Ведь нет защитников тебе

*** До первых занятий и возвращения студентов с каникул я успел вдоль и поперёк изучить все закоулки хамру: классы, лаборатории, астрономические башни, двор для боевых и магических практик, галереи, лестницы и переходы. Снаружи здание казалось единым, на деле же состояло из частей, построенных в разное время. Меня терзает смутное сомнение, что возводили его кусками потому, что раз лет эдак в пятьдесят какой-нибудь не в меру одарённый экспериментатор обязательно взрывал полкорпуса. Главное – библиотека хамру. Огромная, фантастическая. По сравнению с ней монастырская выглядит жалкой пародией, несчастными остатками книг, понахватанными откуда попало. Говорят, только в Дитхизине собрание книг и трактатов обширнее и полнее, чем здесь. Она уже открылась для посещения, и в свободное время я оттуда не вылезаю. Полки до самого потолка, целые залежи книг и рукописей. Даже не знаю, сколько я успел прочитать к тому моменту, когда начался семестр. Единственное, что отвлекало – надо было продолжать обучение Мориса и Нельга, да сон. Примерно в половине случаев я засыпал, уткнувшись физиономией в книжный разворот. На второй день заведующая всем этим богатством адари, понасмотревшись на мою скорость чтения, разрешила мне доступ к любой секции, которую я выберу. Она сказала, что далеко не я один умею так быстро читать и чтоб я не слишком этим гордился. Не такая уж и редкость. Что ж, меня этот факт волнует не более, чем погода на северном побережье. Важно не только прочитать, но и запомнить. Важно не только запомнить, но и уметь применить. В хамру для каждого ученика составляется свой перечень предметов, наиболее полно отвечающий его способностям. Кто-то от природы чистый маг, а кто-то сай-таш. Комбинаций много, тот же лоа-сай – монах, умеющий колдовать, или лоа-таш – монах-воин, который умеет убеждать не только силой благочестивых слов, но и хорошей оплеухой. Лоа-шем-таш. Это я. Понятия не имею, почему мне написали «таш». Когти – одно, с обыкновенным оружием же в руках я не очень ловок. Это всё из-за грёбаного махуты, чтоб его черти разорвали и он сдох повторно! Официальное уточнение особенностей и возможностей каждого покажет Всезнающий Эггерт. Скоро, на днях. В зависимости от комбинации изучаемых направлений меняется продолжительность обучения. Хрен бы знал, как у кого, а мне предварительно написали шесть лет. Соответственно, шесть курсов по три триместра в каждом. По-моему, максимальный срок. Эта цифра против воли заставляет меня усмехнуться: на монаха в монастырях, брешут, столько же учатся. *** Дисциплина – это невероятно нудно. Я совершил ошибку, изучив больше половины учебников за первый курс, и мне невыразимо скучно сидеть теперь на лекции, слушая то, что я уже знаю. Тем более записывать. Записывать! То, что знаю наизусть и забыть вряд ли смогу. Я тупо сплю на самом дальнем и верхнем ряду аудитории, уронив подбородок на сложенные руки. Почему я должен тут находиться? Это несправедливо. Набор на курс в этом году составил шестьдесят кахири, и такую разношерстную компанию трудно себе вообразить. Их понабрали со всего нома, и их склонности настолько различаются, что часто едва ли не диаметрально противоположны. Все дети зажиточных родителей, а некоторые вообще из поистине богатых семей. Смотрят, озираются, шутят, смеются, знакомятся, стесняются, пугаются, удивляются, сторонятся… Полный ассортимент реакций на новое и адаптивных тактик. Возрастной разброс тоже достаточно широк, хотя все молодые. Есть общие практики и лекции, на которых присутствует весь курс, как та, что сейчас – «Генезис и природа удуг-улов» или, скажем, «Мир лайвахири» и «История Вахравы», а есть профилированные. Мне вот не придётся посещать всё, что относиться к кафедре боевой и лечебной магии. А хотелось бы. Интересно, если я приду к ним на занятие, меня выгонят или разрешат поприсутствовать? У меня ведь у самого есть ученики, которых надо натаскивать на современные заклинания. - Эй вы! Соня на заднем ряду. Повторите-ка, что я сейчас сказал? От внезапного обращения лапы мои едва не съезжают с кожаной подушечки для сидения и я просыпаюсь. Смотрю на недовольного ментора из-под нависающей чёлки, он - на меня, как и заинтригованные студенты. Преподавателю лет сорок, он - сай с минимальными воинскими навыками и вторым подбородком, из племени песчаных барсуков. Домосед. Большего о нём и его характере пока сказать не могу. Ах да, кажется, он представлялся Джеральдом. На доске написано. Я подавляю зевок и спокойно повторяю то, что меня просят. Я-то дремлю, но мои сенсоры - всегда начеку. Хотя, по большому счёту, они в состоянии готовности даже когда я сплю без задних ног… Им ничего не стоит запомнить последнюю поступившую информацию и сохранять её достаточно долго. - Кхм, хорошо, - произносит ментор уже не так язвительно. Однако нарушителя он решает на место всё-таки поставить, в пример остальным. – Почему вы не пишите? Почему спите на моих лекциях? Этим вы выказываете своё неуважение к предмету. - Мне скучно. Он медленно багровеет. Его рот возмущённо приоткрывается от моей «неслыханной наглости». Только пар из ушей не идет. Ученики с горящими глазами наблюдают за захватывающим зрелищем, которое становится всё интереснее, кто-то перешёптывается, предрекая результат, кто-то тихо хихикает. Первый день и такое представление. - Вы всё знаете? – взрывается ментор, впрочем, не опускаясь до банального крика. – Считаете, что вам всё известно? А ну-ка выйдите на моё место и продолжите лекцию вместо меня, раз так. Посмотрим на ваши знания! Выходите-выходите, я не шучу. - Как скажете, - пожимая плечами, покорно соглашаюсь я. Он заяснял об пыржах - нечисти, обитающей преимущественно в теплом северном номе, и остановился как раз на излюбленных их местах обитания. Выхожу, оглядываю аудиторию и приступаю. Дорассказываю о том, где встречаются пыржи, как распознать и обойти их лежбище, где их штук десять обычно, не меньше. Как их отличить, повадки, поведение, организация стаи, стратегия нападения. Сила, уровень интеллекта и способности, к чему уязвимы, к чему имунны, слабые места на теле, куда следует бить в первую очередь, и прочее, и прочее. - Записывайте, записывайте, чего сидите? Я повторять не буду, - требую я без зазрения совести, сложив руки на груди. Довольное выражение лица адара Джеральда, надеющегося меня проучить, сперва сменяется лёгким изумление от того, что я начал что-то вещать. Вторая стадия наступает, когда он осознаёт, что я говорю именно то, что нужно, и меня роль лектора ничуть не смущает. - Да, да, пишите, - рассеянно бросает он аудитории, сверля меня внимательным взглядом. Потом он захотел проверить, когда я остановлюсь, или не буду знать, что диктовать дальше, и передам право ведения урока ему. Большая ошибка. Это совсем не в моём духе. Ставить кого-либо в тупик и выводить из себя – что может быть приятнее? Я заканчиваю про пыржей. Так как тема сегодня касается низших удуг-улов, я принимаюсь за следующего по списку, болотного марвасника. Несколько минут барсук терпит, и, поняв, что останавливаться я не собираюсь, прерывает: - Стоп, хватит. Вижу, тебе действительно знакома эта тема. Как твоё полное имя? Я называю. - Так я и думал. Садись на место. От внезапной злости и раздражения не остается следа, и голос его даже более ровен, чем прежде. Он… радуется? «Да, я рад, и не надо тянуть ко мне свои сенсоры», - приходит неожиданное ментальное послание от по-доброму усмехающегося Джеральда. Он не может сдержать ещё более широкой улыбки, глядя на мои округлившиеся глаза – никогда прежде я не получал мысли и фразы в такой законченной форме, совсем отделённой от биотоков кахири, - точно почтового голубя. Сам я так сделать не смогу. Надеюсь, это до поры до времени. *** Ох, как я это ненавижу! Всех с пометкой «таш» выгоняют во двор на тренировочную площадку, где также одновременно с нами махаются другие курсы, постарше. Ментор-таш похож на высушенную воблу с грацией кобры, зато его молодой помощник - очень цветущего вида и обладает солидным объёмом бугристых мышц: конституция у него такая. Сейчас они будут проверять каждого на то, что он умеет и что из оружия предпочитает. Это верно, традиции у каждого племени разные, стили и подходы к ведению боя различаются до мелочей. Пока подходит моя очередь позориться, я подхожу к площадке, где занимаются старшие. Я и пяти секунд не успеваю на них посмотреть, как сзади раздаётся не очень радушным тоном: - Ты… Прежде, чем он успевает произнести обращение «дохлятина», я оборачиваюсь. Передо мной возвышается хэми племени тигров, сильный и красивый, и я ему очень не нравлюсь. Первокурсник, я помню его, он сидел на той лекции на третьем ряду. Нэхиэль Клэбер, для друзей просто Нэхи. У него на шее цепочка из дорого лайвахирского металла – я в их названиях не разбираюсь – с вкраплениями драгоценных бусин, скорее всего, зачарованных. Дорогая штучка, как и весь его прикид, включая одежду и полированные когти. Наверное, рядом с ним я на бродягу похож, несмотря на то, что на мне всё аккуратно и чисто. Ладно, ладно, монахи в принципе не должны выпендриваться. - Ты, дохлятина, думаешь, самый умный? О, это он про мой маленький спектакль на паре. Надо же, кому-то уже завидно? - Не задирай нос. Я тоже всё знаю об удуг-улах, отец всегда берёт меня на охоту, - с апломбом заявляет он, поглядывая на меня сверху вниз. - Я их столько повидал и убил, что тебе и во сне не снилось! А ты, домашний теоретик, обгадишься от страха, когда хотя бы одного встретишь! - Ой ли? – фыркаю я, усмехаясь, чтоб хоть как-то подавить рвущийся наружу смех. Заметив, что должный запугивающий эффект не достигнут, молодой тигр прорыкивает, решив меня деморализовать: - Конечно! Ты, малявка, ростом не вышел, чтоб сражаться с нечистыми зверьми. Мамка в детстве не кормила что ли, что тебя из-за парты не видно? Ну это он хватил через край. Я выше Мориса и Нельг после этого сумасшедшего лета, то есть я такой, какой должен быть по природе. - Мне двенадцать лет, дубина, и я ещё расту! – в голос я вкладываю всё презрение к его невеликому уму, не способному заметить очевидное. – А вот как ты справляешься, я даже не знаю – головой о балки потолочные не бьёшься? Как в двери проходишь, бедняга? - Ах ты, сучонок, следи за своим языком! – вспыхивает он, руки сжимаются в кулаки, зрачки расширяются от гнева. - Неприятностей ищешь? Тогда ты их нашёл. Что вообще такой молокосос делает в Эдельвейсе? - То же самое, что и ты, задери тебя Гайвар, - мрачно отвечаю я, напрягаясь. Хорошо, что тигр один, а не с компанией. Умею я находить положительные стороны, ничего не скажешь. Не дожидаясь бессодержательной очередной реплики, я уже собираюсь дать ему под дых, и тут на плечо мне ложиться чья-то лапа. Что у всех за мода сегодня – сзади ко мне подкрадываться, давада их покусай?! - Эхе-хе, привет, монах! Поступил-таки? Я – Хутарг. И, не спрашивая разрешения, ловко разворачивает меня на 180 градусов, к себе лицом. Это тот парень, что подметал двор в мой первый день в Ар-Асеже: широко улыбающийся волк, с глазами, которые неизменно, в силу своего расположения, имеют какое-то неуловимо хитрое выражение, будто у него на уме всегда какой-то розыгрыш или шутка. Мне хочется повернуться ещё раз, чтоб насладиться выражением лица задиры, у которого добычу увели прямо из-под носа. Я был бы не прочь проверить, на что он горазд, однако судьба распорядилась иначе. - А это – Наала Рифа, - показывает он на белую медведицу, стоящую чуть позади него с тяжёлым деревянным посохом наперевес. Она кивает мне. Стопроцентный таш, сенсоры прислушиваются к биению её мощной кйонды – я никогда не видел белых медведей родом из сурового южного края, с побережья океана Бурь. - Дей, - коротко представляюсь я. - Ты тот кахири, что стал монахом практически за полгода? – спрашивает она. Быстро же тут слухи разносятся! Мне понравился её бархатистый низкий голос, он напоминает шум моря в спокойную погоду. - Любопытно, что же ты такого сделал, а? – присоединяется Хутарг. Я закатываю рукав робы, открывая плечо, на котором тёмно-красной розой цветёт знак Великого выдра. Белые полосы кожи, не закрытые чёрным, похожие на обвившихся толстых змей: шрамы, полученные при особых обстоятельствах, никогда не зарастают шерстью. С них сошла шкура, как и с прочих частей тела, но они остались неизменными. - Реку, чёрт возьми, передвинул, - я смотрю на них, а они смотрят на мою руку. Боковыми талслу чувствую, как туда же уставился тигр, не успевший отойти далеко. Чтоб его перекосило. - Что ж, добро пожаловать, - мягко произносит Наала, улыбаясь краешками губ. К сожалению, у меня не особо выходит улыбнуться в ответ. Точнее, просто не получается. Кахири относительно меня делятся на два типа… Определённо. *** - Как по-научному называется её болезнь? – спрашивает Абири. - Это не болезнь, а патология. Дисперсия гранулярных клеток гиппокампа, напрямую связана с недостатком рилина – белка, регулирующего позиционирование нейронов. Язык лайвахири, наши ученые таким не занимаются. - Вахрава Великая! – восклицает она, поняв из моих слов одни предлоги и частицы. – Чему только не учат в хамру! - Вот именно: не учат. Она спохватывается: - Всё время забываю, что ты только начал там учиться. Как увидела тебя тогда и подумала, что тебе лет тридцать, так всё никак не привыкну. - Но выгляжу-то я моложе, адари! – беззлобно возмущаюсь я. - Дак я очень плохо вижу, хэми. В основном на слух ориентируюсь, а речь у тебя далеко не как у юноши. Особенно, когда начинаешь нечистых царей поминать. - Царей? Почему царей? Разве величают злых богов такими именами? - Зимние король и королева. Что тут думать? Заладил: почему-почему… Лучше скажи, что ты намерен делать с Мати. - Я хочу научить её заклинанию, которое она будет периодически применять на себя, оно поможет. Мне потребуется время, чтобы придумать его. - На заводе за смену мы тратим всю свою магию, ей нечем будет колдовать. - Ей повезло. Она выматывается физически - целиком, но шайе тратит не всё, - отвечаю я. – Точнее – у неё высокая скорость регенерации магической энергии. - Ааа… - тянет она, хотя косится на меня с ноткой недоверия. - Можно всё-таки ещё вопрос? Сколько женщин работает на вашем заводе? - Да почитай все почти женщины - плетуньи. Мужики в плетунах не засиживаются – их сразу повышают до десятников или смотрителей групп. Ничего делать не надо, а платят больше. Как сговорились с хозяином, право! - А они именно что сговорились, бабушка. Давным-давно, когда ещё Дитхизин деревушкой был. *** Это был бесконечный день, и он ещё не закончился. «Долса, привет». «Тьфу, дитя бездны, из-за тебя я опять подавился супом!» «Связаться позже?» «Нет, я уже это есть не буду. Как Ар-Асеже?» Вздох. «Пытаемся выкрутиться, как можем». «Деньги?» «О да». «А говорили: стипендия, стипендия…» «Я не рассчитывал на неё. То, что выплатили в монастыре – и всё». «Я могу чем-нибудь помочь? Советом?» «Вряд ли, Долса.У нас есть полчаса, я устал сегодня. На какой теме мы остановились в прошлый раз?»… За окном уже темнеет, когда я выхожу из транса. Неяркий постоянный огонёк, который создаёт Нельг, висит под потолком. Её магия очень стойкая и взамен требует много времени на подготовку. У Мориса же всё с точностью наоборот, и я стараюсь уменьшить его расчетное время плетения заклинания – в бою это будет незаменимо, ведь его заклятия получаются слабее. - Сегодня ты мрачнее обычного, а небо не пасмурное, - замечает Морис Шелур. – Непорядок. Я отмахиваюсь. - Слишком. Много. Проблем, - отрывисто отзывается Нельг, удачно пародируя меня, и опять склоняется над книгой, которую они штудируют вместе с братом. Читают они самостоятельно, но пока практически по слогам. - Вот именно… И мне не нравится способ, которым их можно решить. У нас не осталось денег, а через неделю платить за комнату. Все наши случайные заработки уходят на еду, причем самую простую. Несовершеннолетним этот город не рад. - Почему не нравится? – говорит сестра. - Потому что за это сажают, деточка, а моя фамилия не «скользкий угорь». - Твоя фамилия Черная змея. Это нечто принципиально другое? - Без комментариев, - развожу я руками. – Туше. За окном разливается чернота, вдалеке, на центральных проспектах, зажигают фонари. Несколько луговых мотыльков бьётся в старый, слегка помутневший от времени оконный пузырь. Пора. - Вернусь часа через три, - сообщаю я, с головой закутываясь в плащ. Неопределённо-серый, а не синий, его одолжила Абири. Ханджар на поясе, выточенная деревянная пластинка на левую руку от запястья до локтя, чтобы принимать удары, если они будут; горсть простых разрушающих заклинаний и несколько других, похитрее, тоже на всякий случай. Приготовить тета-щит в полной комплектации, поставить на спусковой крючок. Темнота не обеспечит всю незаметность сама, нужно ей помогать. Обречённо вздохнуть и выйти. Боги и Великий Аохиджи, когда закончиться этот надкусанный ошалевшим давадой день?! *** Тому, кто привык карабкаться на деревья, спасаясь от визгинов и прочих зверей, а заодно занимая удобную позицию для их обстрела, не составит труда залезть на крышу таверны. Это наблюдательный пост. Спустив талслу сквозь крышу и деревяшки перекрытия, я слышу все разговоры, происходящие там. Всё решает чистый случай. Сегодня там есть игроки и как раз в то, что нужно. Они не появлялись с игрой в «Всадника» неделю, и я было подумал - лавочка закрылась. Это единственная штука из всего арсенала азартных шулеров, требующая точного математического расчета. Поэтому я всегда знаю, кто и как мухлюет. Наружу из тщательно зачесанной вперед и спутанной гривы глядит один мой черный нос, я вхожу в помещение, наполненное теплом тел, чадом и винным духом. Проскальзываю за скамейку. - О, - неприятно улыбается один из них, грызун с заплывшим глазом. – Я тебя помню. В прошлый раз ты забрал всего полтора дхали и свалил. Не маловат ли куш, а? Ребята, что скажете? «Это несерьёзно», «да ну» - присоединяются к нему ребята. Среди них я замечаю двоих новеньких. Добыча вечера. Обдерут обоих, как липку. - Вот видишь! Может, ты трусишь рисковать большим? Боишься, что удача тебе изменит? - Заткнись и раздавай, - мрачно обрываю я поток его красноречия. - Какие мы сердитые… - притворно обижается шулер. – Ну да ладно, начнём! *** - Твою мать! Как он это сделал? Пыхает дымом заклинание, промахивается мимо меня. Я вываливаюсь во двор, в холод и тьму, вдогонку несется мат-перемат, чья-то крепкая пятерня хватает меня за шкирку, больно зажав шкуру. Выхватываю ханджар и вслепую тыкаю куда-то в сторону живота противника. Раздаётся душераздирающий вопль, пальцы ослабевают, я дёргаюсь, ткань трещит, кахири бегут на выручку и вот-вот сцапают меня во все восемь рук. Яростный пинок в то место, где только что побывал мой клинок, и я свободен. Резво выбегают остальные, под ноги им ложатся брошенные мною мелкие «взрыватели». Это их больше пугает, чем ранит. Так, опаляет шерсть на пятках, но они орут от бешенства так, будто я их хвосты украл. По спине опять ударяет какое-то заклинание и рассыпается. Несусь, не оглядываясь и особо не разбирая дороги. Сенсоры чувствую, как близко бегут преследователи, стараясь по возможности отрезать дорогу и захватить в кольцо. Если я не выдумаю что-нибудь, рано или поздно это им удастся. Хм, а того невезучего я убил или нет? Сверху мелькает тень, перепрыгивая с одного конька крыши на другой, изящно, точно птица. Перпендикулярно моему пути, не преследователь. Только я успеваю это подумать, как топот и бряцание раздаётся справа, и я едва успеваю затормозить перед целой кавалькадой городских ташей, весьма увлечённо гонящихся за неизвестным крышелазающим и прыгучим кахири. Поцелуй меня Лайелли, две погони в одном городе! Что за вечер сегодня такой? Не будь дураком, я пристраиваюсь за ними. Они и не заметят, а те ублюдки не захотят привлекать внимание стражников таким вот странным образом. Они отстают и вскоре исчезают из поля восприятия талслу, и тут что-то подозревать начинаю таши. Я резко торможу, сворачиваю в узкий тупиковый проулок между двумя доходными домами, вытаскиваю когти и вскарабкиваюсь наверх, на плоскую крышу одного из них. Неясные очертания каких-то сваленных досок и ящиков, накрытых парусиной и качественной «непромокашкой» - магией от влаги и дождя. Я не успеваю и шага сделать - блестящая полоска острой стали оказывается в опасной близости от моей незащищенного горла. Капюшон от движения давно упал на плечи. Поднимаю пустые ладони вверх, восстанавливая дыхание и успокаивая сердцебиение. Если бы хотели прирезать, сделали бы это сразу. - На пол, быстро, - приказ, отданный жестким женским голосом. - Стоишь тут, макушкой светишь! Нож убирается, и никто не ждет, пока я пригнусь сам – меня валят оземь, уткнув мордой в чёрт знает какую грязь – пыльную и птичью, и придавливают сверху собой. Лезвие поспешно приставляется обратно к моей шее, сбоку. Шум стражи, исчезнувший было вдали улицы, слышится снова. - Ооо, сучье племя, они возвращаются! – с грозной досадой шипит мне в ухо, жарко дыша. - Я могу накрыть нас обоих тета-щитом, если не возражаешь, - отзываюсь я из-под неё. – Мне тоже не прельщает столкнуться с этими идиотами. Не разберутся ещё, прибьют обоих… - Хватит болтать! Займись делом. - Как пожелаешь. Не думаю, что придётся скрываться тут долго и продуцирую щит на максимум. В таком состоянии меня хватит на двадцать минут, не больше, но зато мы охереть как незаметны. - Ну? – шепчет она. - Да. Тихо, они идут. Кажется, она перестает дышать. Шаги городских ташей замирают. - Шлейф исчезает где-то здесь, - говорит кто-то снизу, через дом от нас. - Чуйка твоя дурацкая раньше понять это не могла? – обвиняет другой. – Давай, напрягай её! Куда эта шлюха полезла? Ох, ладно, что с тебя взять! Каллидер, давай колдуй «обнаружение», тем более мы её подбили, оно сразу отыщет. Хлопок. Невидимая не-магам оранжевато-розовая магическая волна распространяется по улице, поднимается вверх. Так насыщенная капля крови расплывается по воде, окрашивая прозрачную пустоту. Беглянка сжимается от страха, зажмуривая глаза, а остриё прекращает угрожать моей артерии, отстраняясь. Если честно, не знаю, рассчитан ли тета на такое. Вообще-то, ментальные защиты не экранируют магию. Я умудряюсь извернуться, чтобы заглянуть в её лицо. Испуганная рыжая белка. Она встречается взглядом со мной, и становиться только хуже. Я прикладываю палец к губам. Хади кивает. Медленно-медленно я вытаскиваю простое «заглушающее» заклинание из её кармана – там, где сенсоры и ощутили. Подношу к глазам, удивляюсь. Всего на пять секунд? Вот почему она его не использовала сразу. Бракованное. Разломанная пластинка – и магия срабатывает. Пока оно не закончилось, я оказываюсь сверху, чему белка не сопротивляется, полагаясь на то, что я всё-таки знаю, что делаю. И тут же над нами могильным дыханием прокатывается обнаружающее колдовство. - Там что-то есть, - неуверенно тянет неизвестный снизу. – Сходи, глянь? Слышу, стражник взбирается на тот же забор, что и я раньше. Рыжая хади ни жива, ни мертва, сердце рвётся из груди. Голова преследователя показывается на уровне парапета, он всматривается. - Я не вижу ничего, там только тюки какие-то накиданы, - и скрывается обратно. Здравствуй, тета. Он смотрел на нас в упор. - Заклинание вообще говорит, что это удуг-ул, - прибавляет сай. Да, отражённая прото-хитиновой рубашкой информация именно такая. - Чувствительность настрой, херню твоё заклинание порет! – злобно, срывая досаду, выдаёт самый главный. - Откуда в городе нечистому взяться, а, дурья твоя башка? Гайваровы козни, она запутала-таки след! Пока мы тут шаперились, она уже из города сбежала. Молодцы, чо! По домам! Ещё минут пять мы не решаемся пошевелиться, ожидая, что таши вот-вот вернутся. Затем я, наконец, освобождаю её от груза своего тела, и она садится рядом. Вид у неё изморенный, нервный и потрёпанный. Смотрит на меня, оценивающе прищурясь: - Как ты это сделал? - Ловкость рук и никакого мошенничества. - Ладно, у каждого свои профессиональные тайны, - не допытывается она, лишь дёргает ухом. – Местами вне закона, да? - Пока нет, но за мной уже гоняются и ножи точат. - А ты бы… далеко пошёл с такими навыками. - Не хочу, чтоб за мной тоже государственные таши охотились. - Это были не они, - улыбается белка. – А кахири из группировки Дежо-Пакса. Переоделись и всё. - Даже так? - изгибаю я бровь. – Вы ещё и между собой враждуете? - Нет, обычно такого не происходит. Это сейчас время такое, у них сменился глава и по-новому происходит раздел сфер влияния…- ей надоедает объяснять и в конце она махает рукой. - А, короче, ты прав, это почти война. Внезапно я замечаю то, что должен был заметить сразу и быстро: странное, нездоровое свечение её биотоков в районе живота и груди. Не сильно страшное, но оно мне очень не нравиться. - Какое заклятие в тебя попало? – мой тон таков, что она сама начинает беспокоиться. - Эм, не знаю. - Как ты себя чувствуешь? - Хреново. Как ещё можно чувствовать себя после такого ажиотажа по поводу моей персоны? - Как тебя зовут? Где ты живёшь? - Тебе какое дело? – возмущается она. - Не хочу тебя огорчать, я пока не могу определить, что это за магия конкретно, но в ближайшее время она тебя убьет. Она с сомнением хмурится, и вдруг её сгибает пополам от боли. Свечение в груди на секунду становиться ярче, словно лизнув жертву языком пламени, а потом опять замирает. Белка отдыхивается, держась за солнечное сплетение. - Я не обязан тебе помогать, - произношу, исследуя сенсорами производные полей, чтобы не засовывать их в пространства личных биотоков и не тревожить её. – Однако я тут единственный, кто это может сделать. Больше желающих я что-то не наблюдаю, а ты? - Не привыкла я доверять, - поджимает она губы. – Ладно, гайвариск с тобой, моё имя Майла Моки. Отведи меня на улицу… Колоколов что ли? Да, точно. Дом там есть такой, зелёный с флюгером в виде... Моки? - Тесен мир, подружка, - прерываю я. – Вниз сама спустишься? Я разучился улыбаться вовсе, если не улыбаюсь такому. *** - Хватит спорить. Она приходит в себя. Ноль внимания. И это называется они истратили шайе почти полностью, и при этом бодры, точно бешенные тараканы. - Ну вот, а ты говорил, я сделала горловину слишком узкой, а в середине узел пропустила! – доказывает Нельг. - Пропустила-пропустила, всё получилось лишь из-за моей обводной цепи! – с жаром возражает Морис. Почему они не могут выяснить свои дела в другом месте, подальше от постели больной? Еще и конечностями машут, едва не роняя лекарства, стоящие на тумбочке. Места здесь дефицит. Да и где найдёшь больше за такие деньги? - Вахравьи кишки, я же сказал… Хэми Шелур и хади Мерл, вам рот зашить? Официальное обращение из моих уст всегда оказывает неотразимое воздействие. Или дело во второй части предложения? - Впустите Мати и Абири, - прошу я. Гиены пропускают, и те входят. Будет лучше, если она сразу увидит знакомые лица. Майла вида белок, рода Летящих-по-ветру из племени Коча. Неопределённое количество лет, но уже есть печать судебного левлита первого уровня – четыре месяца в мире Девы-смерти после гибели здесь. Майла морщится, трёт глаза и, наконец, сонно оглядывает нас троих. - Сестричка! – с воплем кидается на неё Мати обнимать, не дожидаясь реакции. - Агр… Ыгр, - пыхтит та от неожиданности. – Я тоже рада тебя видеть. - Да я три года тебя не видела! - Я писала письма. Не думала, что ты в городе. - Совсем недавно, - Мати отпускает её. - Тётя Абири, и тебе привет! – здоровается Майла. - Ох, свалилась на нашу голову, - строго поджимает та губы, складывая лапы на груди. – А ну как бандиты сюда пожалуют? Хорошо тогда будет, а? - Не заявятся, - обещаю я. - Всё равно, ей придётся уходить как можно скорее. Если бы тебя не искали с фонарями, Майла, тогда другое дело. - Тёплый приём, ничего не скажешь… - бормочет больная белка, а потом говорит уже громче: – Оставьте меня на минуту наедине с этим… аохиджитом, если не ошибаюсь. Пожалуйста. Родственники уходят, прикрыв за собой дверь. Абири – гордо вздёрнув нос, Мати – робко улыбаясь. - Ты что, эту штуку удуг-улью вообще не снимаешь? – кривится она. - Вообще. - Параноик, - произносит она со смесью насмешки над чудачеством и одновременно уважением. - А моешься как? - Я управляю кровью Вахравы по своему желанию, не забывай. Шучу. Когда мыться, естественно снимаешь. - Так, что эти уроды в меня всадили? - Названия нет, есть классификация. Нервно-паралитическое заклинание класса мощности три, аккумуляторное, продлённое с усиляемым со временем действия. У тебя отличная сопротивляемость, кстати, кого послабее оно добило бы гораздо раньше. - Хм, индивидуальное заклинание, значит… - Знала бы ты, сколько я учебников перетаскал из хамру, чтобы понять, что это такое, а потом объяснить этим двоим, как сплести антидот. - И сколько? - Два. Остальные я там запомнил. Недоумённый взгляд. - Фотографическая память, детка. У каждого четвертого менталиста, в большей или меньшей степени. В моём случае – в большей. - Расхвастался тут, плели-то они, а не ты. Ты не маг. - Уела. Они мои ученики, - поворачиваюсь на дверь. - Слышали? Она вас хвалит. Молодцы, говорит, и всё такое. Из-за двери раздаётся дружное хихиканье. Майла хихикает тоже, а потом говорит, посерьёзнев: - Нам нужны такие парни, как ты. Нам – это группировке безпалого Сана-Кти. - Неужели? Надо же, какое совпадение: а мне нужны деньги. - Что ж, посмотрим, что ты умеешь делать… Кроме того, что я уже видела. Спасибо за помощь, так странно получать её от совершенно незнакомого кахири, да ещё при подобных обстоятельствах. На моём лице написано насмешливое «не стоит благодарностей», некий аналог улыбки. - Откинь гриву с морды, а должна тебя запомнить. Делаю то, что она просит. - Бля, какие глаза страшные! – выдаёт она, махая лапой, чтоб я вернул всё обратно. Святая простота, что на уме – то и на языке. - Свет интеллекта, - не могу удержаться я. – Чувствительные сенсоры и всё сопутствующее. - Постой, - неожиданно начинает подозревать она, словно в голове у неё что-то перещёлкивает. – Ты… знал, что я предложу тебе, с самого начала?! Когда мы только столкнулись на крыше? - Да, - а вот это уже полноценная ухмылка. - Определённо знал. *** Комната в доме по улице Колоколов. На четвертый этаж ведут дощатые ступени – можно даже не стараться пройти по ним бесшумно. Там старые почерневшие рамы, затянутые тарочьими пузырями, ставшими от времени хрупкими и мутноватыми, и их уже ничем не отмыть. По большей части окна забиты досками. Сквозь них попадает вода во время дождя, стекает по подоконнику. Это напоминает мне кельи в монастыре Кровостока – такая же непроходимая бедность, больше похожая на святость. Говорит: эта реальность не волнует нас, она не важна. Она – свидетель того, что на свете воистину существует что-то поважнее, что-то более великое и могучее, способное заменить собою всё. Я чувствую эту неосязаемую силу почти физически, когда смотрю на стёртую краску исхоженных половиц. Лето, а мне чудится пронизывающий ветер сквозь щели окон. И чудится, что я знаю слишком много, не имея возможности ни с кем этим знанием поделиться. Оно старое, оно бессмысленное, ничего не вернёт. Правда - прозрачная гладью зеркала – зла не существует. Есть лишь голод и боль, рабский труд и смерти, неотличимые от смертей домашней скотины, нескончаемые природные бедствия. Страны пепельных туч и прыгающих блох, просторы погибших цивилизаций, возникших раньше, чем возник лысый череп их планеты. Триста тысяч миров, триста тысяч лет сменяют друг друга. У меня даже приказа нет. Что я забыл здесь? Что я здесь делаю? Потерялся, закрученный, как караван в песчаную бурю. Я говорю - никто не слышит, вернее… Не для кого. Я вижу и не понимаю, почему не видят другие. Хинто спрашивала: - Как ты относишься к тем, кто окружает тебя? Ты считаешь их ограниченными, почти безмозглыми ракушками, презираешь? Должно быть, невыносимо скучно, и не с кем пообщаться, не с кем обсудить, потому что никто не дотягивает до твоего уровня. Знаний не хватает. Если сравнить их ментальные способности с твоими, они и правда совсем как ракушки. Тяжело? Их тупость раздражает, пусть даже и обусловленная чисто физическими ограничениями? - Тогда ты тоже глуп и зря задаёшь свои вопросы… Чёртову уйму времени назад я разучился чувствовать то, о чём ты говоришь. По крайней мере, не постоянно. Когда ты видишь кого-то хуже тебя, не пытаешься ли сделать его лучше, дотянуть до себя? - Разочарование - я думаю, оно преследует тебя. Ты смог обучить хотя бы одного? - Я… думаю, да. Становиться трудно дышать, и я не помню, что ещё ответил. Что-то вроде предостережения и наполовину предсказания, хотя я вовсе лишен этого таланта и скорее угадываю то, что уже произошло давным-давно. Разговор окончен. Муравейка. Акил-хокаси – подходящий учитель и наставник. Бродяга там, где никто не бродит. Хищник там, где нельзя. Не запросто ли потеряться во всём этом? Кто такая Хинто здесь? Так зовут кахири, много лет обслуживающую аппарат Нарли-Сенни, которого зовут Всезнающий Эггерт, но вёл ту странную полузабытую беседу я не с ней, а с кем-то большим, необъятным и сильным. Возможно, даже мудрым. Хинто-кахири рассказала многое о машине древних за короткие две недели. Точнее – показала, а мне хватило ума и талслу, чтобы воспринять. Она мой друг, специфичный и пьющий. Как я наткнулся на неё? Как нашёл общий язык? Её жизнь полна притупившейся, стёртой болью, и в мои глаза она смотрит едва ли не дольше всех. Мне жаль её, а ей жаль меня, она не хочет признаваться почему. И со мной она может пить столько, сколько захочет, поскольку я практически не пьянею, и при случае всегда дотащу её бренное тело до каморки и уложу на кровать. Алкоголь. Сам по себе навевает воспоминания. Я так сожалею, что с Ансельмом всё произошло лишь один раз, и так счастлив, что это всё же хотя бы раз случилось… *** Настал тот день, когда весь курс, наконец, отправили на обещанный осмотр, выясняющий всё о способностях и приблизительных тенденциях будущего развития. На неудобном ложе мягкое одеяло. Ситуацию это качественно не меняет. Техник адари Хинто что-то пьёт в своей каморке, посмеивается, зато комиссия из пяти менторов, которые умеют лишь читать показания на экранчиках и шкалах прибора – присутствует. Вивера в летах, Рените, сай-таш седьмой категории, произносит: - Ложись, не бойся. Надевает на меня шлем, упёршийся плоскими спицами в кожу, как шляпками холодных гвоздей. Снаружи он обмотан паутиной проводов, начинённых шайе и другими весёлыми вещами, которые присоединяют его к основному механизму. Слышу, как они совещаются, следует ли фиксировать или так пойдёт. Шем девятого уровня, Лаал, настаивает на необходимости. Ремешки со встроенными датчиками ненавязчиво стягивают запястья, щиколотки и поперёк талии. В первый момент, когда я познакомился с аппаратом Нарли-Сенни, я думал, они будут полукружьями меди, запачканными изнутри потом и кровью. Но нет – ведь датчики на таких не будут приникать прямо к телу. - Не туго? – осведомляется Рените. Я отрицательно качаю головой. В её голосе нет заботы как таковой. Просто если какая-нибудь лапа затечёт, биотоки сместятся, а прибор в помехах не нуждается. Он пробыл на свете дольше многих современных столиц, и должен был уже две с половиной тысячи лет назад рассыпаться от времени. Однако есть Хинто, и те, кто был до неё и будет после, и магия лучших сайников Дитхизина вместе с ним. Мне с Хинто всегда казалось, что милосерднее было бы подарить несчастной машине смерть, чем заставлять жить и мучиться из года в год. Всем таким несчастным машинам. Но тогда она потеряет работу, и вместе с ней потеряются за ненадобностью, со временем, все знания об устройстве этих чудес, остальные вот потерялись. А я терпеть не могу, когда что-то уходит навсегда. Всей душой ненавижу. Менторы облепляют аппарат, точно рой пчёл какой-нибудь особо вкусный цветок, проверяют подачу энергии по трубкам, исходные данные. Чего они там копаются? Я уже пятый или десятый, что заходит сюда сегодня. Наконец, необъятно толстый Орзу запускает все системы по порядку, опуская рычажки. Гудит скрытый внутри насос, маленькие вентиляторы, моё ментальное поле пронзается тончайшими белыми молниями –Всезнающий Эггерт начинает свой нелёгкий труд. Успокоительный выход-вдох. А Деймос Налла-Памма приступает к восхитительно лживой, единственной в своем роде фальсификации. Для менторов – стандартные показания, некоторые из них даже уверены, что рисунки на мониторе не меняются никогда: кйонда, атма и вёндхо. На секунду появляется тень замешательства на бакенбардистой физиономии Орзу, так как значок вёндхо удваивается. Но уже в следующий момент я беру себя в руки, и он опять становится одним. Тень исчезает. Бездушный кахири носит в себе память мертвеца и его сущность. Великие монахи, как это ужасно звучит! - Барахлит он сегодня, - сетует кто-то негромко. – Из-за погоды, наверное. Первым всегда проверяют атма. Была бы у меня своя – показались бы две, как и в случае со всем остальным. А так – в мою тайну посвящен всего одна кахири Хинто, и она не проболтается, даже если вылить в неё целое море винища и настоек. Да и кому придёт на ум спрашивать об этом старую тихую алкоголичку? Открывается клапан с шайе, она пропитывает силовые нити, розовыми ручейками проникает в отверстия шлема. Молнии, щипающие кожу, становятся розовыми и почему-то жидкими. Зовут магию, которая плещется до сих пор где-то на дне чужой души, и она отвечает. Ответ ползёт обратно, по проводам, через анализирующий центр. Атма Ансельма – отвечает. «Дорогой Эггерт! Прошу задействовать на данный отпечаток реакцию минус ноль», - отвечаю уже я. Хочется добавить «как договаривались». - Ноль аж с минусом, - озвучивает Орза, делает пометку в листе с результатами. – Совсем ничегошеньки. Последнюю фразу он добавляет так, словно я какой-нибудь неизлечимый больной. Конечно, сам-то и пёрнуть поди без колдовства не может! Затем приходит черед вёндхо. Всё самое интересное – в моих мозгах. Щупы становятся злее, меняют полярность, да и принцип сканирования меняется, теперь он больше похож на эхолот. Из Всезнающего никогда не росли канну, никакие живые сенсоры не способны на такое масштабное исследование за короткий срок, не потерявшись и не погубив носителя или испытуемого. Мысль: тогда почему канну у гайварисков? Потому что их проще создать и ремонтировать? Или они созданы несколько позже, когда технология исследующих машин была уже утеряна? Чёрт, надо поймать ещё одного… Лаал откашливается, нахмуренно изучая экран. Коллеги понимают намёк и заглядывают ему за плечо. - Пишет: никакой информации не содержится, - произносит менталист. – Вроде с утра проверяли, а на одиннадцатом сломался. - Не припомню, чтобы он так ломался, - говорит Орза, с ним соглашаются. - Измените частоту ритмов. С одной относительной тысячи на три, - мой голос раздаётся настолько неожиданно, что кто-то даже вздрагивает. В большинстве случаев кахири, проходящие через эту процедуру, вырубаются. Точнее, их для пущей безопасности вырубает Эггерт, но со мной такое не пройдёт. Лаал достаточно вежлив, чтобы прислушаться: - Частоту ритма чего? - Сканирования. Не имею понятия, связано ли это со скоростью, индивидуальной спецификой мыслей или с общей биохимией мозга. У кахири частота колеблется от пятисот до тысячи. Лаал вспоминает пару минут, как это делается, а я предусмотрительно не подсказываю. Он медленно поворачивает тумблер, который мы вчера вместе с Хинто два часа пытались заставить идти мягко и плавно. Не рискует задавать сразу и решает проверить все частоты подряд. Когда он подошёл к трём тысячам, а остальные менторы потеряли терпение, экран мигнул почти заговорщицки и принялся выдавать информацию. - Действительно занятно, - подмечает с удивлением шем и излагает, поручив Орзе заполнять лист: - Практически полный объём языковых конструкций для… - и тут он запинается и приглядывается к числу на экране так пристально, что чуть ли не упирается в него носом. – …восьмидесяти девяти диалектов. Ещё для семи – неполный. Так, ладно, с этим позже, просто в глаза бросилось. Хорошо, что он не посмотрел локализацию распределения участков мозга. Это тоже показывается, и у меня она - как хер пойми у кого. Лаал узнал бы много нового, а у меня были бы серьёзные неприятности. Дальше он перечислял долго и упорно характеристики талслу, со всей длиной, мощностью, пределами чувствительности, плотностью, контролируемостью, перспективами роста и изменчивости, и прочей ерундой. Кйонду проверяют наскоро, не замарачиваясь. Шлем снимают, ремешки отстёгивают, советуют полежать немного. На грани слуха различаю, как Рените шепчет молодому ментор-ташу Рекске, выходя из комнаты: - Ну и спрута мы откопали… Его точно заберут в Дитхизин. *** - Ты за него ручаешься, Майла? – сомневается змееобразный, практически черный пустынный ящер. Он настроен явно не в мою пользу. А кто любит новичков? - О да, он вполне справится, - белку негативом не поколебать и не смутить. - Ну ладно, посмотрим, - скептически щурит он один глаз на меня. Какие-то задворки, какой-то очередной накуренный подвал в безкахирном месте в одном из трущобных тупиков. Разительный контраст - где совершаются сделки и где живут те, кто пользуется прибылью от этих сделок! Непрезентабельные помещения на окраинах и хорошенькие домики на тихих улочках. Мы с Майлой забиваемся в самый угол, чтобы всё видеть и слышать, но не быть на виду. - Наш – тот худощавый гепард, а оцелот и кот – участники сделки, продавцы. Раньше мы с ними дела не имели, так что они непроверенные и вполне способны обмануть – так или иначе. - Я понял. С той и другой стороны стоит по паре охранников, сай-ташей, на всякий случай, в том числе змееобразный товарищ, которого природа по прихоти почти лишила очертания плеч. - Чёрт, они шепчутся между собой на языке оцелотов! - Я знаю этот диалект, не волнуйся, и переведу всё, что требуется. - Откуда? - Из ноосферы, вестимо, - отшучиваюсь я, впрочем, озвучив самый вероятный вариант.- Но, как я погляжу, гепард тоже их разговорчики понимает. Виду только не даёт, однако от меня это не укроешь. - Как ты узнал? - Характер рисунков энергетических излучений вокруг черепной коробки. Интенсивность внешних токов и окраска, которую они придают конечной плёнке ауры. - Хе, я плохо в этом разбираюсь, хотя тоже немного различаю эти… токи. Знаю, маг или нет, а также хочет ли он меня убить. - Полезный навык. А у меня наказание какое-то. - Почему же? - Приходится настраивать зрение, чтобы постоянно этого не видеть. Бесконечный карнавал, представляешь себе? - А разве не талслу?... - По правде говоря, не только талслу, - усмехаюсь я. – У дитя Бездны глаза дьявола из лайвахирских легенд. - Видишь помыслы и желания, проникаешь и искажаешь их?– шутливо спрашивает Моки. - Совращаешь с пути истинного? - Нет, крошка, вот это мне, увы, недоступно. - По твоей ухмылке сейчас этого не скажешь, - глаза её в полумраке искрятся задором. - Неужели? - Стоп, ты их хоть слушаешь?! – вдруг с ужасом проговаривает белка, осознав свою преступно-халатную болтливость. - Конечно. Иначе стал бы я с тобою так беспечно болтать? Для любого менталиста такое разделение внимания не проблема. - Ах, да, всё время забываю, - выдыхает она с облегчением. – Чуть сердце из груди не выпрыгнуло! - От склероза к инфаркту? Занятно. - Шкет, я ещё не так стара, как ты себе вообразил! – отвечает она, закусывая губу, чтобы подавить смешки. Меня рассмешить гораздо сложнее, но из всех собеседников именно с ней я наиболее близок к этому. Да, с Майлой скучно не бывает. Через некоторое время назначают перерыв, чтобы участники обсудили предварительные детали между собой. - Ну, что сообщишь нового? – подходит чёрный ящер, подбоченясь. Гепард чиркает записку и посылает местного мальчика её отнести. Он на четырёх стартует так, что пятки сверкают. Ненамного моложе: только подумать, на его месте мог бы быть я. Нет… Не мог бы быть. - Они обманут вас, - поднимаю на него взгляд, наполовину скрытый водопадом чёлки. - Первый корабль пришлют, а второй – нет. У них нет столько товара, сколько они указали в сделке. - Почему ты так решил? - Просто следил, в каких местах своей речи они врали. А ещё их трава не с полуострова Кос, а с равнин Белоскага. - Откуда трава, мы и сами догадались, вот про их враньё придётся проверить. Назначим другой маршрут, не водный, посмотрим, что они будут делать и как отвертятся, - он кивает мне с деловым видом и уходит к остальным кахири. - Ему понравилось, что ты установил, откуда наркота, - дружески похлопывает по плечу Моки. – Эти жуки ведь об этом и словом не обмолвились. Признайся, каким образом ты определил? - Как ни странно, в этом году я на этих равнинах был. А то, что на Кос – неурожай, там отлично знают. - Ах, всё оказалось так прозаично! – с притворным разочарованием восклицает она. - В итоге всё оказывается прозаичным, подруга, даже чудеса. Нет, тем более – чудеса. *** Маленький зверь цвета свежевыпавшего, чистейшего снега. Длинная шея, миниатюрные округлые ушки, прижатые к голове, чёрные глаза – горностай Саа Ииска из рода Грезящих-на-солнце. Он боится всего на свете, не может принять ни одного решения самостоятельно, мягкий, как воск и стопроцентный сай. Магия переполняет его, как вода – реку в весеннее половодье, совершенно бесконтрольно. Он хнычет, и даже в слезах его мой язык различает шайе. Я помню, оторвавшейся струной трегорины свистит силовая линия, прямо перед глазами. Я автоматически перехватываю её, зажав между кончиками когтей, она дёргается, как змея, схваченная за голову. По пальцам короткими уколами искрит выливающаяся из разрыва жидкая магия, будто из тончайшей трубочки - наэлектризованное светлое вино. Практически не больно. Поворачивается Саа, имени которого я тогда ещё не знал, полумёртвый от ужаса. Слегка успевший перепугаться от неожиданности, тигр Нэхиэль вскидывает брови. Подумывает, не начать ли плести своё, ответное, в руках его двух товарищей уже готово по сверкающей полоске, стрекозиному крылышку. Кто был во дворе, все смотрят на нас. Чуть было не взорвалось. Если бы свело концы с концами, громыхнуло бы так, что без жертв не обошлось. Кахири десять бы задело. Это ничего, пусть бы подохли, но я бы оказался среди них. - Отруби поток-то, а? – советую я плохо соображающему горностаю. Магия скатывается по моей шерсти и, в принципе, должна обжигать, однако шесть ментальных щитов каким-то образом этому препятствуют. Хотя не должны. Всё равно что схватиться одной рукой за оголённый провод, а другой – за заземление. Саа всхлипывает, виновато и умоляюще глядит на меня, из его носа начинает капать - вот-вот позорно зарёвет. Шайе, впрочем, останавливает. Нить прекращает извиваться и я могу её отпустить, без опаски быть испепелённым или разрезанным, или чего там должно было делать это заклинание. - Ты долбоёб, да ещё и размазня, руки из жопы! – с презрением выговаривает ему Нэхи, поспешно оправляясь от испуга перед распавшимся прямо перед ним неудачным и разрушительным колдовством. - Глядите-ка, плакать собрался! Беги под мамину юбку прятаться, таким дуракам и слюнтяям в хамру не место, - выносит он конечный вердикт, продолжая череду насмешек над застенчивым магом. Ничему этого сай-таша жизнь не учит – ведь заклинание могло получиться. Мой кулак прицельно прилетает ему в нос, и естественно, раньше, чем он понимает, что его кто-то атакует. Один из его друзей тут же кидается на меня, второй – помогает останавливать фонтаном хлынувшую кровь из разбитых тигриных ноздрей. Тот отталкивает его и отправляет присоединиться к драке. Никто не достаёт оружия – мы ещё не перешли черту, и пока это всего лишь подростковая потасовка на когтях. Я знаю, что сражаться больше, чем с одним противником для меня фокус ещё тот, поэтому уворачиваюсь от неминуемого захвата, как могу. Почувствовав внезапный всплеск магии большой силы и интенсивности, к нам уже спешат несколько менторов, и я отделываюсь всего лишь парочкой болезненных царапин, горящих так, словно их корумчаткой прижгли, и распухающим синяком на скуле. - Зря ты сюда полез, рыбья скелетина, - грозит гнусаво пострадавший, прикладывая к ране платок. – Мы поймаем тебя подальше от наблюдателей, дохлятина. - Это я поймаю тебя, свиное отродье, - возражаю я, скрестив руки на груди. Их компания удаляется, менторы посматривают на всё это со стороны: для того, чтобы дальше не заходило, достаточно одного их присутствия. Я рад, что это не монастырь, где впаивают наказание за любую провинность. Тут не так, слава Аохиджи. Белоснежный горностай сидит на дворовых плитках, закрыв морду ладонями, и рыдает взахлёб. Аккуратно дотрагиваюсь до своей саднящей скулы, оценивая масштабы поражения, и говорю ему: - Ну чего ты? Я ему за тебя навалял. Понадобится – наваляю снова. - Так он ведь… пр… правду… - продолжительный всхлип. - … сказал. Мысли на поверхности – открытая книга. Думает, что мне достанется от них из-за него, ввязался я на свою беду, костей не соберу. Думает, что второго такого неудачника и неумехи, как он, на всем континенте не найти. Полная бездарность, сапожник без сапог. Магия без элементарнейшего контроля – всё равно что нет её. Как ей воспользуешься-то? Он учится уже второй год, толку никакого. Фыркаю: - У тебя не было настоящего учителя. Не было акил-хокаси. «Да не в этом дело!» – отчаянно думает он, не в силах прорвать цепочку рыданий. - Хер с тобой. Четвёртым будешь. Одним больше, одним меньше – велика ли разница? - Что? – выдавливает он, хлопая на меня покрасневшими глазами. Хватаю его подмышки, ставлю на ноги. Ниже меня ладони на две, плечи и бедра узкие, как и у всех ласок. Мальчик божий одуванчик. - Скоро будут плакать они, а не ты. Вот что говорю. *** Те письма… они развязывают мне руки. Фактически, я сам развязываю их тем, что сделал раньше и что делаю сейчас. Уже после первых недель занятий я получаю практически свободный график посещения занятий. Любых. Даже на кафедре, обучающей саев. Они решили, что вреда от этого не будет. Практики… Шемовские практики после всего того, что я успел нагородить, были простыми. Ментор Лаал предупреждал, что это так лишь в начале. Талслу много, эффективности мало, и прочее. Взгляд шема Лаала тоже… не из приятных. Острый, словно копьё. Такое ощущение, что он видит тебя насквозь, и только парочка толстых ментальных оболочек избавляет от этого. Моя жизнь похожа на непрекращающийся беспокойный сон, яркие и чувственный картины. Сменяющие друг друга в калейдоскопе. Я смеюсь внутри себя, не в силах понять, как я до сих пор не потерялся в этом, не перепутал все роли и пьесы, не перезабывал всё на свете. Дерганный ритм учёбы, порядка пяти-шести фолиантов разнообразного содержания, которые погружаются в мою память, после этого занятия отдельно с моими маленькими аохиджитами – или наблюдение за тем, как они косячат. Хорошо, что мысленная связь с Долса-Шином не каждый день – это отнимает много умственной энергии. Ещё бы – импульсы преодолевают порядка двух сотен столбов, облегчает то, что по относительно ровной местности. Потом заявляется Майла, выхватывая меня из скопища дел, и начинается работа. Противозаконный синдикат, группировка Сана-Кти, контролирующая треть территории города. Треть теневой промышленности, оборота валюты, наркотиков, рабов всех мастей, контрабанды из мира лайвахири или, наоборот, с Вахравы туда; производство и продажа нелицензированных заклинаний, финансовые махинации, кражи и заказные убийства. Сана-Кти не останавливается на чём-то одном. Вдобавок ко всему этому - Саа. Никогда, никогда я не видел существа с более нестабильной психикой. И ни с кем я не чувствовал себя более двусмысленно. Мы выходим за город, просто чтобы не разнести его неудачной магией. Там есть глубокое озеро, воды которого в попытке укротить и подчинить себе, мучают Морис и Нельг. А пока они этим заняты, с горностаем я остаюсь один на один. Его голубые глаза оттенка незабудки смотрят на меня снизу вверх с извечным пугливо-робким выражением, каким он одаривает и остальных, но для меня - персонально для меня - он добавляет туда какую-то неопределимую нотку, от которой иногда ёкает сердце. Это – извечное, безграничное доверие, без оглядки и предисловий. «Ты же не сделаешь мне ничего плохого, да?» - будто спрашивает он каждую секунду со своей хрупкой улыбкой, не показывающей зубы, как принято у его племени и рода. «Посмотри на меня, как я беззащитен. Этот мир так жесток, он так пугает меня…» Он сильный природный маг, и я всё время напоминаю себе, что он видит гораздо больше обычного кахири и сая. Энергетические токи моего тела открыты для него, он видит наслоение ментальных полей-оболочек и уж точно увидит любой оттеночно-полярный щит, если я вздумаю его применить.Но сенсоры… ему приходиться прикладывать значительные усилия, чтобы заметить их. Слава Великим. Было бы иначе, я понятия не имею, что делал бы. Талслу во всём их величии и уродстве, множестве и протяжённости – нечто настолько личное и тщательно скрываемое, что можно показать лишь другому шему с подобным оснащением, не вызвав у него гримасы отвращения или страха. Их стыдишься, это на порядки более запретное, чем нагота. Для меня это так. Большую часть времени они свёрнуты и спрятаны под покровами, вблизи или прямо внутри тела. Лёгкие телепаты свои два канну прячут внутрь рук, повторяя с достаточной точностью форму плоти. Ментор Лаал, обладающий десятью канну, десятью талслу и двенадцатью телекинетическими сенсорами, делает так же. С Саа приходится начинать с азов. Не знаю, кто его так запугал, но каждый раз его руки дрожат, когда он сплетает магическую леску, даже на чём-то простом. От волнения он часто забывает какую-нибудь незначительную часть, от которой всё идёт наперекосяк. А Майла ещё удивлялась, отчего прото-хитин всегда на мне. - Ты затянул слишком сильно. Вот здесь, - указываю кончиком когтя в следующий элемент, идущий за центральным, ключевым узлом заклинания - айомой. Это магия разделения энтропии на холод и жар. - Можешь ослабить? - Я… должен оставить ту часть, что плету сейчас? – произносит горностай не очень уверенно. Мы сидим на траве в пятнистой тени густого каштана, покрытого серёжками лиловых цветов. Вдалеке по дороге ползут повозки к дымным кольцам Восточной столицы, нанизанной перстнем на темную серебряную реку. - Нет. Обогни концы нитей вокруг мизинцев и придерживай, не давая соскользнуть. - Как? – с секундной паузой спрашивает он, замерев, блуждая взглядом по золотистому узору. - Неужели никто не показывал тебе, как это делается? – не понимаю я. - Показывали, - вздыхает Ииска. – Не помогло. Оно срывается, если я пытаюсь исправить что-то в начале. Мне приходиться сесть позади него и положить свои ладони на его руки, опутанные колдовством, и наблюдать за всем из-за его плеча: - Попробуем так. Главное, знать, как двигаться. Очень медленно и осторожно я направляю его пальцы, и нити ложатся, как надо. - Дальше сам. Он прикасается к выпуклости узла айомы, пытаясь разобраться, за что лучше потянуть, чтобы поддался следующий. Пробует наугад и лишь затягивает сильнее, отчего его волнение стремительно возрастает по экспоненте. Неожиданно громко и визгливо вскрикивает какая-то взбалмошная птица, и Саа дергается, будто ужаленный. И всё бы ничего, но шайе, которой хватает у него с избытком, ударяет в приёмное «горлышко» незаконченного заклятия, врезается быстрым потоком в ставшие слишком извилистыми повороты главного узла. Мои когти разрезают ткань заклинания прямо перед ним, разворачивая пышущий факел в сторону от нас обоих – совсем малая часть шайе успела просочиться сквозь него, специализировав магию. На полпрыжка впереди нас пострадала трава, разделённая пополам, словно чти-то волосы - гребнем: слева опалена, справа – покрыта коркой хрустящего льда, точно глазурью, и охлаждена Гайвар знает до скольки градусов. Понимаю, что непроизвольно задержал дыхание, и начинаю дышать заново. Саа не поворачивается ко мне, хотя я и так знаю, как потеряно выглядит его лицо и как стыдом заливается краска ауры. К этому прибавляется осознание того, что он опять кого-то чуть не покалечил. - Я один из немногих, кому ты не сможешь причинить вреда, - произношу я совсем близко от его белого уха, тихо и мягко. – Ты успокоишься, и мы попробуем ещё раз, хорошо? Я делаю попытку пошевелиться, но он не хочет менять положения и лишь прижимается ко мне плотнее, удерживая моё запястье, чтобы я и не думал вставать. - Обними меня? - Саа. Кого ты просишь… Не даёт мне закончить предложение: - Так я успокоюсь, - почти неслышно проговаривает он. – Я понимаю, дело в том, что во мне нет гармонии, зато предостаточно всего того, что её разрушает. Волнение и испуг – это я и есть, и ничего кроме. - Так расскажи о том, что сделало тебя таким, - я обвиваю его руками так, как он просит. Талслу укалывает ощущение чужого удовольствия и того, как постепенно расслабляются мышцы в таком и без этого нежном теле. Нет, неправильное слово. В гибком теле. Нежный только мех. - Спасибо, - вместо рассказа выдыхает Саа и замолкает, прикрыв глаза. Такой вот оригинальный саботаж от занятий. Чего это ему даёт, Две Луны может знают, но не я. Он сложный и путанный, а пульсация его от рождения пылающей атмы не даёт сенсорам заглянуть глубже самой поверхности. Покидаем берег на закате, а при входе в город знакомый посыльный мальчик вручает мне письмо от черного змееподобного дружка Майлы Моки, которого зовут Лоуренс. Закуси его дезивар, и такие записки вместе с потрохами. Всё у них срочно, всё сразу и много. Я устаю? В сутках кахири тридцать часов. Ментор-шем научил меня технике, позволяющей обходиться всего четырьмя часами сна (плюс в течение дня два раза по пятнадцать минут). Дни становятся бесконечными и границы между ними стираются. Предел моих сил? Усталость? Я скорее устал ожидать, когда этот предел наступит. *** В трюме воняет нестерпимо. Полумрак. Лоуренс запускает вентилирующее заклинание на полную мощность, и по одному фильтрующему для каждого из пришедших. Я принимаю сверкающую прозрачную плёнку из его рук и аккуратно прикладываю к лицу, внимательно следя, чтобы хитин не разрушил его своей близостью. Мы стоим у лестницы, а пространство вокруг нас забито молчаливыми, измученными кахири и людьми. Кто-то поднимает на нас полные неизбывной печали и страдания глаза, кто-то с ненавистью смотрит в пол, боясь адресовать её нам, а большинство безучастно лежит вповалку или спит – также, друг на друге. Если есть дети, то старше трёх лет, а взрослые мужчины и женщины не старше шестидесяти, за исключением одного старика. Они погружены на корабль, который увезёт их на рынок в один из городов поменьше, в тридцати столбах ниже по течению. Там есть достаточно плантаций, которым нужны работники. Один из нас проверяет состояние здоровья рабов, другой – качество блокирующих путов на их запястьях и щиколотках, третий – физическое качество и ассортимент товара. - Ну? И что должен сделать я? - Определить, есть ли среди них шемы. Потом найдёшь магов, и заодно установи их уровень, навскидку. - Ясно. Шемы будут проданы в публичные дома, а количество шайе в кахири повлияет на конечную цену. Хотя многие не любят невольников, владеющих магией, это всегда риск. Обитель скорби. На погосте не каждая вдова страдает так, как здесь душою плачут. Отданные в рабство, чтобы оплатить долги или нищую бедность своих домочадцев, насильно или по необходимости. Забытые своими родными, выставленные на торг предыдущими владельцами. Захваченные разбойниками, похищенные из семей и навеки с ними разлучённые. Здесь есть всё, кроме надежды и радости. Но не оказывается также и телепатов, от чего я почему-то чувствую громадное облегчение. Слишком смахивает на предательство, хотя никто и никому ничего не обещал. Сдавать товарищей по неудачному рождению – это… я бы не хотел этого делать. И не хочу думать, что было бы, если бы пришлось, и кто-то принялся меня заставлять. Я напал бы на него, с диким желанием разорвать ему горло? В следующий раз мне может так не повезти. Надо попросить, чтобы больше меня на такие дела не звали. Когда подсчёт и классификация закончены, и зафиксированы в замызганном блокноте капитана-перевозчика, я обращаюсь к остальным: - Наденьте покровы. Я хочу кое-что попробовать. Лоуренс скептически кривит бровь, выражая общее мнение. - Ну же, - понукаю я, видя, что они не торопятся следовать моему совету. – Я ведь всё равно сделаю то, что хочу, а вот вам может и достаться, без защиты-то. - Своенравный ты сопляк… - помявшись, соглашается Лоуренс со вздохом, и создаёт лёгкие покровы. Скорее он должен опасаться, что я могу ненароком повредить товар. Что-то мне не верится, что прошлая репутация уже начинает работать на меня. До усиленных занятий с ментором Лаалом я помнил, как продуцировать пять щитов (и, соответственно, полей), являющихся психическими модуляторами для существ, попавших под их воздействие. Незаметный тета, изолирующий меня самого каппа, жуткий омикрон, успокаивающий ро и…алэр-тау, фактическая противоположность омикрону. Позавчера я вспомнил, как создаётся шестой, по имени ото. Ещё бы не вспомнить то, чего и не знал! Лаал на практиках выжимает из меня все соки, треплет со всей своей изощрённостью и упрямостью, словно задался целью меня угробить или чтоб у меня вообще талслу отвалились. Ну или он сам выдерет их с корнем. Все менталисты-менторы такие или мне так повезло? От других он не требует так много, и даёт гораздо больше времени на то, чтобы проявился результат тренировок. Кроме меня, в Эдельвейсе всего шестеро шемов и среди них ни одной девочки. От этой цифры мне становится как-то грустновато, ведь это значит, что остальных сестёр по несчастью судьба обделила, предоставив куда менее сладкую долю. Надо сосредоточиться на действии, настроиться – в первые разы ничего не даётся без усилий. Он будет не щитом, а более совершенным сородичем покровов, что колдуют маги, и бесцветных ментальных оболочек, надеваемых на разум или тело, к созданию которых в какой-то мере склонен каждый. И полем он не будет, потому что мне нужно что-то мгновенное и кратковременное. Несильная, пробная волна окраски ото бризом проноситься по темной влажности трюма, окатывает его, как вода – гальку, задевая находящихся здесь людей, кахири и кайлихири. Разбивается о переборки и угасает. Невольники в большинстве своём и не смотрят на нас, кто погружён в свои мысли, кто застыл в сонном оцепенении, отрешённый от мира и самого себя. Я вижу, как у мужчины, сидящим ближе всего, разглаживаются насупленные брови, а периодически кашляющая девочка в углу глубоко вздыхает, не зайдясь в новом приступе. Одна женщина начинает говорить что-то вполголоса соседке, сжав её ладонь в дружеском и ободряющем жесте. Мелкие и, казалось бы, ничего не значащие движения и изменения расползаются по мрачному и тесному помещению, точно бледные искры. Я сам не знаю, как оно должно действовать. Однако оно явно действует, отняв у меня изрядную долю энергии за считанные мгновения. Держусь за боковину лестницы, пока проходит внезапное головокружение. Твою мать, теперь ясно, что ото надо использовать с осторожностью. Он не просто использует мою психическую энергию, он её ещё и передаёт. Мы поднимаемся на качающуюся палубу. На пирсе пахнет рыбой и углём, неопрятного вида грузчики таскают ящики с товаром на баржу, стоящую на якоре. Причаливает какая-то яхта, на ней суетятся матросы, а на мостках капитана дожидается чиновник с пером и книжечкой. Ничего нового. - Что это было? – спрашивает Лоуренс. Как и я, он привыкает к яркости дня после темноты. - Обезболивающее, - сумрачно роняю я. Лоуренс окидывает меня взглядом, выражение которого весьма трудно расшифровать: - Тебя не поймёшь – то ли тебе плевать на них, то ли нет. *** Мои руки не созданы для того, чтобы держать меч, топор или клевец. Для них требуется что-то особое, но выбирать не приходится. Посох, который слушается меня лучше всего остального, остаётся моим любимым и основным оружием на воинских практиках в хамру. Но этого умения, как и следует ожидать, недостаточно. Посохом не выведешь из строя так быстро, как чем-нибудь колюще-режущим. Тем более вид собственной крови пугает врага эффективнее, чем вывихнутые или выбитые суставы. Про то, что большей части удуг-улов на какую-то палку вообще наплевать, я молчу. Щит, ханджар и гаддарэ. Пока деревянные, но по весу как настоящие. Сегодняшний мой напарник Берчи уже взял своё оружие и, вздыхая, бредёт на площадку. Хэми Вечная Меланхолия. Мечами длинными и короткими мы с ним владеем неважнецки. Но это лишь на общем фоне - потому, что другие обучались фехтованию с самого раннего детства, и их навык весьма высок. Их семьи могли себе это позволить. Моё минутное промедление не остаётся безнаказанным – черно-оранжевое лицо Нэхиэля Клебера возникает из ниоткуда: - И чего тебя сюда записали? Какой таш из рыбьей скелетины? Шемы не бывают воинами, они мягкие и беспомощные, как дворянские барышни. Им одна дорога – служить чьей-нибудь подстилкой. Я встречаюсь с ним взглядом – он на полторы головы выше меня. Пусть видит, что меня его задиристые слова не трогают ни капельки. - Повтори это для ментора Лаала, а я на тебя посмотрю. Что, смелости не хватит? - Любишь прятаться за чужие спины? - А ты – за кошельком отца. Ни ломаного седи в жизни не заработал. Вот уж у кого из нас нежные ручки – так это у тебя! Загребаю ханджар и щит, демонстрируя, что разговор окончен. Нэхи, между прочим, так не считает и выпаливает, обдавая меня в придачу слюной: - Ах ты ж голь перекатная! Дальше он ничего сказать не успевает – твёрдый край щита врезается ему в нос и нижнюю челюсть. На полной скорости и изо всех сил, и увернуться у него получается с запозданием. От боли слёзы брызгают из желтых глаз, а из разбитой губы – алая кровь. - Не смей злить меня, ублюдок, - с загробным шипением сообщаю ему, отпрыгивая на некоторое расстояние, памятуя школу Долсы. К сожалению, его школа не рассчитана на то, что вдогонку полетит заклинание уровня пятого или даже шестого, вырванное Нэхи из своего драгоценного браслета. Он ополоумел от ярости – такого мощного и разрушительного колдовства мне испытывать не доводилось. Ударяет в грудь, выбивая воздух из лёгких и опрокидывая оземь, протаскивает по инерции два-три прыжка, будто куль с кореньями, охватывает стеною пламени – весь мех на мне должен был загореться – нет, я должен был просто весь изжариться заживо. Что-то мне это напоминает. Тем не менее, мне лишь опаляет шерсть на открытых участках, отвратительный запах горелого врывается в ноздри. В ушах звенит – и больше ничего не слышно. И я сомневаюсь, что во мне целы все кости, потому что острой болью пронизано почти всё, что было так или иначе брошено и впечатано в утоптанный грунт. Через пять секунд противостояния удуг-ульей способности, запечатлённой в прото-материи, и магии, языки огня исчезают. По-прежнему в ушах глухо, словно их заложило скомканной тканью. Не навсегда ли? Медленно сажусь, опираясь на руки, мир плывёт, я старательно фокусируюсь. В радиусе четырёх шагов от меня – покрытая бурой копотью горячая земля. Морщусь, пытаясь зафиксировать талслу на одушевлённых объектах, движущихся рядом по одним им ведомым законам и мотивам. Не выходит, ну и чёрт с этим! Сенсоры – слепые котята, оглушённая рыба. Приходят в себя. - Лайеллины козни, как знал, что мне его и впрямь нужно носить всегда! – бормочу себе под нос про свой любимый хитин, и мой взгляд упирается в Нэхи, стоящего всё на том же месте. Он уже успел ужаснуться тому, что со злости убил однокурсника – и страх есть первый слой на картине его чувств. Второе – это высшая степень удивлённой растерянности и облегчения, когда он видит, что я вполне живой. Затем – досада и понимание, почему меня всё-таки не размазало блинчиком. - Ох, облезлая махутова шкура! – восклицает он, разочарованно скривившись и вытирая обагрённый рот. Надеюсь, я ему высадил-таки клык. Где менторы? Студенты все разбежались подальше от нас – это да. Менторы же обыкновенно поступают с точностью наоборот. - Выбери себе жертву послабее, овечья личинка! – кричу я ему. Сенсоры проверяют барабанные перепонки – вроде целы. Восстановятся. - Ты – идеальная жертва, - возражает он с ненавистью. – И я вырву твой грязный язык собственными руками, выкидыш безногой потаскухи! Трещина в шейном позвонке. Зарастёт. Боги, я, оказывается, автоматически отрубил рецепторы. До чего уже докатился! То, что я отвечаю ему, лучше не озвучивать. Как и какую часть жирного тела я ему отрежу, что с этим сделаю, куда ему засуну, разрежу зазубренным ножом и выну, а потом - что вытворю с его вонючими останками. Половину я планировал отослать его отцу. По тигру видно, что половину выплюнутых слов он слышит впервые в жизни. - Ну что, разобрались между собой, юноши? – лишь сейчас к месту происшествия подходит ментор-таш. - Довольно. Разобрались?! Нэхи меня чуть на тот свет не отправил. И отправил бы, если бы не моя глупая привычка «всё своё ношу с собой». Одного взгляда на преподавателя мне хватает, чтобы понять, в чём дело. За попытку убийства обязаны исключить, но кто душит чилуку, несущую золотые яйца? У Клэбера влиятельная и богатая семья, владеющая банком, местом в совете глав округов, плантациями и Гайвар знает чем ещё. Его нельзя выгонять, поэтому самым лучшим для них будет представить этот бой в виде лёгонькой потасовки двух вспыльчивых хэми. Меня поднимают на ноги – широкая белая лапища. Это Наала. В голове занозой засело это его «идеальная жертва». Будит внутри назойливые, едкие мысли и неуловимые ощущения. Бессознательное. Что-то очень важное. Что же? Память подсовывает многочисленные уколы в шею, запястья и щиколотки, замаскированные поцелуями, задыхающиеся голоса – и вовсе не от того, что их душат в буквальном смысле. И я сам явственно чувствую сладко-солёную кровь на губах, она принадлежит не мне. И всё это в совокупности настолько приятно, что хочется выть. Точнее – тогда хотелось. Вопросы, над которыми бьются философы всех народов относительно их самих, я задаю лишь относительно себя. Кто я? Откуда я пришёл? И куда направляюсь? Ответ один –я не знаю. *** - Морис! Что ты делаешь? Нельг отбирает у него нож, которым он успел разрезать тыльную сторону ладони. И не просто маленькой царапиной, а глубокой полосой, из которой алая жидкость вытекает достаточно быстро, чтобы мерными каплями разбиваться о пол. - И правда не страшно, - говорит Шелур мне со спокойным удивлением, демонстрируя пораненную руку. Нельг мигом принимается плести кровоостанавливающее заклинание, поглядывая на названного брата с обидой за совершённое им безрассудство. И с опаской – не выкинет ли чего-нибудь ещё. - Естественно нет, - отвечаю я. - Почему тебя это так поражает? Помни, я посадил твои страхи под замок, хотя не должен был этого делать, развеял их по ветру, но не уничтожил твоего инстинкта самосохранения. Тебе будет по-настоящему страшно лишь тогда, когда ты будешь на волосок от смерти. Не приближай этот волосок, мой тебе совет. У тебя теперь есть холодная голова в бою, которую не затмит паника и ужас. Больше ни для каких целей твоё бесстрашие не нужно. Ясно? Или мне забрать его обратно? Он кивает, пристыженно опустив глаза вниз. - Правильно тебя отчитали, дурачина, - строго произносит Мерл, садясь рядом и накладывая на рану магию, а после перевязывает чистым платком. – Мне вот не надо было запирать свои страхи. Я и так ничего не боюсь, но в доказательство не режу же себя? За оконными плёнками бьётся сухая буря, заставляя трястись и скрежетать водосточные трубы в ожидании холодного дождя поздней осени, а его всё никак нет. Сегодня в камине пришлось разжечь огонь, чтобы не замёрзнуть от сквозняка, проникающего в мансарду со всех сторон. Сейчас на всём материке зловещее, традиционно напряжённое преддверие зимы с подновлением границ, укреплением заборов, проверкой запасов пищи. Это время для долгих путешествий в одиночку – так незаметнее, и моим подопечным друзьям лучше провести его в городе за надёжными стенами, учиться, греться и слушаться Майлу, что обеспечивает им безопасную подработку на синдикат Сана-Кти. - Я скоро ухожу из Ар-Асеже, месяца на два. - Не берёшь нас с собой? - спрашивает Морис. - Я бы взял, но это – сезон гайварисков. Гайварисков! - повторяю я для пущей убедительности. – Вы не останетесь одни, милое и вздорное семейство белок присмотрит за вами и поможет, если что случится. А вы помогайте ему. Нельг, иногда плети лечебное заклинание вместо Моти. По лицам я вижу, что перспектива остаться их не радует. Неужели им приятнее будет тащиться по сугробам, гадая, прячется за ближайшим деревом удуг-ул или нет, чем провести это время в городе, пусть и без меня? – Я… не знаю, как эти шестиногие будут на вас реагировать, - признаюсь в итоге. – И если вы до сих пор думаете, что только рядом со мной вы можете находиться в безопасности, вы жестоко ошибаетесь. И к этой мысли вам надо привыкать. С моим уходом на вас не обрушатся все опасности мира. - Нам будет грустно, - озвучивает одну на двоих мысль Морис, пригорюнившись. «Потому что мы знаем, что ты можешь не вернуться…», - слышу я то, что не произнесено, и у меня сжимается сердце. Почему я, старый пень, сразу не мог понять, что они имеют ввиду?.. - Вы всегда будете знать, где я и что со мной, сколько бы столбов между нами не пролегло. Как всегда знает Долса. И я не могу запретить им кинуться вдвоём мне на шею, чтобы обнять. Несколько дней на сборы, договорённости, увиливание от объяснений причин. Мафия, понятное дело, способна без меня обойтись, им в принципе всё равно. А вот хамру Эдельвейс попробовала сопротивляться: я возвращаюсь как раз на сессию, едва ли не после, и уж точно пропускаю половину триместра. «Как ты собираешься сдавать?» - спрашивают менторы. «Хотите, сдам всё прямо сейчас?» – ехидно предлагаю я. «Ох, проваливай, Бала Ахадга!» - закатывают они глаза и отмахиваются. Я сказал, что отправляюсь по делам в другой город и успею добраться до начала сезона – ложь во благо. Гиены решают не хныкать, а улыбнуться разок. Месяц Черноягод, месяц Жатвы и ещё немного следующего – вот и всё время, проведённое мною в хамру в этом триместре. Может быть, я вернусь к Снегоставу. А может, и нет.