Ведь нет защитников тебе

Раны зашиты, но боль продолжает течь, Времени мало – беги вперёд. Кошка-Сашка

*** Чёрное, пугающее пятно, чернее самой ночи. Знакомое, извечно напряженное пятно, не могущее ни на секунду расслабиться, всегда спящее вполглаза, не имеющее права на ошибку или уважение других. Внутри него постепенно растворяются кусочки умерших совсем недавно кахири, растекаясь по его венам тёплой животной энергией. Двое смутно знакомых кахири, лежащие рядом. У них беспокойные сны и истоптанные соломенные сандалии. А потом он видит деревья, в которых нет ничего, кроме ощущения прохладной земли и влаги, в которую погружены их корни. Они пусты эмоциями, лишены сознания, и столкнувшись с ними, Имхе внезапно осознаёт себя. То, что он присутствует здесь, в реальности, под звёздным и одновременно каким-то угрюмо-непогодным небом. Порывы ветра на недосягаемой высоте несли холод и дожди. Они остановились на ночлег глухой поздней ночью всего на пару часов. Рассвет уже зеленит горизонт вдалеке. Он опускает взгляд и смотрит на свои руки, покрытые красной чешуёй, чуть утратившей свой насыщенный цвет и блеск после заключения. Он чувствует себя разрушенным городом, на уцелевшие здания и руины которого постепенно выбираются жители, нерешительно поглядывая вверх – не разверзнутся ли тучи снова, сея смерть и хаос? «Вот он я – а вот тот ужас и грязь, что прошли через самую суть меня, когда я ничего не соображал. И сейчас я тоже мало что понимаю». Стоит отвлечься, как кайлихири по имени Имхе снова распадается на кусочки, утопая в потоке изменчивой реальности. А что же это, брезжит на краю? Насыщенные цветом образы и ощущения, разворачивающиеся сны, такие сторонние и такие чувственные – не плод больного воображения. Ящер хватается за голову и стискивает её что есть мочи. Чужая память, что капала подобно яду всё время, пока самого хозяина ума на месте не было, ввинчивается сейчас, показывая себя, будто недоумевая: «Как он мог забыть обо мне? Как он мог так долго не обращать на меня внимания? Оставить в стороне и не пропустить через свою душу заржавленной колючей проволокой или лучом мягкого, но пронзающего света?» «Нет, успокойся, я всё помню. Хотя лучше бы не знал. Так ведь, Имхе? Ведь так?» - вопрошает он сам себя. Приступ отпускает, он приходит в себя, отвлекаясь от мира теней, так жадно затянувшего его, пока он спал. Реальность. Привет, реальность. И как Дей не сходит с ума, получая примерно такое же количество разнообразной и сумбурной информации, которая нападает сама свирепым зверем из клетки? А, точно. Он и так сошёл. И последнее, чем награждает его эмпатия сегодня – укол понимания того, что ментальные токи спящего и бодрствующего Дея практически неразличимы. Чёрная дыра, в которую сжалось величественное светило на закате своей жизни. Что случится в тот миг, когда она достигнет своего пика и взорвётся? На расстоянии вытянутой руки лежит чёрная гиена, опустив подбородок на сложенные руки, полуприкрытые глаза задумчиво глядят в одну далёкую точку, мысли поглотили его, унеся воображением в невидимые дали. Привычная картина. Только… что-то не так. Взгляд Имхе словно сам собой зацепляется за практически незаметное свечение, ореолом странной формы окутавшее гриву и торчащие уши гиены. Чем больше он всматривается, пытаясь понять, не дефект ли это зрения или очередной подарок от эмпатии, тем отчётливее и ярче проявляются очертания. Это… трубки, во множестве идущие из головы шема, потоньше – с вязальную нить, и потолще – со ствол молодого деревца, и прочих промежуточных размеров. Прозрачные, холодного фиолетово-голубого оттенка. Они стекают водопадом по спине, точно разбросанные в художественном беспорядке призраки лиан. Некоторые гладкие – ветка, лишённая коры; другие кольчатые, сегментарные, будто гигантские дождевые черви или кишки какого-то животного; а также попадаются ребристые, состоящие из приросших друг к другу колец, чуть стянутых по шву. Но на спине они не заканчиваются – ящер прослеживает их направление дальше и, словно подчиняясь его безмолвному приказу, контуры трубок, лежащих на земле, выступают из прежде спокойной темноты. Их много. Не менее полусотни, и даже больше. Они огибают спящих Хеджу и Кайроса, и самого Имхе, окружая их своим переплетением. Паутина из неподвижных, мертвенно сияющих змей. Кайлихири поворачивается вокруг - трубки изгибаются, перехлёстываются друг через друга, скрываются в окружающей их стоянку высокой траве, и длятся, длятся, длятся... Снова смотрит на шема. Как всё это скопление может расти из одной-единственной головы? - Дей, - зовёт он. Лес переплетённых трубок волнообразно колыхается, будто ленивое голубое море или ветки склонённой ивы от порыва ветра. Шем резко втягивает ноздрями ночной воздух, возвращаясь из мира размышлений и медитаций, поднимает голову и наводит зрачки на ящера. - Что, не спится? – произносит он тихо. - Это же талслу вокруг тебя? Дей прослеживает направление его взгляда: - Тебя это не пугает? - Скорее шокирует, - признаётся Имхе. - Я не думал, что они… такие и их столько. - Не волнуйся, ты не всегда их будешь видеть. Изредка. Хорошая новость. Он не будет постоянно бояться на них наступить или запутаться. Вспомнил, что всё время с момента встречи находился в переплетении этих талслу. - Но почему я их вижу? - Потому что можешь, - загадочно улыбается лоа-таш. – Засыпай, завтра долгий день. В сон не тянуло, по крайней мере, прямо сейчас: - Рокконоари – так ты меня назвал тогда. Выдумал? - Нет. Это имя тоже принадлежит тебе. Когда-то давным-давно так звали одну императрицу, это в честь неё, видимо. - А со всеми эмпатами происходит тоже самое, что и со мной? Шем делает паузу, раздумывая, и говорит: - Есть два вида эмпатов: те, которые родились с такой особенностью вёндхо, как ты, и те, которые такими стали. Первые живут очень мало и умирают обычно в детстве, сходят с ума. Всё происходит, как с тобой тогда в управе Шелис. Из них выживают единицы, у кого талант развился недостаточно сильно. Такие просто подавляют свою слабую эмпатию, до самой смерти. А вот второй вид, который может жить жизнью обычного кахири… насколько мне известно, истребили полностью. И ритуалы по их созданию запрещены. - Зачем? – Имхе вдруг ощущает, насколько холодны прикосновения этой ночи и получше закутывается в плащ. Или это не в ночи дело? – Зачем убивать эмпатов? Тот по какой-то причине медлит, взвешивая слова: - Это приказ негуса Гретсена. А приказы – не обсуждаются. И вообще… понятия не имею, был ли в этом какой-то смысл, кроме банальной политики. Шемов он тоже уничтожал, но не так интенсивно. Он в первую очередь не позволял проводить их обучение. - Надо же, нас боятся, - хмыкает Имхе. - Но почему? Эмпатия безвредна. Дей глядит на нахохлившегося ящера и автоматически нахохливается сам. - Я не знаю. С вопросами о предназначениях – не ко мне. - Бестла хотела, чтобы ты следил за мной. Я помню твою жизнь лучше собственной. Примерно год. Это ведь прекратилось, верно? Тот красный камень, который я проглотил, он ведь исправил всё? - Боюсь, что нет, - разочаровывает он. – Тот камень – не панацея, а мощное заклинание. Последнее сохранившееся с тех пор, как была война между... дуумвирами, оно было разработано для меня. Чтобы выводить из токсической комы, когда во время сражения я перебарщивал с наркотиками или стимуляторами, наплевав на то, какое количество за раз я в состоянии выдержать. - И что со мной произойдёт, когда эмпатические бури вернутся? - Я что-нибудь придумаю, - обещает Дей без изысков. - Я слишком доверяю тебе, - произносит Имхе, вспомнив, скольких кахири шем переправил на тот свет за время их знакомства. – И это начинает меня пугать. Он чувствует, что не должен полагаться на Дея. Что-то внутри настойчиво подсказывало, что не стоит этого делать, что это доведёт до какой-то неведомой и неотвратимой беды. Но не доверять он тоже не мог. *** Хотя они сердечно обнялись при встрече, не скрывая радости, дело обстояло не так просто, чтобы можно было отмахнуться от тех лет, когда они не общались, а нещадная судьба на своей наковальне корёжила их привычки и мысли, меняла характеры и реакции. Им сложно узнать друг в друге тех, прежних. Ящер видит, как замирают на губах фразы, так и не родившись, как пробегают изучающие взгляды. Говорить так трудно – по негласной договорённости никто не начинает рассказывать о своём пережитом, о прошлом, что как раз могло бы помочь пролить свет на настоящее. Лёгкое отчуждение, капля неловкости и гигантский пласт прожитых когда-то давно вместе лет. - Вы должны были ждать, - без предисловий начинает Дей, когда они останавливаются на ночлег после дня перехода. Шли быстро и до самой темноты, чтобы уж точно сбить возможную погоню со следа. - Каждый год вы должны были приходить туда, чтобы встретить меня, как просила Бестла. Но вы отправились в путь, лишь когда почувствовали просыпающиеся льену. Эти дни промедления были губительны. Осознаёте это? Кайрос молча нахмуривает брови, не отвлекаясь от починки дырки на плаще. Хор же бросает только что начатую заготовку какого-то заклинания и недобро прищуривается: - Дей, ты знаешь, сколько спутников живы на данный момент? - Нет. Я не знаю, - произносит тот после непродолжительной паузы. - И сколько льену сейчас в действии? – продолжает наступать Хеджу. - Два. К тебе и Каю. - А ведь спутников не так уж и мало осталось, глава. Их численность уменьшилась не до нуля, как бы ни старался Гретсен – хотя он и не сильно-то старался после войны, ему на нас уже наплевать. Я сам не знаю, сколько – несколько десятков, полсотни… И они все до одного наглухо свернули свои связи, едва почуяв твоё возвращение, лишь бы не столкнуться с тобою снова, - жестко выговаривает Хеджу, а в глазах его практически мгновенно загорается гнев, словно заготовленный заранее. - И ты смеешь упрекать нас в том, что мы… Дей вскидывает ладонь в протестующем жесте, а лицо его на долю секунды искажается гримасой боли, которую он быстро устраняет: - Морис, молчи. Но Хора не заткнуть так просто. - … что мы были недостаточно верны тебе? Свинцовые, тяжёлые капли слов. Налла-пама прикрывает веки, запрокидывая голову, и медленно выдыхает сквозь стиснутые зубы, точно справляясь с остротой клинка под рёбрами. Или с яростью. - Недостаточно верили в то, что из мира смерти можно вернуться, когда оттуда не возвращался никто и никогда? – продолжает Хор с нажимом. Шем кое-как приглушает бушующие эмоции, внешне успокаиваясь, и смотрит на него. Его голос не дрожит, хотя ещё секунду назад он готов был сорваться на крик и пустить в ход когти: - А вы… получается, тоже так думаете? Разделяете общее мнение. Вы были со мной дольше прочих, и долг не позволил вам отвернуться с чистой совестью от того, кем я стал и кем все считают меня. Есть ли на всей Вахраве существо более отверженное и презираемое, чем я? Есть ли кто-нибудь, кого боялись и боятся больше? К Гретсену… относятся лучше, а ведь он чужестранец, лайвахири на троне четырёх исконно кахирских номов! - Если б не было в поступках твоей вины, мы бы не думали так. - Ха, значит, она есть? - Он никогда не заставил бы тебя сделать то, чего бы ты по-настоящему не мог позволить себе совершить. Всё, что ты делал, содержало толику твоего участия и неосознанного согласия. Гретсен никогда не просил тебя о невозможном, о неподобающем и противоестественном для твоей сути. Ты – Чёрная гиена, утопившая наш материк в крови. - Чего, ну чего ты хочешь от меня?! – практически стонет он, его самообладание опять даёт трещину, ломается пополам, прорываясь отчаянием и тоскливым бессилием. Он не способен противопоставить никаких аргументов против беспощадной обвинительной речи. Это самое страшное - Дей и не пытается отрицать сказанное. Хор безмолвно глядит куда-то в сторону, избегая испытующего, уязвлённого и горького взгляда. - Чтобы я всё это исправил? – самым тихим шепотом произносит Дей. – Как? Никто не даёт ему ответа. Из звуков – одно потрескивание веток в огне. Шем снова глубоко вздыхает, снова успокаивая себя и избавляясь от чувств, которые он не хочет испытывать, и мыслей, о которых он не хочет вспоминать. Помня которые, нормально жить невозможно – только повеситься на соседнем суку. Вот скорбная складка у рта пропадает, пульс выравнивается, всё вновь закрыто на семь печатей, заперто на десять дверей, заточено в ста сундуках. Где тот чувствительный и наивный мальчишка с неизбывною обидой в широких глазах, так поражённый тем, что ему говорят, и не могущий ничего возразить? Теперь - высушенный морским ветром камень, исщерблённый неутомимым потоком лет, дождями и солнцем. Глухие ставни, и пара одетых ментальных щитов, изолирующих его от всего и вся. Никогда раньше Имхе не видел, чтобы гиене приходилось их возводить, тем более в разговоре. Охотясь, он обходился без них. - Я. Никого. Не держу, - раздельно и предельно безэмоционально выговаривает шем. Печаль снова переплавляется в ровно горящий гнев – основа его уверенности. Кайрос тяжко вздыхает, по-прежнему не отрываясь от своего шитья. Он делает его гораздо медленнее, чем нужно, словно это напишет на его лбу конкретное «я тут не причём». Долго ли он сможет сохранять эту нейтральность? А на Хеджу сказанное должного впечатления не оказывает. Он встаёт, едва не угодив лапой в костёр, и шипит, выставив на Дея указательный палец: - Знаешь, почему я осмеливаюсь озвучивать то, о чём другие молчат в тряпочку, трусливо поджав хвосты? Да потому что, в отличие от них, я тебя не боюсь. Молчание, в течение которого Дей и Хор сверлят друг друга взглядами: вызывающий и гневный против твердого, зелёного и немигающего. И лишь спустя минуту Имхе чувствует, как ёкает атма Хеджу, предупреждая хозяина, но и тут он заставляет себя не отворачиваться хотя бы несколько лишних секунд, вынуждая шема в итоге отвести глаза. - Кто ещё отваживался смотреть туда так долго? Вряд ли этот список длинен, – продолжает Хор. – Поэтому я буду говорить, и не думай, что ты заслуживаешь снисхождения. И тут Дея всё-таки прорывает: - Иди на хрен тогда, если тебе тут так противно в компании «беспринципного мясника»! Отправляйся в сморщенную давадью задницу с шипами. Проводить? - Отстаньте от него, - молвит кайлихири, прерывая тираду. - Разве вы не видите?… Хор оборачивается на ящера с холодным интересом: - Не видите что? Что он сейчас на меня набросится? – и бросает Дею: - Привык всё решать кулаками, а, кровавый демон? - Хеджу, это уже слишком! – не выдерживает Кайрос, бросая шитьё и вставая. Потому что ещё мгновение – Имхе видит это по взглядам и напряжённым позам – и они действительно вцепятся друг другу в глотки. Причём Дей сделает это первым. И это будет конец. Мерл встаёт между гиенами, которые играют в убийственные гляделки, упирает руки в грудь одному и второму, враспор. - На кой ляд, твою мать, ты вообще со мной пошёл, Хеджу, если так его ненавидишь? – выпаливает он. – Оставил бы его в клетке! Так нет, выручал зачем-то. Только чтобы потом обменяться синяками или чем похуже? Ответь на этот вопрос. Ты. Его. Ненавидишь? Фигура Хора, словно мгновенно трезвея от алкоголя нахлынувшей ярости, теряет свою внешнюю готовность к атаке, расслабляет мышцы. Злость тает. Дей, тоже слегка успокоившись и отступив на полшага, молчит и ждёт. - Я бы рад ненавидеть, но… у меня не получается, - честно признаётся Хор. Он больше не кричит. – А что на счёт самого тебя, Дей? Ты не в том положении, чтобы что-то требовать от нас. - Он обвиняет вас из-за того, что едва успел меня спасти, - отзывается ящер, прежде чем шем открывает рот. - Ещё пару дней промедления, и я превратился бы в бессловесный овощ. Слишком долго он был вынужден смотреть на это, чувствуя, что драгоценное время уходит. А будь вы рядом, нас вряд ли бы вообще поймали. - Да. Это так, - подтверждает тот. Кайрос опускает сдерживающие руки. - Что? Разобрались? Хор, он сто раз заплатил за свои грехи и ещё сто раз заплатит. - Однако всю эту налипшую грязь он никогда с себя не смоет… - продолжает тот, демонстративно разворачиваясь и укладываясь на свою циновку спиной ко всем. - Я понимаю, Хеджу… - произносит шем негромко. Будто бы извиняясь. – Вас вело чувство долга. Это правильно. И теперь этот долг оплачен сполна. Пока мне с вами по пути: нам всем нужно перебраться через Костяной перевал. А там.. разойдёмся. Когда вы попросите, я отключу льену. - Ты считаешь, что так будет лучше, Дей? – уточняет Мерл, и неосознанно закусывает губу. Он не хочет такого решения проблемы. - Да, - чуть опускает тот голову. – Так будет лучше. И не спеша уходит, скрываясь в темноте за кустами того, что днём было орешником. - Не оставляй его одного, - произносит Кайрос, с убитым видом падая на циновку. – Ран на нём и так предостаточно. Новые не нужны. - Ладно, - кивает кайлихири. Находит он его шагах в сорока от лагеря. Гиена стоит, всматриваясь в звездное небо, полускрытое кронами, точно ищет те две спрятавшиеся луны. Царапать себя он вроде не собирается. - Они никогда меня не примут снова, - роняет он. - Дей, послушай, между вами не может быть всё в точности, как прежде, как «в старые добрые времена». Это невозможно. Прошло много лет. - Если бы просто много лет… Так ведь ещё и события, - вздох. – Мои поступки. Представь всё самое худшее и умножь на сто. - Единственное, что стоит перед моими глазами – это убийство той хади. - Ясно. Мы тоже расстанемся после перевала? – отрываясь от двух лун, шем заглядывает ему в глаза. Бестла не хотела бы этого. Она верила, что с ним можно оставить Рокконоари, и она была хорошей кахири. Это ощущение, что Бестла руководствовалась конкретной причиной, устраивая всё именно так. Дей обучает его и защищает, насколько сил хватает. Но Кайрос сказал правильно – именно шема нельзя оставлять одного. Когда вокруг не будет никого, о ком стоит заботится и для чего существовать, он наделает глупостей, без оглядки наломает дров. Имхе не знает, как всё это сформулировать и не обидеть. Сказанные мысли будут звучать ужасно. Он опускает взгляд и с удивлением замечает, как едва заметно дрожат пальцы на руке аохиджита. Неужели всё так серьёзно? Разве такой индивидуалист, как Дей, будет сильно переживать из-за случившегося? - Чёрт побери, я не видел никого из Наксатры пять грёбаных лет. И эти годы были ужасны не только из-за разлуки, а сами по себе. А теперь всё скатывается удуг-улу под хвост. Ох, хуже и не придумаешь… Рокконоари ловит его ладонь и сжимает в своей. Твёрдая, чувствуются выступающие кости. Или это основания когтей? Дей не пытается вырвать пойманную руку. Их головы на одном уровне, но отросшая чёлка начинает справляться со своей работой по скрытию выражения глаз. - Я ничем не могу помочь, - говорит Имхе. - Но ты хотя бы не дрожи, пожалуйста… *** Всю линию горизонта щербят, вздымаясь, снежные шпили с узкой ложбинкой едва заметного перевала. Обманчиво близкие. Ожерелье Вахравы – скалистая заградительная горная цепь, протянувшаяся через континент от побережья до побережья, и места, где её преодолевают путники, можно пересчитать по пальцам. Ущелье на западном крае, два ущелья на востоке и центральное, главное и лучше всего охраняемое – перевал у Костяного замка. Сквозь него проходят повозки и товары со всей северной части нома. - Не разумнее ли будет обойти? – щурится на дальние вершины Кайрос. – Дать крюк недели в три, но зато на тех форпостах не такая многочисленная охрана, проскользнуть будет проще. - Ещё четыре месяца назад негус приказал миллуитам заложить те проходы, чтобы полностью пресечь поток неконтролируемой контрабанды, - возражает Хор-Хеджу. - И почему я об этом не слышал?... – хмурится тот. - Из-за того, что кто-то вообще плохо слушает, - бурчат в ответ. - Чего нам опасаться? – произносит Имхе. – Никто не знает нас в лицо, мы пройдём без проблем, разве нет? Ведь оттуда вы двое как-то пришли. Три гиены переглядываются. Хеджу выговаривает: - Там есть парочка лайвахири, которые распознают эту зеленоглазую рожу в любом виде и состоянии. Так что попробуем перебраться ночью, по верху, тогда большая часть гарнизона как-никак спит. При нас так пробралась парочка бандитов, так что это вполне осуществимо. *** Конечно, гиены не видели тех ран и скрытых ныне шрамов на Дее, которые видел Имхе. Но один шрам они всё-таки наблюдали постоянно – лысое кольцо вокруг шеи, что красноречивей всех объяснений. На шеме заживает даже то, что зажить не должно, и трудно представить, что же надо было с ним сделать, чтобы оставить такой нестираемый и глубокий след. Слишком тепло, чтобы кутаться в плащ или шарф, и полоска голой кожи была открыта для всех любопытных взглядов. Рокконоари чувствует, что тот мечтает о холодах и белом снеге под ногами. Как можно хотеть холод? Температура чуточку падает, но всё равно жарко, местность поднимается, идёт зелёными холмами, пророча скорую близость гор. Группки леса перемежаются лугами, и очень часто вдалеке видать цветные пятна маленьких городов и деревень, а ветер доносит запахи дыма, еды и домашней скотины. Они держатся от населённых пунктов подальше и стараются не попадаться на глаза даже пастухам. На третье утро Дей решает, что пора потихоньку возобновлять тренировки, и хватает конфискованную в управе, чуть изогнутую саблю-гаддарэ. Тренировочную, затупленную. Вторая гаддарэ – острая, боевая, покоится в своих ножнах. Тот же комплект носит с собой Имхе. И возобновлять занятия ему придётся тоже – большую часть времени гиена всегда тратит на него. Значит, вечер будет для магии, когда тело устало, а голова вполне варит. Иногда бывало наоборот, тренировки менялись местами. Хор и Кайрос наблюдают за ними с каким-то загадочным нечитаемым интересом, похожим на профессиональный, а шем в свою очередь, исподволь наблюдает за ними в этот момент. Чего-то ждёт? Наконец, не выдерживает этого внимания, и бросает спутникам нетерпеливое «что?». - Что «что»? – хладнокровно отзывается Кайрос. – Не думаешь же ты, что мы присоединимся? Мы теперь не воины, а охотники, и нам нет нужды сражаться с кахири. Мы больше не тренируемся, нам по горло хватает практики. Работа такая. – Мир изменился, - произносит Хеджу, щурясь на солнце. – Ты, Дей, продолжаешь что-то планировать, как я вижу, по инерции али по привычке, а ведь всё давно кончилось. Я думаю, ты поймёшь и примешь этот факт, попозже, когда хорошенько всмотришься в наш новый мир. Зачем ты учишь хэми воевать и будто сам готовишься к бою? И тут, наверное, впервые в жизни ящер наблюдает, как шем увиливает от неизбежного словесного столкновения. - Я не готовлюсь, - пожимает он плечами с равнодушием, фальшь которого видит только Рокконоари, наверное. – Просто на мне после тюрьмы, давада её отымей, так мало мяса, что меня это бесит. - А когда больше-то было? – не удерживается от смешка Хеджу. - О, заткнись, Хор. Было, ты знаешь. - А я просто учусь, - сообщает Рокконоари. Когда гиены начинают препираться, они рядом с собой никого не замечают. Каждый из них такой же эгоцентрик, как Дей, а вместе они превращаются в какую-то совершено изолированную от внешнего мира систему. - Тогда отойдём подальше. Неуютно мне, когда столько народу наблюдает, - Налла-пама перехватывает ножны и покидает тень группы деревьев, выходит на луг. Рокконоари идёт за ним. Когда их догоняет Мерл, прихватив своё оружие, Дей только хмыкает. И эта усмешка –недоверчивая, словно он не может понять, обманывают его или нет. Не может угадать мотива, стоящего за этим жестом. - Хочешь проверить? – останавливается рядом с ним Кай. Тон его мирный, но решительный, без каких-либо издёвок, которые так любит употреблять его напарник. - Проверить? - Что мы можем за себя постоять и не нуждаемся в твоих наставлениях. Дей изгибает бровь в притворном изумлении. - Ну что ж. Давай. Но Кай не берёт тренировочный меч, он обнажает свой заточенный экнесс. Они становятся друг напротив друга на некотором расстоянии, обнажают клинки. И, точно повинуясь невидимому сигналу, схватка начинается. То, как сражается Мерл, не поддаётся описанию. Они скрещивают мечи - сплошные движения и росчерки, техничные отработанные атаки Кая против внезапно ставшей суетливой, рассыпающейся защиты шема. И нападающий почему-то совершенно не боится задеть противника или же ему наплевать на это. Ведь телепат может пропустить удар в любой момент, и этот момент станет роковым. Бой короткий - всё завершается предельно быстро. Дей оказывается без гаддарэ, на земле, а кончик экнесского меча указывает ему в середину груди. - Да… - тянет победитель. - Я не удивлён, что тебя так легко поймали шискены. Пока ты не можешь использовать свои талслу, ты – беспомощен. Гретсен хорошо тебя знал, и хорошо продумал защиту для своих церберов… Как думаешь, почему он до сих пор заставляет их не снимать схарглы даже во сне, хотя знает, что ты умер?... - Что ж, по иронии судьбы, мой враг – единственный, кто дожидается меня с того света. Кайрос убирает экнесс и резюмирует: - Что ж, на этом посчитаем, что статус наставника отменяется полностью. - Ага. Согласен, - с сумрачной иронией отзывается Дей, лежа на травке. Мерл протягивает ему руку, как положено в спаррингах, и помогает подняться. *** Извилистый серпантин ведёт по мёрзлому грунту, чуть покрытому зернистым, рассыпчатым снегом. Ожерелье Вахравы – странные горы, досадная и неприятная аномалия. Уже на высоте полутора столбов над уровнем равнины кахири встречает поздняя, сухая зима. Ещё полдня назад солнце пекло макушку, в нагретой сочной траве трещали насекомые, а теперь изо рта идёт клубами пар и в колее, оставленной колёсами телег, поблёскивают белые льдинки. Глубокая ночь. Имхе надел всё, что у него было, но всё равно мёрз, как полярная сосулька, и это при том, что ветра не было. Нельзя было тратить магию на обогрев – заклинание могут учуять, а в случае неудачи, шайе, возможно, понадобятся вся, и не было никакой защиты от холода, кроме плаща, шерстяной жилетки поверх туники из шачухи и поношенного шарфа, бывшего когда-то сиреневого цвета. Плотной шерстяной вязанкой онучей он закрыл ступни, подсунув их под ремешки сандалий и затянув их. Мохнатым хватает и меньшего, однако для любого ящера этого будет мало. Ветер выдувал тепло, просачиваясь между грубыми нитями. Он думал, что сдохнет ещё на подходах, преодолевая подъём, эту бесконечную узкую дорогу. Откуда тут взялся такой мороз? Кто проклял это место? - Это была Дева-Смерть, - отвечает Дей. – Примерно четыреста лет назад, во время войны с миром людей. Последний поворот, и они, наконец, поднимаются наверх. В ложбинке шириною в двадцать прыжков, стиснутой с обеих сторон скалистыми и неприветливыми боками гор, дремлет мрачноватое на вид… сооружение. Имхе ожидал увидеть именно замок, но это им не является. Длинная и высокая стена, увенчанная зубцами, перекрывающая собою проход, имеет в себе двое запертых крепких ворот. По краям на ней виднеются возвышения дозорных башен. И, судя по ним, стена эта достаточно широка и скорее напоминает эдакий мост, зачем-то протянутый, чтобы соединить две скалы. Ящер по рассказам знает, что это лишь малая, видимая часть крепости: на самом деле она вгрызается в недра гор своими залами, комнатами, казармами и оружейными, пробивая пещеры, как пустынное растение впивается корнями вглубь земли. Костяной замок. Почему он так называется? Не потому ли, что он стоит на костях погибших защитников, пытавшихся когда-то удержать перевал и оборонявшихся от превосходящих сил лайвахири? В маленьких окнах обоих дозоров виднеются желтые огоньки, на самой стене никого нет – зябкая стужа загнала всех в тепло. Конечно, в отсутствии дежурных виновата не столько погода, сколько хорошая выпивка, карты и компания, ожидающие под надёжной крышей. Малиновое, чадное марево долетает до ящера вовсе не в виде запахов и звуков. Он ощущает горький вкус безумия, появившегося из выпитого; дремлющую в глубине жестокость, которая должна была оправдать глупость и простоту владельца. Отстранённое внимание полусонного интеллекта мага, и атма второго мага, активно участвующего в игре и думающего о поражении. Ловкость - чьи-то пальцы перебирают кусочки плотной бумаги с рисунками. Размытые, голые чувства, долетающие сверху, Имхе перевёл в подходящие образы и не думает, что уж очень сильно ошибается в их материальной интерпретации. - Они не спят? – внезапно обращается к нему Дей. – На всякий случай я не посылаю туда талслу. По его глазам видно, что он отлично понимает - эмпату информация о противнике уже известна. - Нет. Зато они весьма заняты игрой и опустошением винных подвалов. Слева сильнее, чем справа, - отвечает он. - Ничего у этих ташей не меняется, - комментирует Хор, предосудительно качая головой. - Это у них не каждый день, иначе бы так не радовались, - возражает Рокконоари, дыша на окоченевшие руки. - Не факт. Когда мы туда шли – они тоже бухали. Днём. - Это была другая смена. - И откуда такой щенок всё знает? – с беззлобной улыбкой осведомляется Хеджу. – И ладно был бы шемом… Они сходят с прямой дороги, чтобы попытаться перебраться через стену ближе к левому дозору, менее всего расположенному вслушиваться в робкие звуки ночи. - Ты точно больше никого не чуешь, дракон, кроме этих кахири? – зачем-то уточняет Налла-пама, доставая длинную верёвку и делая на конце скользящую петлю. - А кого должен? - Сайнику. Человека. Лорда Эмуку, назначенного негусом в качестве хозяина крепости. Сайника - так называют саев десятого уровня, предельного. Но чтобы среди них встречались не принадлежащие к народам Вахравы – нонсенс. - Ничего подобного, Дей, - стучит зубами кайлихири. – Может, спит или находится слишком далеко от меня, либо в эмоциональном плане этот Эмука – бревно. - Ну и отлично. Сонное бревно. У людей нет атма, поэтому их настроения кахирские эмпаты различают плохо, с перебоями, опираясь на один их разум. Нет души – нет шайе, это правило ящеру известно. Так откуда взялось столько шайе у Эмуки, чтоб хватило на титул сайники? Неужели его магия иной природы? - Лорд Эмука – перерождённый юдег второго поколения, - поясняет шем, сегодня совершенно не стесняясь того, что читает чужие мысли. - У него больше нет синей крови, она стала красной. Проведя обряд, с некоторых индивидуумов Гретсен научился снимать древнее мстительное волшебство. Вот и весь секрет. Высота – прыжка четыре, не меньше. Деймос не особо так размахиваясь или прицеливаясь, кидает готовую петлю вверх. Тут даже с «кошкой» так просто не забросишь, однако верёвка, будто обладает собственной волей или превратилась в воздушного змея, летит по воздуху, нарушая законы притяжения, и сама одевается на зубец. - Уже на такое расстояние? – удивляется Хеджу. - Мой вёндхо цел, значит и сенсоры целы. Не так сильны, чтобы нормально продуцировать поля, но зато их не надо затачивать заново,–шем дёргает за петлю, натягивая, проверяет. – Порядок. Лезь. Хор поправляет сумку и перевязь поудобнее, хватается и карабкается, упираясь ногами в темный, местами обледенелый камень. Имхе задирает голову, следя за ним – полы серого плаща хлопают и развеваются. Дезиварские козни! Наверху свирепствует ветер. Это почему-то пугает сейчас больше, чем шискены и опасность быть ими пойманным опять. Со стороны процесс поднятия выглядит несложным, но кисти Рокконоари слушаться вообще перестали. Что будет, если он сорвётся с такой высоты? - Ничего не будет. Закину так же, как канат, - без капли юмора обещает шем. – Полетаешь. Слова уверены, но от Имхе не скрывается тень сомнения, когда Дей почти незаметным взглядом-уколом прикидывает, сколько может весить ящер вместе со всем своим зимним обмундированием, и выдержат ли телекинетические талслу такую нагрузку, если она придётся не на основание ближе к голове, а на конец. Окончательного ответа, к которому тот пришёл, кайлихири, к сожалению, не улавливает. Благополучно добравшись и осмотревшись, Хеджу даёт отмашку, и следующим лезет Дей. Замыкающий - Кайрос, так что теперь очередь ящера. - Боги, как холодно… - причитает он, растирая ладони в последний раз, прежде чем схватиться за задубевшую веревку. Карабкается так быстро, как только может, стараясь повторять движения, с помощью которых влезли остальные. Получается всё же медленно, или ему так кажется, ведь в таком положении каждая секунда превращается в вечность. Поднявшийся ветер за один приём выдувает из-под плаща последние остатки тепла. Имхе боится, что дрожь, охватившая его мышцы то тут, то там, разожмёт его пальцы, и он свалится. Сам не замечает, как бормочет без остановки: «Твою мать, боги, хоть бы обошлось…», не чувствуя негнущихся рук. Смаргивает выступающие от холодного ветра слёзы, а ближе к вершине его чуть не сдувает внезапный порывом. Как так вышло, что он всё-таки не отцепился? Тело стало деревянным и больше не дёргалось в попытке обогреться – видимо, осознав тщетность усилий. Чёрная лапа перетаскивает его через парапет, мигом обхватывает блаженным теплом онемевшие пальцы, приложив их к горячей шее.К тому месту, где шерсти нет. Ох, Великая Уссщеит, его бы целиком к чему-нибудь подобному прислонить! Он касается этого зловещего шрама впервые. Те времена, когда он промывал его водой, не считаются. Кровяной корки на нём больше нет. Жалко, что подушечки потеряли чувствительность, и он ничего толком разобрать не может. Какова его кожа на ощупь? Грубая и обветренная? Мягкая и тонкая? Как Дей вообще смог разрешить кому-нибудь дотронуться до своего адского кольца? Это что-то очень личное, слишком секретное и напоённое болезненными воспоминаниями. Имхе ни за что не поверил бы, что это не так. Снизу из темноты появляется Мерл, Хор снимает с зубца верёвку и начинает сматывать, чтобы сбросить с другого конца стены. Шириной, к слову сказать, стена оказывается в один-полтора прыжка. Ничего сложного, дело на минуту – по очереди бесшумно слезть с той стороны и уйти. Почти неуловимо мигает желтый свет в оконцах той башни, что чуть дальше. А потом мигает в ближней… И Имхе не знает, ощутил ли он первым странную дисгармонию, вибрацию изменившегося пространства, и, как ретранслятор, передал Дею. Или же прежде темная, а теперь вдруг ярко вспыхнувшая радужка гиены, смотрящего на него, заставила ящера почувствовать смятение и внутренне похолодеть. В любом случае, они оба одновременно поняли всё. Тревога. В караульных хватается оружие, пояса с заклинаниями, одеваются шлемы и прочее. И шискены не самое страшное из всего того, что им предстоит. Самая главная опасность в том, кто поднял их на ноги и оторвал от своих занятий. Чьё грозное внимание облизывает камни крепости, подобно гигантскому языку, не пропуская ни единого угла и щели. Сайника спал, а теперь на беду проснулся. Пока противники бегут, можно ли успеть спуститься по стене? Срабатывает какая-то автоматическая магия, искрой пробежав от одного из дозоров. Шипит Хеджу, едва успев отдёрнуть руки – верёвка, уже переброшенная через парапет, внезапно вспыхивает пламенем и за несколько мгновений осыпается вниз пеплом. Они зажаты с двух сторон на мосту, что возвышается над гладью твёрдой земли, на которой полно торчащих камней. Нужно быть отчаявшимся самоубийцей, чтобы решиться сигануть отсюда. - Щиты надеть, - отрывисто командует шем. Чужое тепло, согревавшее Рокконоари, отступает, уплотняет ментальные защиты и выстраивает в боевой порядок талслу. - Сдаваться же не вариант? – спрашивает Имхе, испытывая неприятное дежа вю. - Не в этот раз, - роняет Дей. Гаддаре выскальзывает из ножен, к ней присоединяются клинки остальных гиен. У Кайроса – экнесская сабля, слегка изогнутое узкое лезвие длиною в полтора локтя, а у Хора – лёгкий прямой меч. Ящер потрошит патронташ, выискивает овальную пластинку золотистого «Щита» пятого уровня, вдавливает большим пальцем выпуклость активатора, чувствуя, как заклинание большими жадными глотками пьёт его шайе. Напившись, устанавливает антимагическую границу вокруг него, аналогичные куполы появляются над спутниками, для Дея защиту делает Мерл. Какую-то часть магии шискенских саев они смогут отразить, пока те не догадаются использовать бронебойные. Или стрелы. Дверь дальней башни распахивается, в них летит мелкая картечь серебряных искр – смертельный звездопад, рассыпается на безопасном, но близком расстоянии от тела. Будто упали звёзды с небес, остались белыми точками на сетчатке, ослепили, раскрасили мрак в горошину. Кайлихири не пробует считать, сколько врагов натянуло тетиву, целясь в мрак – не меньше десяти, и чей высокий темноволосый силуэт стоит за ними, сложив руки на груди. Он слышит голос, вездесущий, в меру рассерженный: - Я безошибочно определяю, когда кто-то пересекает границу моего замка. Думали меня обмануть? Ночь не такая чёрная, как хотелось бы. Лучники не промажут, расстояние для них тут крохотное, пустяки. Шискенам не придётся вступать в ближний бой, и вынимать клинки смысла особого нет – всё равно не пригодятся. Дей щерится, сверля взглядом фигуру сайники: - Ещё посмотрим, кто кого обманет, муржим ты барвужий. Воины рядом с сайникой стоят на месте, ждут. Лучники дают залп. Звук десятка отпущенных тетив, последующий миг тишины и доли секунды – полёт. Железные наконечники, неразличимые длинные черточки на темном небе. Вглядываясь, видишь в самый последний момент. Этот странный тусклый блеск – они. Где же заклинания, способные остановить эту стремительную смерть? Почему гиены даже и не думают шевелиться? Треск дерева, усиленный, как эхом, многократным повторением. Оперённые дротики падают, разломленные пополам, в нескольких шагах от них. Шем лишь раздраженно передёргивает плечами, будто столкнулся с чем-то на редкость противным. Это были плотные талслу? Они такие быстрые или их так много? Из ближнего дозора выбегает ещё семеро шискенов, трое из них, саи, останавливаются чуть позади, тут же открывая магический огонь. Вперёд выходят четверо мечников, вооружённые киличами, одетые в доспехи бригантинного типа, в каких часто разгуливают пехотинцы у хороших господ, и такие же шапки. На гиенах никаких доспехов нет. Тёплая одежда такой защиты не даст. По тому, как каменеет от неконтролируемой злости лицо Дея, Имхе догадывается, что у этих молодцев и с антишемовскими схарглами всё в порядке. Война на два фронта. Спина к спине. Дей приказывает отрывисто, обращаясь к Имхе: - «Зазубрины», залп. Вон в тех, которых много, следи за ними, а на кучку уродов сзади силы не трать, - и сумрачно добавляет для всех: - Осталось пять минут до окончания заклинания. В башне – или у нас будут крупные проблемы. «А это что, не крупные по-твоему?!» - хочет вскричать кайлихири, но с телепатом в этом нет никакой необходимости. Сегодня он и так обо всём знает. Рокконоари выпускает нить с десятком острейших заклинаний-пик, пронзающих любые доспехи. Они не достигают цели, разбившись на осколки о невидимую преграду, а лорд Эмука корчит презрительную гримасу в ответ на их жалкие попытки. Руки его в непрестанном движении – нет заготовок, плетёт с нуля, и лишь из-за этого ничем по-настоящему убийственным их не накрыло до сих пор. А саи ближайшего противника понимают, что их мелкие заклинания увязают в купольной защите гиен, и быстро активируют что-то серьёзное, масштабное, чтобы прихлопнуть преступников одним ударом. Прыжок Дея вперёд, на чёрных когтях блестит отражённый магический свет чужой запускаемой смертельной магии. Расстояние слишком маленькое, чтобы пущенное громоздкое заклинание успело развернуться полностью и подействовать. Его нити, только-только напитывающиеся магией, встречают гиеньи когти, ломаются об них, напарываются и разрезаются в важнейших узлах. Брызжет голая, лишь слегка поляризованная шайе, прожигает одежду шема, жалит за уши, и пропадает в ночи. Шем рычит, чтобы забыть о внезапной боли. Хор отбивает первый удар ближайшего мечника, нацелившегося на Дея. Атаку следующего шискена тот отражает самостоятельно. За это время Кай успевает приготовить какое-то своё заклинание, и бросает под ноги сражающимся. Что-то сложное, льдисто-голубое, напитанное коварной и стойкой магией. Очень хитрой и трудно поддающейся расшифровке, с кучей обманных заворотов и вензелей, обходных путей и дублирующих конструкций. Двое саев впиваются в него, пытаясь понять, что оно делает и чем грозит. Третий волшебник облачает своих ташей в магические щиты. Секундная заминка, стороны замирают друг напротив друга, решая, что делать дальше. Кай заряжает следующее энергоёмкое заклинание, намереваясь пробить им свежеиспечённые куполы. Держит его наготове. Теперь враги стоят слишком близко. Шискены на той стороне моста не могут стрелять ни стрелами, ни заклинаниями, опасаясь задеть своих. Хеджу бросает пробную быстрособранную «розу», чтобы проверить прочность шискенских щитов. Она взрывается, столкнувшись с поверхностью, совершенно не задев мечника внутри. - Ебать-копать, - ругается он в сердцах. И тут свои заклинания отправляют шискены, плюнув на непонятное заклятие под ногами, до сих пор никого не убившее. Они не посылают ничего крупного, иначе чёрная гиена разрежет его ещё на подходах. И ладно бы одно это – шискены-таши тоже кидаются в бой. Дей вынужден забыть про когти и сосредоточиться на гаддарэ. Поэтому сильная магия врезается, заставляет гиеньи щиты покрыться слоем невидимых обычному глазу трещин. Только врезается она под каким-то странным углом, словно её повело в последний момент, иначе щиты расколотило бы в щепки. Так действует колдовство Кая, льдисто мерцающее на камнях моста. Искривляет, портит и ослабляет чужеродное волшебство. А значит, скоро магические щиты шискенов тоже дадут трещину. Мерл, улучив миг в череде столкновений мечей, выпускает своё новое заклинание вовсе не в мечников. Он целится в сая и попадает. Алые мелкие молнии охватывают врага, он кричит, выхватывая что-то из патронташа на поясе, но не успевает, и валиться оземь. Он не умирает, его природной устойчивости хватает на неплохое сопротивление, но на какое-то время он обезврежен. На этом шайе у Кая подходит к концу. Затем Хеджу бросает какие-то заготовки, выхваченные из кармашков пояса, гораздо мощнее «розы», но саи противника реагируют вовремя, заставив щиты вспыхнуть притоком магии, и шискенов лишь откидывает назад, слегка ударив пробившимся сквозь разрядом. Они быстро вскакивают на ноги, помогая друг другу подняться. Хор понимает – ещё пара таких его неудачных атак, и он тоже останется без шайе. Они с Мерлом обмениваются быстрыми нервными взглядами, потом косятся на чёрную гиену, при этом не теряя из виду врагов. А Дей… с самой серьёзной миной просто прядает ушами, что равносильно кивку головой. В это самое мгновение – Имхе не может сказать наверняка, мерещится ему или нет – в гиенах что-то кардинально меняется. Словно их внезапно заменили на каких-то других кахири, с полностью другими психологическим портретами и характеристиками. Он перестаёт различать колючие зазубрины, взаимные старые обиды, непонимания, непреодолимые барьеры, всегда присутствующие при их взаимодействии. Мало того, он перестаёт ощущать их как отдельных личностей. Словно остаётся один-единственный многогранный вёндхо, поделённый на три беспрекословных тела. В нём исчезают все противоречия. И их движения меняются тоже. Гиены начинают двигаться настолько слажено, что это становится похоже на хорошо отрепетированный танец. Будто именно этот бой они проворачивали не раз и не два, скоординировав каждое движение между собой. Помогая, дополняя друг друга, как детали идеального механизма. Механизма, вооружённого тремя обоюдоострыми лезвиями. Ташей на одного больше. Заклинания-заготовки соскакивают с пальцев Хеджу одно за одним, стараются выгрызть плешь в магических щитах (по ним действительно идут трещины) или хотя бы произвести отвлекающее воздействие, рикошетят, вскрашивают камень парапета и башни. Летит крошка, красные вспышки, звон металла. Кай пробрасывает нити от себя к их собственным щитам, грубо подпитывая извне, потому что очередной огонь, пусть и искривлённый, но попавший в цель, доводит щиты едва ли не до полного разрушения. Саи убьют их, если добьются этого разрушения и попадут. А как же шайе? Она же закончилась? Почему он… Вот теперь должна была иссякнуть у Хора, но он продолжает колдовать и отбиваться своим клинком. Они умудряются не подпускать четвертого к Имхе. Именно этот четвертый, самый молодой из них, допускает фатальную ошибку, пытаясь пробраться мимо. Экнесс Кая вонзается ему в подмышку, где происходит сочленение частей бригантины, а затем, воспользовавшись заминкой, добивает косым ударом по шее. Синхронизация этих троих впечатляет, вызывая что-то сродно восторгу. Куда делись все их несостыковки и постоянные пререкания на пустом месте? Они даже не тренировались вместе ни разу с начала путешествия. А в дополнение – загадочная шайе, которая никак не может кончиться. Лорд Эмука. Удивление. Узнавание. Неверие, возмущение и, наконец, убеждённость в своей неожиданной догадке. Всё это принадлежит ему. Чувствовал ли бы ты так открыто, зная, что здесь эмпат? Дал бы настроиться на свой эмоциональный канал? - Я узнаю… Узнаю! – громоподобный голос сайники слышен лишь им. Персональное обращение, надо же. –Так обращается с колдовством только Наксатра, когда с ними их свихнувшееся пугало! Как выжило это нелепое чудовище, этот гниющий кусок мяса? Я видел твоё окровавленное, уродливое тело, распростёршееся на дитхизинских подмостках! С того конца моста, который защищает Имхе, сай-таши, наконец, бегут на подмогу. Боги, как их много… Внезапно возникший едкий противный запах палёной шерсти и кожи забирается в ноздри. Он чует кровь. Но Рокконоари больше не оборачивается к гиенам. Всплески боли, напряжения, гнева он старается не подпускать к себе, чтобы случайно не раствориться в них. Он должен сосредоточиться на том, о чём его просил Дей. Там они должны справиться сами. Кайлихири заряжает ленту с самыми сильными и качественными«зазубринами», что у него есть. Тыл теперь на нём одном. В кончиках пальцев болезненно колет – это предел, каналы выскребло дочиста. Он не надеется, что они сработают: скорее всего,будет тоже, что и с первой партией. Когда сайника будет доплетать самый конец заклинания и наполнять его своей магией, именно в это мгновение он вынужден будет ослабить или почти остановить непрерывную подачу шайе к остальному волшебству, которое он поддерживает. Единственный миг, когда «зазубрины» смогут пробить то, что защищает шискенов и, возможно, попасть в них самих. Но где этот момент? Кто и как угадает? Кто почувствует нетерпение и сосредоточенность, вдруг преобразившуюся в торжество и любование своим совершенным творением? Кто ощутит, как не очень приятно тянет в сухожилиях рук, в венах, когда сай истекает шайе, отдавая его узлам и нитям? Краткий миг, не поймёшь со стороны - где он. Никто не поймёт. «Кроме меня», - думает краснокожий ящер. Рука его лежит на пусковом маячке заклятия, и точно в выбранный момент делает своё дело. Белые копья свистят, рассекая неподатливый ледяной воздух. Они - один свист лопнувшей струны. Гретсен неспроста выбрал этого темноволосого человека своим наместником. То, что для других саев невозможно, для него – пустяк. Щит, закрывающий бегущих, упруго прогибается от удара, глядишь - вот-вот треснет, инерция «зазубрин» сбивает первые ряды с ног. Копья, отдав всю свою энергию, растворяются туманом. Это ненадолго останавливает врага. Они встают, потирая ушибленные поясницы и хвосты. Четверо из них достают и натягивают луки, а остальные продолжают идти, только лица у них теперь ещё злее. Собираются стрелять? А свои как же? - Дей! – громко кричит Имхе, оборачиваясь. И замирает с несказанными словами на пересохших губах. Потому что никого, кроме шема, среди стоящих на своих ногах не осталось. Приперев к самой башне, он с остервенением вонзает гаддарэ прямо под диафрагму последнего сая. Сквозь сочленения пластин доспеха, повернув лезвие горизонтально, глубоко под рёбра. Искажённое смертельной болью лицо мага, пальцы пытаются нащупать пластинки на поясе. Бессмысленными блестяшками они падают вниз. Лишь одна, задержавшись в ослабевшей ладони, срабатывает, но не до конца. Зеленоватая-серая искра скатывается по чёрной гриве, потрескивает и оставляет подпалины на и так безнадёжно испорченной магией одежде. Тёплый плащ куда-то пропал. Сквозь тунику просматривается длинная резаная рана на боку, на пару пальцев выше бедра. Глубокая или нет – неизвестно. Кровь на предплечьях. Его или чужая? Хор сидит, прислонясь к портику, держится за плечо поближе к шее и морщится. Попало по ключице. Возможно, что и магией. Ткань вокруг быстро пропитывается алым. Свободной рукой он выискивает лечебное. Ташам врага вокруг него повезло гораздо меньше - сил на то, чтобы попробовать вылечить себя, у них уже нет. С их ранами они могут только лежать, стонать и истекать кровью. С Мерлом что-то иное. Шерсть на голове опалена аж до мяса, правая рука висит плетью, словно парализована. И сам он будто не может встать из-за чего-то. И достать заготовку из патронташа – тоже. Его чуть-чуть покачивает даже в сидячем положении. Рядом с ним валяется маг с развороченными от всаженного в упор взрывного заклинания внутренностями. У второго сая, который всё-таки очнулся, но ненадолго - нет головы, а вместо шеи – угольки. Проткнутый шемом маг рушится вниз, слабо скребя руками по стене, а Дей кидается к двери спасительной башни. Закрыто. И, судя по всему, дело не в засове – Рокконоари не сомневался в способности гиены вынести такой к чертям. Тот проводит когтями вертикально вдоль её досок, и становится видна колдовская пелена, покрывающая большую часть стены вместе со входом, и пройти сквозь неё невозможно. - Ах ты ж сайский выебыш!! Сука дроченая!! Гайварово семя!! И прочий оглушительный мат. Разъярённый, наполненный ненавистью. Отчаянный. В полной тишине. Эхо разносит его голос по ущелью. Стрелы. Снова. Зачем они пробуют во второй раз? Дей отмахивается от них с таким свирепым раздражением, что становиться страшно. Страшен не он, а то, что теперь будет с ними: для сопротивления остались лишь менталист и Имхе без грамма шайе. И всё бешенство Дея от понимания их положения. Каппи в нитяной ловушке. Сайника творит окончательные узлы-цивары. Старший шискен командует: «Стоп»! Толпа прекращает бег, оставляя свободное пространство между сражающимися сторонами для разворота заклинания своего лорда. Налла-пама одним скачком оказывается рядом с ящером. Без спроса выхватывает из полупустого патронташа на его поясе жемчужного цвета миниатюрный кругляш. Пуск – изящная семиконечная звёздочка. Имхе не знает, что это за штука и что она делает, кроме одного – она десятого уровня и лет ей много. И плели явно не гиены. Шем насильно вкладывает круглую слюдяную пластинку ему в ладонь: - Времени в обрез. - Оно мне в нормальном состоянии-то не под силу! - восклицает он, не понимая, почему вообще от него это требуют. Магии у него по нулям. Его просто разорвёт или убьёт, если он надавит на эту маленькую звёзду. Лапа чёрной гиены смыкается на его запястье стальными тисками, дикие, расширенные зрачки впиваются в него: - А силы сейчас появятся. Жми давай. Но единственная сила, которую он ощущает – это сила шемового убеждения. Вот бы он так уговорил всех противников дружно прыгнуть с крыши, через зубцы. И тут время действительно заканчивается. Столб вершащегося колдовства – как бой гулкого барабана, если взять этот звук и нарисовать. Он раздувается, наливается красками – оранжево-желтый, как осенняя листва, как цветок красного цветка-огнеца. Горячий, опаляющий ветер, дующий из кузнечного горнила, ударяет в лицо, заставляет трепетать плащи. Гудит магическое пламя, озаряет ночь вокруг – костёр до небес, адский фейерверк. От него не отпрыгнешь, не за чем спрятаться, огненная лавина лесного пожара нарастает, угрожающе гудит, потрескивает. Отбросит на глухую стену дозора и испечёт до угольков. Имхе сквозь прищуренные от жара веки видит чёрные лезвия когтей на свободной руке гиены, угрожающе поднятые вверх. Другой лапой Дей всё ещё сжимает его, и отпускать, по-видимому, не намерен. Воздух плывет от высокой температуры, глянцевито блестят камни, красно-жёлтая завеса скрывает отряд воинов, на которых заклинание никакого действия не оказывает. Рокканоари стискивает зубы покрепче и втапливает семиконечную кнопку в ровную плоскость кругляша. Резкая боль вгрызается в кости, заламывает их, сверлит изнутри, дробит, особенно от плеча до пальцев. Что-то случилось со зрением, всё потемнело, даже зарево и чернеющие на его фоне силуэты. То ли он закрыл глаза окончательно, то ли это первая стадия грядущего обморока, когда кровь резко отходит из головы в пятки вместе с кйондой.Он же говорил, это заклятие его убьёт: оно алчет шайе сильнее, чем жаждущий - воды в пустыне, и, не находя, оно берёт взамен кое-что иное. Высасывает его несчастную атма, словно сок через соломинку. «А если он попросит сигануть с обрыва, ты тоже послушаешься?...» Боль, которую он раньше не мог себе представить, раздирает его сущность мага голодным, обезумевшим зверем. Оставшимися чувствами он чувствует проникающий в запястье холод, но не тот, от которого он так страдал по дороге сюда. Он сродни прохладе воды и мяты, ровен течением долинной реки и неукротим, как горный водопад. Он стремится по трубкам вдоль пальцев, он втекает в розоватую пластинку, которая начинает разворачиваться, расширяется, раздвигая лепестки, расправляясь во весь рост. Из семечка заклинание становиться могучим деревом с густой тенистой кроной, серебряным амариллисом. Ненадолго – следом оно превращается в гигантский молочно-белый выпуклый щит, прикрывающий их, похожий на половинку яичной скорлупы или глубокую тарелку, поставленную на бок. Имхе видит его форму не глазами. Точнее не своими глазами. Именно поэтому больше всего оно напоминает серп восходящей луны, который он никогда на самом деле не наблюдал. Смертоносная лавина, состоящая из клубов пламени, способного расплавить металл, ударяет, теряя набранный импульс, в скорлупу ответного заклятия того же уровня, десятого. Грохот и тряска соударения валит ящера, горячая волна безжалостно шлёпает о стену башни. Вышибает воздух из лёгких, а позвонки и лопатки, на которые приходится основная сила толчка, покрываются кровоточащими ссадинами. Он инстинктивно расслабился и лишь поэтому ничего вроде не ломает себе, хотя ужасные ощущения в позвоночнике пытаются убедить его в обратном. Кайлихири валится вниз, а крепко вцепившийся Дей тут же вздёргивает его на ноги. Разворачивается вместе с ним и быстро ударяет когтями наотмашь по переливающейся колдовской завесе, запечатывающей дверь башни. В радужной её плоти язвами остаются широкие следы царапин. Кажется, гиена вздыхает несколько облегчённо: они смогут здесь пройти. Автоматическая охранная магия повреждена. Удачная работа заклинания? Внезапный резкий укол заставляет мир вокруг потемнеть, а потом проясниться. Не его… Откуда она? Дея дёргает точно так же, он отпускает ящера, скривившись. И бросается назад, к оплавленным, будто мокрым, камням, к эпицентру столкновения. На мосту ничего не видно в густых облаках пара и дыма. Его подсвечивает то здесь, то там язычками пламени, сохранившимися на кусках чего-то, что горит и тлеет с тошнотворным запахом солёных грязных тряпок и горелого мяса. И опять же – палёная шерсть и волосы. Разбросанные ударной волной тела шискенов слегка обуглены, глаза стали целиком белыми – испеклись. Все в каких-то неестественных позах. Сайника, сволочь, не пожалел своих, как только вспомнил это слово – Наксатра. Где гиены? Разглядеть их среди всех непросто, но шему нет необходимости напрягать зрение – сенсоры и так знают. Склоняется над телом Хеджу, телекинезом подтаскивает к нему поближе тело Мерла, вместе с проскрёбшим по камням мечом, мёртвой хваткой застывшим в сжатой ладони. Ему нет нужды проверять у них дыхание и пульс,ведь талслу сообщают всё, что требуется, без дополнительных ухищрений. - Они погибли? – Имхе не слышит свой голос и не понимает, сказал ли он это вслух или только подумал. Сквозь смрадный туман слышатся шаги и бряцание наступающих. - Нет, - лаконично бросает гиена, поднимаясь навстречу силуэтам воинов, выступающим из тумана.- Заклинание защитило их, как смогло. Его разум стремительно заволакивает пелена нерассуждающей ярости. Он не поднимает ни одну из сабель, что лежат рядом, обнажает серповидные когти, что длиною немногим короче локтя, а может и подлиннее. Каналы ящера снова пусты, и он не может использовать лечебное волшебство, чтобы реанимировать гиен и успокоить на время их раны. Он берёт первый подвернувшийся клинок. Сколько шискенов там было? Десять? Или ещё кто подтянулся в помощь? Скольких они убьют, прежде чем издадут последний вздох? Так же, как и болью прежде, его пронзает острая, ядрёная приправа ненависти. Чужой. Сильной. Идущей из самой глубины сердца. - За каждую их царапину вы жизнью заплатите, – обещает врагам чёрная гиена, и вдруг рычит: жутко, низко и невероятно громко, наподобие тех страшных нерассуждающих демонов, что сваливаются с неба. Звук зловещими вибрациями расползается по воздуху. Он усиливает звук сенсорами? Шем – не шем, а сплошные сполохи чистейшей ярости, шерсть на загривке– дыбом. Его глаза горят, как зелёные угольки. Огонь и дым, мертвецы и кровь. Мост посреди зимы. Ящер помнит о мстительности Дея и о том, что он сделал с целым отделением приснопамятного шахтёрского городка. Тогда он застал их врасплох в состоянии глубокого сна. С этими же так просто не получится… С другой стороны, тогда он был относительно спокоен, а сейчас больше походит на готовый взорваться пороховой склад. Враги вступают из клочьев тумана. Шискенов, подошедших на расстояние прямой видимости, раздавливает, будто исполинским молотом припечатав, с брызгами, с хрустом, с ощутимым отзвуком удара по всему мосту. Кровавые мясные лепёхи в шелухах погнувшихся пластин их доспехов и бригантинных шапок, расколотые черепа, словно обронённые и разбившиеся алые ягоды. Подпрыгивают со звоном оброненные киличи. А как же защитные схарглы? Что Дею пришлось сделать, чтобы их разбить? Чем пожертвовать, пока он не думает о последствиях и не жалеет ни о чём? Пока он ничего не чувствует, кроме своего гнева. Ни жара, ни боли, ни холода. Остальные замирают перед одинокой чёрной фигуркой. Их лица омрачены неприятным замешательством, рты оскалены. Воинственный дух становится не настолько высок, чтобы бежать вперёд, не обращая внимание на потери. Потери, осуществлённые таким экзотическим, непредсказуемым способом. А сквозь дым, который рассеивается ледяным ветром, вдруг проступают очертания гигантских, длинных трубок и канатов, висящих в воздухе. Сверкающих, голубовато-фиолетовых – ядовитая медуза невиданных размеров, чьи щупальца чуть колеблет течением. Они как молнии, прорезающие ночь, застывшие в тот момент, когда из разорванного брюха свинцовых туч устремились к земле. Такие же опасные. Тянутся вдоль моста, окружают плотной сеткой противников, возможно, достают даже до лорда – ту часть всё ещё не видно. Талслу несильно светятся, зато ярко светится ореолом голова, из которой они растут. Они всегда такие, только в невидимом обычному кахири спектре. Истошно вопит какой-то шискен, с нотками неподдельной, нерассуждающей паники: - Бала Ахадга! Это Бала Ахадга! Его подхватывают несколько других голосов, и ряды шискенов смешиваются, словно они новички, первый раз угодившие в бой, да с соперником в несколько раз многочисленнее. Жалкие остатки из двоих самых смелых шискенов подходить не смеют, боятся, смотрят растерянно на такого же растерянного командира, а большинство уже бежит. Талслу гаснут. Ненависть шема сбавляет обороты, найдя себе точку приложения. Только самого дьявола и Гайвара так боятся, но никак не кахири, пусть даже такого сильного и разъярённого. «Имхе. Хору – кровоостанавливающее, Мерлу –фиксирующее и «мятный ключ». И, конечно обоим по обезболивающему. Быстрее». «Мятный ключ» нужен для устранения эффектов на вёндхо от попавшей в тело магии. Ящер забывает думать о том, чему только что стал свидетелем. Достаёт необходимое, пальцы Дея смыкаются на предплечье, уже знакомый ручеёк шайе холодит каналы, когда он поочерёдно запускает все заклинания. Он ощущает ко всему прочему, что у них есть трещины в некоторых костях. От атаки сайники. Но главное сейчас – привести их в чувство. Лечить будем потом. Если это «потом» будет. Спутники открывают глаза. Им помогают встать, лоа-ташей шатает. Кайрос опирается на свои ножны с экнессом и периодически встряхивает башкой. Хотя бы так. Без «Мятного ключа» он бы встать не смог. - Второй раз у меня уже не выйдет, - произносит Дей. -Я свой ресурс на месяцы вперёд выработал. Бегом, через «не могу». - Легко сказать, - сварливо шепчет Хеджу, не кривясь от ран лишь от того, что действует обезболивающее. «На месяц вперёд»...Сколько талслу ему пришлось сломать, чтобы преодолеть сопротивление шискенских амулетов? На той стороне моста пока царит подозрительная тишина. Что там случилось? Дей пробовал достать и до сайники? Они подбирают своё оружие. Финальные росчерки чёрными когтями по расползающейся радужной плёнке, потом распахнутая дверь и крутая лестница, ведущая во внутренние помещения крепости, в недра горы. Они тратят несколько секунд, чтобы Имхе откопал заклинание «Хрен пройдёшь» на поясе Хеджу и активировал его, осложнив догоняющим жизнь. Погоня, безусловно, будет. Важно выиграть время, поставив ловушку посложнее. - Где все? – удивляется ящер отсутствию неприятелей в этой части замка, скатываясь по неудобным ступенькам. «Просыпаются. Не на посту. Ещё будут», - рубит Дей, как заправский дровосек, видимо, опять забыв об устной речи. Он бежит впереди не слишком быстро, чтобы едва ли наполовину пришедшие в себя гиены не отставали. Ящер замыкает и вслушивается в любой звук, возникающий за спиной. Пока тихо, тем не менее ему навязчиво подсказывает интуиция, что лорд Эмука уже грызёт то заклятие, которое они оставили позади. Вот, а теперь, наверное, совсем разгрыз. Здесь должны быть казармы, напичканные спящими охранниками. Но у Имхе возникало стойкое ощущение, будто кто-то специально каким-то образом убирал их с пути, чтобы они не наткнулись на них. Мелькают перед глазами неотделанные, высеченные в скале коридоры и комнаты, тёмные или освещённые, с грубо сколоченными, кроватями, сундуками и шкафами, иногда с нетопленными каминами. Никаких окон, есть лишь светильники и масляные лампы. Чёрт знает, куда они несутся, и чудо, что они до сих пор ни на кого не напоролись, сворачивая зигзагами. Дей глухо бранится у него в голове. Заваруха, в которую они попали, и не думает заканчиваться, лишь затягивается всё плотнее, подобно петле на шее, и его былая уверенная боевая злость уступает место лихорадочному, беспокойному просчёту вариантов и способов выбраться отсюда. Внезапно под ногами оказывается красный мелковорсный ковёр, камень со следами кайла сменяет камень ровный, а на стенах появляются шёлковые обои и гобелены. В анфиладе следующих друг за другом помещений мебель становиться всё богаче, ковры - всё пушистее. Только успевает Рокканоари подумать, что они бегут, а замок не заканчивается, как их выносит в просторный зал с колоннами, блестящим паркетом и синими обоями с вензелями. В больших окнах со сложным переплётом, похожих по размеру на полноценные ворота, занимается заря над простирающейся внизу зелёной долиной и снежным серпантином – однако это уже другая сторона горы. Посреди зала стоит высокая человеческая женщина в белом лёгком платье, поверх которого надета коричневая кожаная перевязь с мечом. В светлых длинных волосах – серебряные цепочки с нанизанными бусинами свёрнутых заклинаний. На вид ей от тридцати до пятидесяти, потому что в определении лайвахирского возраста Имхе не силён. Они выскакивают на неё, как чертики из табакерки, но непохоже, будто она испугалась или удивлена. Дей тормозит, даёт сигнал не обнажать клинки ещё до того, как руки спутников дёрнулись к ним автоматически. Он становится на задние лапы, как положено при официальном приветствии, и чуть наклоняет голову. Женщина оглядывает его, кивает в ответ. «Это она, - думает Рокконоари. – Это она убирала шискенов с нашей дороги». - Скажешь, усох, да, укуси меня Гайвар? – первым нарушает тишину Дей, саркастически усмехаясь. - Да нет. Тогда, наоборот, распух - возражает лайвахири, словно продолжая давным-давно начатый, но незаконченный разговор.–Ты жив всё-таки, как я погляжу. Что, Налла-пама, не представляешь меня друзьям? Они меня, видимо, не узнали. Ещё бы, в таком состоянии мать родную не узнаешь, не то что старых знакомых. Сильва Фрост Костяная, супруга лорда Райча Эмуки. - Выход, - предельно кратко излагает свою просьбу шем. И тыкает пальцем в ящера. – Рокконоари. Она подходит к одному из окон и ударяет пяткой в ничем не примечательную паркетину. Небольшой всплеск магии, и в одной из декоративных фальш-арок открывается проход. Сзади уже кто-то гремит доспехами и попадающимися на пути креслами, не сбавляя хода. Вот и погоня. - Я тебе поражаюсь, - произносит она напоследок с каким-то странным выражением лица и смешанными чувствами, скрытыми за ним, которые Имхе расшифровать не может. - Спасибо, - говорит Дей, прежде чем юркнуть за остальными в спасительный узкий тоннель, прорытый, судя по всему, пьяными кротами. - Кто она такая? – спрашивает кайлихири, то и дело оступаясь на булыжниках и попадая в незаметные ямки. Он был опустошён и устал, но задать вопрос его приспичило именно сейчас. - Она же представилась! –огрызается Хор, идущий ближе всего впереди. Брезжит свет, в лёгкие попадает морозный воздух, и изо рта опять вырываются облачка пара. Нетронутый тонкий слой снега, солнце высовывается из-за горизонта, арка злополучных ворот далеко справа, а они находятся в каком-то закутке, образованном прихотью горных валунов. Жаль, что их враги – не нечисть, пропадающая с восходом. - Мы пока не в безопасности, - предупреждает чёрная гиена. - Ясное дело, мать твою, - снова трясёт головой Мерл, разгоняя звон в ушах. Компания спускается по склону, более отвесному, чем тот, по которому они карабкались. Когда участок немного выравнивается, они оказываются на первом ярусе дороги от перевала – Имхе оглядывается на крепость, залитую лимонными лучами, похожую из-за них на пошарпанный пряничный домик. Кто-то налегает на тяжелые створки ворот, открывая, и из них вылетает всадник на тёмно-гнедом коне, а за ним выдвигается строй бойцов с нарисованной подковой из костей на щитах. - Да сколько уже можно! – в сердцах восклицает Хеджу. - И не говори, - мрачно присоединяется Кай. Они оба серьёзно ранены. И как бы они не умели на время забывать о своём плачевном состоянии здоровья, сопротивляться они не смогут. На открытой местности не скрыться от преследователей, дорога-серпантин одна, стиснутая между скалой и отвесным скатом, покрытым запорошенными колючими кустами, растущими практически горизонтально из склона. Беглецы вынуждены остановиться и развернуться к врагам лицом. Сайника тормозит коня на расстоянии пяти прыжков от них, и его слова, как обычно, подкреплённые магией, слышны хорошо. Воины останавливаются чуть поодаль за ним и медлят, не горя желанием следовать за главнокомандующим. - Вперёд, не мнитесь. Видите, они уже не способны сражаться, и магии у них не осталось, - внушает он своим подручным, и в каждой ладони его по пугающему своей мощностью заклятию - сверкают голубым и изумрудным, будто драгоценные камни. Вопреки своему утверждению об обречённости и беспомощности противника, он своё колдовство проще и слабее не сделал. Вооружённые шискены продолжают трусить, перешёптываясь, под суеверным впечатлением от многочисленных щупалец, которые продемонстрировал Дей. Один из командиров решается подать голос, поясняя общее настроение: - Это Бала Ахадга, лорд… Он убьёт нас, а потом вырежет наши семьи, включая стариков и детей, - нервно вздыхает. – И проклянёт весь род до пятого колена, если мы невзначай тронем тех, кто с ним. Брови лайвахири грозно сходятся на горбатой переносице: - Вы с ума сошли? Как он это сделает по-вашему? Этот поганец едва на ногах держится вместе со своими прихвостнями. Если бы он был так силён, как вы думаете, стал бы он убегать? И вы упускаете из виду, что настоящий Бала Ахадга был раза эдак в два больше. Не говоря о том, что он давно мёртв! А вот последнюю фразу он сказал явно зря. Стало только хуже:шискены совсем спали с лица, с ужасом воображая, что им предстоит воевать с покойником, не иначе как благословлённым Девой-Смертью. Только сам Деймос знает, насколько далеко или близко это к истине. Эмука с возмущённым изумлением оглядывает свой напуганный отряд. - Вас сорок сай-ташей! – вразумляет он. - Храбрые же у тебя бойцы, сайника! Сражайся-ка с нами сам, покажи пример, – неожиданно кричит ему Дей. - Или твоя магия против нас бесполезна точно также, как и безвреден меч в твоих ухоженных руках? Или, может, ты тоже меня боишься, малыш Райча? Ведь всегда боялся! Между скалами мечется эхо его слов, плещущих вызовом и гордой насмешкой. - Зачем он его подначивает? Почему мы просто не уйдём, пока они шаперятся? – не понимает кайлихири. - Талслу слышат такое, чего не слышим мы, - поясняет Хор. - Он что-то учуял. Да и хрен мы куда уйдём с этой подводной лодки. Громом среди ясного неба хлопает створка ворот, которой кто-то специально приложил как следует, выплёскивая досаду. На точно таком же коне, в точно такой же одежде,из арки рысью выезжает второй лорд Эмука, неотличимая копия того, что сейчас стоит и пререкается со своими воинами вместо того, чтобы действительно жахнуть самому, последовав совету Дея. Таши и лорд оборачиваются на внезапный звук, и никто из них не успевает среагировать или сказать что-нибудь, как пришелец разражается возмущённой тирадой: - Что здесь происходит, загрызи вас дезивар? Почему эти преступники до сих пор живы? А это ещё, Вахравьи кости, кто? Удуг-ул-имитатор? Какой-то фантастически нахальный подонок захотел обмануть меня и вас! Стоит и ничего не делает вместо того, чтобы прибить, наконец, этих оборванцев. Старый Эмука своих позиций сдавать не намеревается и заклинания, заготовленные для ящера и гиен, он посылает в своего близнеца. Только синяя пушистая стрела и невидимый вихрь воздуха вместо того, чтобы заморозить и размолотить цель, издают негромкий хлопок и рассыпаются бесследно. Шискены поочерёдно оглядываются то на одного предполагаемого командира, то на другого. - Эй, ты, самозванец! – ревёт новый Эмука, брызжа слюной и заглушая слова другого Эмуки. - Я расчленю твоё хилое тело, а потом собственноручно уничтожу этих наглых барвужьих выкидышей! Сейчас посмотрим, кто из нас кто! Он пришпоривает коня, руки его покрываются сиянием мощного колдовства, которое он тут же разряжает в обескураженного противника. Естественно, у того не было времени сплести или выхватить подходящую защиту, и его выкидывает на снег из седла. Врождённое или приобретённое сопротивление магии помогает ему выжить после первого удара, пусть одежда его и обуглилась, а коня отбросило на полтора прыжка и бедное животное билось в предсмертных судорогах. - Что вы стоите, уроды?! Бейте его! – хрипло приказывает сайника, сплёвывая кровь и активируя атакующее заклятие. Новый Эмука мчится мимо шискенов, потрясённо наблюдающими за происходящим и не решающими вмешиваться, рассекает своим волшебством летящее в него следующее заклинание и вытаскивает из ножен сверкнувшую в рассветном солнце шашку. Противник уже не может подняться или вынуть собственный меч для защиты. Шашка за раз разрубает его покровы, продуцируемые амулетами, а вторым ударом разрубает уже человека, обагряя брызгами снег. Бездыханное тело идёт рябью и становится каким-то лайвахири, совершенно не похожим на настоящего лорда Райчи, и в иной одежде. - Самозванец мёртв, мои таши! Можете поменять подштанники, - с довольной усмешкой произносит лорд Эмука и разворачивает коня на группу четверых нарушителей, которые ещё почему-то не удрали. – Теперь ваша очередь умирать, сукины дети. - Дей, теперь-то что делать?! – встревожено произносит Хеджу и для верности тыкает его в бок, чтобы тот всё-таки соизволил ответить. - Делайте, как она велит. Притворитесь мертвыми, - приказывает шем. - Она? – переспрашивают Хор и Имхе одновременно. - Шшш… Заткнитесь, - отрезает Дей, перехватывая поудобнее оружие и готовясь к бою. Всадник взрывает копытами глину и снег, несясь на них. Голубое свечение на каждой из его ладоней, держащих поводья, превращается в смертоносные снаряды, которые, ловко меняя траекторию по своему усмотрению, врезаются в Хора и Кая. Те падают навзничь и облачка белого пара перестают выплывать у них изо рта и носа. Дей отбивает опускающуюся сверху шашку и уворачивается от копыт. Следующий магический залп выбивает гаддаре из рук, а земля вдруг крепко вцепляется в ступни шему и Рокконоари, не давая сдвинуться с места. Лорд Эмука взмахивает клинком снова, брызжет алая кровь из перерезанных сосудов и гиена падает, присоединяясь к своим бездыханным соплеменникам. Тёмноволосый и чернобровый лайвахири глядит на Имхе, видимо, выбирая подходящее средство убийства. Наконец, придумывает. Сиреневый цветок раскрывается прямо в лицо не способному уклониться Рокконоари. Он чувствует, что тоже падает на холодное, твёрдое ложе и перестаёт дышать. - Отнесите все трупы ко мне в красный кабинет, - слышит он голос лорда Костяной крепости. - И не дай Вахрава вы что-нибудь свисните у них из карманов! Я должен узнать точно, кем они были.