительные экзамены. Вот имена менторов, к которым тебе нужно подойти. Сам понимаешь, большинство тех диалектов, знания которых надо бы проверить, мне неизвестны - моя специфика несколько другого рода. Только тогда, когда я вываливаюсь из кабинета с бумагами в руках, до меня доходит, что, по сути, это был мой первый экзамен в хамру Эдельвейс. И я его прошёл. *** Ар-Асеже состоит из трёх колец, образованных крепостными стенами. Когда дома в очередной раз не помещаются за ними и выплёскиваются за, то, спустя какое-то время, возводиться новая внешняя граница. Город напоминает поверхность пруда, в которую бросили камешек круглокрышей высокой ратуши, сверкающей на солнце медной облицовкой, и от неё расходятся концентрические неровные волны, становясь всё шире и шире, поглощая пригороды и превращая их в кипучую и тесную плоть столицы. Окна в большинстве домов центра сверкают стеклами, а не затянуты мутными пузырями, сделанными из потрохов домашней скотины, как в большинстве деревень. На мощеных улицах с многоэтажными домами из глиняного кирпича или известняка вырыты сточные канавы, а один из проспектов пересекает канал, заполненный зелёной неспешной водой. Через него во множестве перекинуты узкие мостики. Но мощеных проспектов немного, и живут на них кахири высшего сословия. Чаще стоят одно- и двухэтажные здания с задним двором, скрытым от посторонних. Посредине улицы ездят телеги, а ближе к фасадам, украшенным резными наличниками, тянутся узкие деревянные тротуары, отделённые сточной канавой. Если углубиться в сплетение улиц, то они постепенно исчезнут, а дома превратятся в тёмные хибары и сдвинутся, словно собрались раздавить идущего. Ближе к пирсу, где начинаются склады, постройки глухи, ветхи и полусгнивши от влаги, а воздух наполнен солёным запахом сетей, рыбы, дыма и горячей смолы, которой пропитывают лодки. Там берут своё начало трущобы. Не это ли называется «бросить на произвол судьбы»? Он знал, что я прежде не бывал в городах, да и вообще, по большому счёту, в мире кахири я обретаюсь недавно. Скоро год будет. У нас двести седи на троих, и никто из нас совершенно не знает цен. Где снять комнату? Как это сделать? Сколько она будет стоить? И стоит ли она действительно тех денег? Какую часть оставить на еду? И где, чёрт возьми, мне в принципе достать деньги, когда закончатся эти?! Я не паникую, хотя тенденция наблюдается. С моими-то мозгами… Я обязательно что-нибудь придумаю. - Я знаю, что нам делать, - объявляет Морис. – На дверях вывешиваются объявления о сдаче комнат, я видел. Надо походить по улицам и выбрать то, что нам подойдёт. - Башка! – уважительно произносит Нельг. - Это ж сколько нам ходить придётся… - вздыхаю я, не питая иллюзий, что этот поиск дастся легко. В каждом городе есть места, куда не стоит забредать, а мы их не знаем. Я не пессимист, и тем не менее, с моей удачей… Моему изумлению не будет предела, если к вечеру мы не попадём в какую-нибудь неприятную историю. Наткнёмся на того грёбаного стражника, к примеру. Я рад, что мои гиены не вешают все проблемы на меня одного, как делали бы обычные дети. А мы… необычные уже по определению. *** Ближе к закату на улицах прибавляется народу. Возвращаются домой рабочие с мануфактур, заводов и портовых складов, клерки из разнообразных фирм, контор и банков, и прочие представители наёмного сословия, большинство из которых я идентифицировать по профессии не могу. Возможно, я таких и не знаю. Мы бредём по одной из улиц, на которую выходят ворота «спичечной» фабрики. Конечно, там делают не только «спички», но и другие простейшие бытовые заклинания первого уровня, ассортимент которых весьма разнообразен. Ревёт гудок окончания смены, уставшая и злая толпа вываливается на свободу, оттеснив нас едва ли не к самой канаве. Обещаю себе, что первого же типа, вздумавшего толкнуть меня, я отправлю в неё охлаждаться. И мне всё равно, что тип этот окажется в два раза больше меня, злее меня он уж точно не будет. Безрезультатно потраченный день: либо жильё оказывалось слишком дорогим, либо цена была приемлемой, но требовали внести предоплату за месяц, а у нас хватало на неделю-две. Также попадались индивидуумы, которые считали, что мы их разыгрываем и отправляли к настоятелю или ментору, или к лысому Гайвару. Да и в принципе никто не хотел сдавать комнату несовершеннолетним, потому что мы якобы не смогли бы её оплачивать. Кто возьмёт трёх подростков на нормальную работу? В те районы, где наших денег всё же хватило бы на дырявую крышу над головой, нам заходить не хотелось. Забавно, что леса с удуг-улами нас не смущали, а вот джунгли, населённые кахири… И правильно, за убийство нечисти в тюрьму не сажают. Наверное, я один такой дурак, что опасаюсь не того, что порежут меня, а того, как бы я сам не убил кого-нибудь. Какая самонадеянность! Впору ей гордиться. Вдруг по толпе прокатывается взволнованный гомон, все оглядываются на что-то, происходящее в середине, расступаются, некоторые останавливаются и смотрят, остальные же огибают и идут дальше. Чёрный клубок испорченных биотоков – моток перепутанных мокрых ниток. Поверхность ауры покрыта трепещущими маленькими трещинами, точно грозовое небо - молниями. Я чувствую напряжение, хаос и ужас. Делаю шаг вперёд, навстречу, и через просветы спин вижу, как в пыли на дороге бьётся молодая хади, её глаза закатились и не выражают ничего. Голову её, чтоб она не размозжила затылок о камни мостовой, старается удержать измождённого вида адари в летах, скорее всего, её родственница. Голубой платок упал с плеч на землю, на лице – отчаяние и страх. Тело девушки крутит и ломает, будто в неё вселился сам дьявол. - Дайте пройти, - отодвигаю я зевак со своего пути. Взгляд, которым встречает меня женщина, пронзает меня копьём. Сперва мелькает испуг, когда она думает, не с плохими ли кто намерениями вышел из толпы, а затем, увидев меня, безобидного подростка, и услышав спокойное «дайте, я помогу», своим взглядом она выливает на меня столько признательности, что мне становиться на мгновение неловко. Вид чьих-либо судорог – едва ли не последнее, что способно меня смутить или озадачить. - Адари, поверните ей голову набок, чтобы она не подавилась слюной, вон её сколько течёт! Морис, колдуй восстанавливающее, лучше «гармонию», - приказываю я. – Нельг, следи, что он там колдует. А сам кладу ладонь на лоб беснующейся хади и втыкаю один талслу ей в мозг, игнорируя повреждения её природных защит от таких вторжений, как и собственные расцветающие царапины на сенсоре. Это больно, да, потерпи. Дядя знает, дядя - врач. Закрываю глаза, концентрируясь. Забыть, что сижу на дороге посреди большого незнакомого города, голодный, как бирвужан после зимней спячки, и окружённый энным количеством кахири, с интересом наблюдающими за моими махинациями и оживлённо обсуждающими то, что видят. Поотрывал бы им языки. Такого я ещё не видел: сенсор находит какой-то рубец, пульсирующий в левой височной доле. Иначе не может быть, всё началось с него. Возникнувшие в нём нейронные импульсы и раздражения распространились по всей коре головного мозга. Скоро всё должно пройти – припадок длится не более трёх минут. Стандартный припадок. Откуда я это знаю, укуси меня Гайвар? Подобные откровения начинают раздражать. На всякий случай я синхронизирую своё ментальное поле с её, наклонившись поближе, и потихоньку гашу беспорядочные импульсы. Хади затихает и начинает медленно приходить в сознание. Я разрываю контакт прежде, чем она сообразит, что к чему. - Готово, - сообщает Морис, демонстрируя заклинание. Наскоро пробегаюсь по сплетению магических узлов: - Вроде верно. Запускай. Адари так поражена произошедшим несчастьем, что до сих пор выглядит испуганной и потерянной. Кахири вида южных белок с дрожащими от волнения руками. Она едва не плачет. - Вы её родственница? - Да, тётя. - Судя по вашей реакции, вы видите падучую в первый раз. - Так и есть. - Не волнуйтесь, она скоро придёт в себя, - поднимаюсь, отряхивая одежду. Народ вокруг постепенно расходится. - Погодите! – вдруг окликает она. –Что мне с ней делать? - Отведите домой, - отвечаю я, удивлённый таким вопросом. – Если повторится, следите, чтоб не поранилась и не подавилась слюной, как сейчас. - Мы посидим с вами, пока она не очнётся. Так ведь, Дей? – произносит Нельг, пихая меня в бок. Я успешно уворачиваюсь. - Ладно, так и быть. - Спасибо, - говорит белка. – Меня зовут Абири Дельже, а её, бедняжку, Мати Моки. Мы представляемся тоже. - С ней такое почти с детства, а недавно она переехала в город, ко мне. Матери её давно уже нет на свете, а я не знаю, как за Мати ухаживать... Вы приезжие? От нас пахнет луговой травой. - Мы скорее «пришедшие». Знаете, у неё в мозгу… хм, короче, это лечится. - У нас нет денег на это. - Я знаю. Я могу попробовать исправить. Она недоверчиво хмурится, но тут Мати открывает глаза и издаёт стон. - Как ты, девочка моя? Поднимайся, - Абири и я поддерживаем её, пока она встаёт. - На этот раз было легче, чем обычно, - произносит хади.Вид у неё далеко не бодрый. – Кто эти трое? - Они тебе помогли. А адар Налла-пама говорит, что может тебя вылечить. Адар? Вместо хэми? Настолько уважительное обращение? И замечаю выпавший из складок одежды монашеский схаргл. Поскорее прячу его обратно - не надо разгуливать с ним наперевес. - Откуда вы знаете, как лечить? – скептически отзывается Мати, опираясь на руку тёти при ходьбе. - Он меня вылечил от подобного, - находится с аргументом Морис. – У меня были судороги, а потом всё – как рукой сняло. - Это было совсем другое, - тихо бормочу я. - Вылечил, говорите?… - неопределённо тянет Мати, задумавшись о чём-то. - Мы первый день в Ар-Асеже и ищем недорогое жильё. Вы не знаете, где его можно найти? – да, Морис просто прелесть, куёт железо пока горячо. - Насколько недорогое? – уточняет пожилая Абири. - Милая адари, у нас двести седи, и в ближайшем будущем пополнения не предвидится, - безрадостно признаюсь я. - Мы живём на улице Колоколов, в доме, принадлежащему ростовщику Карсоху… - Та ещё скотина, - угрюмо вставляет племянница. - …кажется, он сдаёт мансарду. В качестве залога он возьмёт сто двадцать, если уломать. Сколько всего потребует в месяц? Видела же объявление… – она задумчиво почёсывает подбородок, припоминая. - По-моему триста пятьдесят. Пойдёмте с нами, посмотрите, поместитесь ли вы там втроём, а также устраивают ли вас сквозняки и дыры в потолке. Если ткнуть Карсоху в эту дырень - в потолке которая, конечно же, а не та, что вы подумали! - может и скинет десяток-другой. С ним можно торговаться.