Ведь нет защитников тебе

*** Грязное помещение – какая-то темница, низкие влажные своды, запах сырой земли и плесени. Чёрный косматый зверь, держит странно искривлённой лапой за нежное горло маленького извивающегося ребёнка-кайлихири, что с чешуёю цвета спелой земляники, но даёт ему опираться ногами, чтоб тот не задохся. Взгляд направлен вниз и ни на что конкретно. На шее – железный ошейник с короткой толстой цепью, на груди и животе лежит корсет то ли из пластин металла, зашитых в стёганую ткань, то ли из кожи. Возможно, что и из того, и из другого. Какая-то человеческая женщина со светлыми волосами, собранными в косицу, стоит напротив. Её лёгкое белое платье из газовой ткани контрастирует с холодом и грязью подвала. На лице её признаки сдерживаемого беспокойства и страха, тем не менее голос решителен, хотя она и просит: - Пожалуйста, не делай этого. Я вижу, что ты медлишь, значит, выслушаешь меня. - Я убью в любом случае. Это приказ. Его невозможно нарушить, - бесстрастно молвит кахири. В горле его перекатывается демоническое рычание, неизменное дополнение ко всему, что он произносит. - Тогда почему дитя живо до сих пор? - По той же причине, по которой я могу разговаривать с тобой: хозяин далеко, расстояние ослабляет контроль. - Значит, он не узнает, если ты оставишь кайлихири в живых? - Нет. Это он поймёт сразу, - отрезает зверь. – Единственно - он может не уловить детали. - Ясно, - она скрещивает руки на груди, пристально глядя на них обоих. Ребёнок тихо скулит, роняя слёзы. – Чёрная гиена, таких детей пруд пруди. Дело ведь на самом деле касается лишь личности. Уничтожь её, но не трогай тело. Разве это не выход? Доселе опущенные глаза кахири поднимаются на женщину. Она стоически встречает его взгляд, не пытаясь скрывать собственные мысли и мотивы, лицо её бледнеет от стремительно отхлынувшей крови. Уродливая морда с угольками пронзительных малахитовых буркал изучает её, и через некоторое время отворачивается опять. - Да. Это верно. Но я должен принести тело негусу. Мёртвым, - роняет зверь. Рычащие нотки пропадают. Лайвахири переводит дыхание, которое успела затаить: - Я что-нибудь придумаю. - И, с учётом всего, мне придется сделать так, чтобы новая личность не имела возможности появиться, - продолжает чудовище. Вертикальная морщина прорезает лоб женщины, как расселина, и тут же исчезает: - Иди за мной, я провожу к аппарату, он не охраняется и работает без перебоев. Ты - менталист, который способен на подобные манипуляции с разумом. Тебе ведь самому необходимо, чтобы никто не умирал. Об остальном я позабочусь сама. Сколько ты можешь ждать? - День или полтора. И тебе лучше успеть найти подходящую заготовку. Чёрная гиена перехватывает ребёнка поудобнее поперёк туловища, и следует за лайвахири, чьи длинные одежды метут по истёртым ступеням наверх. - Смерть детёныша была бы огорчительна, но, в конечном счёте, ничего не решает, - произносит он без всякого выражения. - Что же тогда решает? - Не знаю. Пожалуй, ничего уже не изменить, как бы мы не пытались. *** Вопрос, казалось, заданный невероятно давно, десятки лет назад на берегу маленькой реки, и абсолютно бессмысленный по своей сути, вдруг всплывает в памяти, и события становятся на свои места. «Почему ты не убил меня тогда?» И чужая растерянность вместо ответа. Как он мог помнить хоть что-либо, если с тех пор ничего не сохранилось? Всё дело в нём, в этом старом замке, закрывающим своим каменным телом ложбинку перевала. Сколько в нём комнат? Насколько он велик? Какое количество тоннелей и тайных ходов он содержит, сколько захоронений скрывает? Это произошло именно здесь, иначе бы не вспомнилось. Он лежит на чём-то мягком, похожим на плед или одеяло из чилучьих перьев, кинутое на пол, а не на землю темницы, судя по ровности. Он неосторожно шевелится и чувствует, как растревожено ворчат ссадины на спине. Почему-то болят ещё руки – какой-то особой, странной болью, пронизывающей сердцевину костей и сухожилий. И подозрительная, лихорадочная слабость во всём теле. Оно и понятно - вчера кое-кому приходилось прыгать выше собственной головы. - Ты рисковала собственной жизнью, чтобы спасти наши. Сказанного «спасибо» будет явно недостаточно, - раздаётся голос Дея где-то неподалёку. Опасности нет? Отлично. Ящер может сесть и оглядеться, переждав лёгкий приступ головокружения. Красная ткань с узором из тонких лоз, шелковистые обои. Несколько шкафов с книгами в углу, далее длинный стол из мрамора, смахивающий на алтарь, на нём свалены в беспорядке листы бумаги и пустые пластинки заклинаний. А посредине кабинета – лайвахирский высокий стол с мягкими стульями, на одном восседает лорд Эмука: он снял камзол и остался в рубашке с рукавами, усеянными разноцветными бусинами. Человек разливает по двум чашкам какой-то горячий отвар из приземистого глиняного чайника. Напротив него – шем, который как-то умудрился уместиться на стуле, хитрым образом расположив задние лапы, и уподобив его традиционной подушке, просто зависшей на небольшой высоте. И не скажешь, что ему неудобно. От количества наложенной на него лечебной магии он буквально светится. Не определить на глаз, в какой мере это следствие серьёзности ран, а в какой – его вредной сопротивляемости любой магии. Ему досталось от тех профессиональных шискенов не меньше, чем остальным гиенам, но реакция на повреждения и скорость заживления у него совсем другая. Хеджу и Кая в окрестностях залы нет. - Здесь подойдёт фраза «если не мы, то кто». Благодаря ей у меня не было иного выбора, - говорит человек.- Я поступила так потому, что я сейчас, пожалуй, единственное существо на Вахраве, способное на такую помощь и предпочитающее всё-таки видеть тебя живым. Остальные, сам понимаешь… Кто-то бессилен и слаб, кто-то не верит тебе, кто-то ненавидит всем сердцем. Крепись, Чёрная гиена, на этой земле больше нет у тебя союзников, кроме тех, которые находятся в этих покоях. Ведь если ты здесь, то Бестлы уж нет на свете, а она любила тебя больше всех остальных. - Не думай, что я не любил в ответ. И лучше бы жила она, а не я, - произносит Дей, ощущая скрытый укор в её словах. - Очевидно, что у величайшей провидицы материка были свои причины провести этот обряд. Ты поглупел или притворяешься? - Это называется «чувства», Силь, - отрезает он. - Ладно, не будем ссориться, ты по-прежнему заводишься с пол-оборота. Имхе размышляет, подать ему голос или нет. Дей ведь точно знает, что он проснулся, да и это… непонятное лайвахири тоже. Если гиена не обращается к нему, на то есть особые причины. Не стоит мешать. И так неявное эмоциональное поле подставного лорда Эмуки профессионально экранировано волшебными покровами. Ящера, привыкшего совсем к иному положению дел, это немного беспокоит. Что он… она там скрывает? - Ты всё равно что ступила на тонкий весенний лёд, - предупреждает Налла-пама. -Тебя могут разоблачить в любой момент, ведь Гретсен хорошо был знаком с Эмукой. А ещё он спросит, куда девалась его жена. - Хе, - Фроста улыбается с обоснованной гордостью. – Я всё время живу, словно над ядерным реактором. Мои иллюзии совершенны, даже ты никогда не видел моего истинного лица, и Гретсену это вряд ли под силу. А про жену… Придумаю что-нибудь. Люди ведь имеют свойство расходиться друг с другом, не так ли? Обратно в своё тело быстро я вернуться не смогу: это называется «необратимые морфологические изменения». Готовиться к колдовству – долго, перевоплощаться – один миг, а искать дорогу назад гораздо дольше. На счёт поведения… учти, что Райча я знаю достаточно долго, и давно изучила все его пристрастия и привычки, особенности характера, его общие воспоминания с друзьями и личные. - Даже личные? – удивляется тот. - Ты готовилась к такому исходу? - Я не знала, к чему готовиться, хэми Дей, - произносит лайвахири. - В тот злосчастный год и месяц небо упало на нас, а земля разверзлась под ногами. - Она разверзается до сих пор. - Многие бы поспорили с твоим утверждением. Говорят, порядку стало больше, - последнюю фразу она произносит, презрительно искривив губу, передразнивая. – Ещё бы, конечно, по сравнению с хаосом войны любой уклад порядочком покажется! Даже непонятно, для чего ты здесь, если всё так сладко да гладко. - Ни для чего. Все мы рождаемся без цели, никто не даёт её нам сверху. Фроста пропускает свою ответную реплику, спрятавшись за чашкой отвара, который отпивает с явным удовольствием. - Силь, - начинает шем после паузы, добавив новую порцию серьёзности в голос. - Твои шискены рано или поздно пораскинут мозгами и поймут, кто был настоящим Эмукой. Ведь он натравливал шискенов на нас, а ты просто их впечатлительное воображение шапками закидала. Хоть и сделала вид, что убила. У них могут закрасться сомнения. Сверкнув на гиену желто-карими умными глазами, она отставляет чашку: - Поэтому придётся подкорректировать их память. Они же вас, липовых мертвецов, ещё не хоронили и вряд ли будут…А должны помнить, что хоронили. Как ты знаешь, у меня есть аппарат Нарли-Сенни. Под каким предлогом затащить их по одному в лабораторию? - Просто сними с них схарглы. Или деактивируй их встроенную защиту на некоторое время, - советует Дей. – Когда они заснут, я сделаю с ними всё, что необходимо. Вряд ли они заметят, что во сне ходили к Нарли в гости. - Это я могу, - с хитринкой улыбается лайвахири. - Из тебя эмоции сегодня плещут, - замечает Дей. – Рада меня видеть? - Если я скажу, что рада Рокконоари, ты мне поверишь? Тут шем, наконец, обращает на ящера взор. На лице Имхе так чётко обретается знак вопроса, и не одного, что Дей вынужден мысленно сообщить: «Мерл и Хеджу в соседней комнате, стены которой изолированы от магии. Это было что-то вроде комнаты для испытаний у предыдущего хозяина, так никто не чувствует заклинаний, которыми их лечат». - Что с ним? – как ни в чём не бывало прихлёбывает отвар Фроста. Не в бровь, а в глаз это её замечание, как говорится. - Думаю, мне нет нужды объяснять. Ты и так всё знаешь. - Нет, ты объясни, - настаивает она. «Не для себя, - внезапно понимает её упрямство Имхе. – А чтобы я это услышал!» - Он… не вполне здоров, - без особого энтузиазма произносит Дей. - Его нейронные структуры и, в общем, сама оболочка вёндхо, повреждены. Возможно, многократной перезаписью информации. И бомбардировкой информацией об эмоциях. Я рассчитывал максимум на год, а времени прошло в три раза больше. И, видимо, вместе с предыдущим переформатированием, это обусловило нестабильность эмпатической системы и её компонентов. Прибавляет тихо и оправдательно: - Я… правда не мог заранее угадать, что пройдёт целых три года. Сама знаешь, что никто добровольно там лишнюю секунду не останется. Единственное желание, которое у Дея было сейчас - только чтобы она не говорила, что в этом виноват он, опять он. Шем с напряжением ждёт, что скажет Фроста, стиснув ладонями чашку, из которой так ничего и не выпил. Она бросает взгляд на Рокконоари, потом снова на гиену: - Возможно, мой Нарли способен помочь. Чашке даруется свобода вместо угрозы быть раздавленной, а Налла-пама отрицательно качает головой: - Сейчас нельзя вмешиваться, клетки должны попробовать восстановиться до исходного состояния. Или хотя бы состояния, приемлемого для сносной работы. - Что ж, моё дело предложить. Почему же так вышло в загробном мире? - Дева-Смерть. В её руках, собственно, и все причины. И не дай Аохиджи ты спросишь какие – я тебя укушу, - он поднимает голову и глядит на неё. – Я не хочу об этом вспоминать. Известно ли тебе нынешнее расположение кого-либо из спутников Наксатры? И как дела на теневой стороне нашей местной экономики? *** Перед Имхе - Нарли-Сенни. Но не такой, как во снах о прошлом гиены. Модифицированный. Усовершенствованный. Многие панели на нём – новые, как и кнопки, и многие контакты внутри. Экран, выводящий показания, гораздо больше. На полукресле-полукушетке внутри аппарата лежит зафиксированный шискен. Его голову обхватывает сферическое облако подключённых контактов. Ёж, вывернутый наизнанку, стеклянные светящиеся колючки. В них холодный, отдающий голубым, свет. Рычажки, переключатели, датчики… они, словно ушлые и многочисленные грибы, покрывают машину, Дей отыскивает их и щёлкает ими в самых неожиданных углублениях, выемках этого корпуса совершенно противоестественной формы. Овал манипулятора с подвижными кнопками, соединённый проводами с экраном, он держит в руках. Какой-то обруч из тусклого металла, также увешанный проводами – на висках гиены. Аппарат гудит. Свет перетекает в нём от одной части механизма к другой, как приливы иссиня-белой, сияющей крови. Шем сосредоточен на сложном процессе перезаписи, утонул в нём целиком и полностью. Ему, наверное, нельзя отвлекаться, а то что-нибудь обязательно пойдёт не так. Принципы управления такими дремучими машинами, как Нарли-Сенни, выше понимая абсолютного большинства кахири. По крайней мере, чтобы справляться со всем, Дею приходится использовать помимо рук четверо телекинетических талслу. Имхе понимает, что ими он фиксирует выходящий из собирающей пушки луч. Что ещё ему приходится фиксировать и направлять в этой несовершенной конструкции, одной Лайелли известно. Поэтому Рокконоари не мешает. Он тихо сидит в сторонке и наблюдает. Шискены заходят сюда по одному, с абсолютно пустыми глазами и отсутствующим выражением лица, будто хозяина в теле не осталось, отлучился куда-то. Глядя, как они двигаются, садятся в кресло, а менталист закрепляет их в нём ремешками, ящер вспоминает о куклах-марионетках. Вроде тоже движутся сами… но не сами. Достаточно снять амулет – и ничто не защитит тебя от подобной участи. Мысль об этом пугает, ведь положение Имхе, как и какого-нибудь простого жителя Вахравы, ничем не отличается от шискенского – амулета нет точно также. И Дей, начиная с некоторого момента после своего возвращения из преисподней, имеет возможность воспользоваться этим своим преимуществом телепата в любой момент. Над любым. Полное подчинение, полное подавление чужого вёндхо. Но никогда не делает этого. Кроме таких вот моментов, когда речь идёт о собственной шкуре и шкуре его друзей. Шем иногда может уловить без спроса фразы, которые Имхе собирается сказать, да и то, если признаться, редко. Паранойя Гретсена, увешавшего всех своих помощников, всю свою военную опору власти зачарованными им лично схарглами перестаёт казаться такой уж паранойей, превращаясь в оправданную оборону. От всех шемов и эмпатов, не только от Бала Ахадги. Кто знает, на что способны остальные? Кайлихири никогда их не видел. Дверь открывается и в зал заходит лорд Эмука. То есть Силь. Белая широкая рубашка с кружевными манжетами, расстёгнуты две верхних пуговицы, чтобы открыть взору изрядно волосатую грудь и какое-то заклинание, оформленное в ярко-фиолетовый кулон-капельку. В его руках – поднос, на подносе – кувшин с водой, булочки из ирлагаттовой муки и чилучьи колбаски. - Как ты, сестричка? – говорит она, пристраивая ношу на металлический, какой-то очень медицинского вида стол. - Сделай перерыв, не перенапрягай свои талслу. Полагаю, после боя они в ужасном состоянии. Ослабив подачу энергии на луч до слабого свечения, не способного причинить вред безмолвному воину на кушетке, Дей отвечает: - В отвратительнейшем. На редкость…- чует запах еды, оборачивается на поднос. - Я закончу с этим хмырём и тогда перекушу. Сильва складывает руки на волосатой мужской груди. Это должно выражать некий здоровый скепсис. - Не смотри на меня сочувственно, я справлюсь со всеми, - добавляет телепат, возвращаясь к манипулятору и снова запуская луч. - А ему можно на это смотреть вообще? – махает Фроста в сторону Рокконоари. - Он сам решает, на что ему смотреть, - отрезает Дей. Да уж, ящер видел вещи и похуже. Лайвахири хмыкает. - Это на этом аппарате меня… того? –говорит Имхе. – И мы стоим здесь в том же составе. - Угу, - без лишних сомнений подтверждает гиена, впившись в показания и координаты на экране. - Я видел лишь короткий отрывок, ничего более. Я даже не уверен в том, что это был мой отрывок. - Вы можете заткнуться хотя бы на минуту, чтобы я мог сосредоточиться? – не выдерживает Дей. – Хотите, чтоб он идиотом остался, или я испёк ему мозги? Сильва одаривает гиенью спину кривой ухмылкой, чтобы подразнить, и, прошагав тяжёлыми высокими сапогами по гулкому полу, присаживается на лавку рядом с ящером. - Почему ты так стремилась сохранить мне жизнь? Даже такой ценой, как воспоминания и каждодневное стирание памяти? – шепчет он. - Только потому, что Гретсен жаждал её забрать, - также, не повышая голоса, отвечает лайвахири. - Настолько жаждал, что послал по твою душу его. Никто до сих пор не знает, зачем негусу это надо было. Да нам и неважно, ведь главное правило – не давай врагу совершить того, чего он хочет. Не обязательно в точности знать план, чтобы помешать ему. Переписывание завершено. Огни Нарли медленно гаснут, гудение энергии затихает. Дей отстёгивает шискена от кресла и посылает за дверь, снимает с себя обруч и трёт виски. - Раз ты видел всё, то должен понимать, - обращается он к Имхе. – Если я расскажу тебе хоть что-то, то есть весьма ощутимая вероятность, что ты всё вспомнишь. Большую часть. А когда ты вспомнишь… Гретсен найдёт тебя, где угодно. Последняя фраза сказана так, что Имхе ёжится. Не внешне, конечно, а где-то внутри своей атма. Негус найдёт и сделает что-то пострашнее, чем просто имхина смерть. И ладно бы это… что делать, если он вдруг вспомнит случайно?... *** Магические каналы болят адски. Думать о том, чтобы сколдовать простенькую спичку, больно и отвратно. Вместо того, чтобы пойти на убыль, ощущение, будто кости в руках и плечах с отвратительной вибрацией распиливают прямо изнутри, только усилилось, достигнув к утру следующего дня апогея. Имхе знает, что они повреждены, но, слава Восьми Великим, не расколоты тем мощным потоком шайе, что заставили протечь через них, как воду через брандспойт. Шем прошёлся по его линии каналов, от самой шеи до кончиков пальцев, и сообщил об этом. Что самое страшное, с облегчением в голосе. Но лучше оказаться без магии вообще, чем мёртвым. - Откуда взялась в тебе шайе? – осведомляется ящер, пока Дей не ушёл снова к своим шискенам. - Только атма мага способна её воспроизводить. - Ты её и воспроизвёл. Во мне нет шайе, - бросает тот. Но, поглядев на Имхе, которого такой ответ не устраивает, поясняет: - Тебе ведь известно, что шайе - особый род материи, и её твой организм аккумулирует точно так же, как желудочный сок, и кровь, и лимфу. Часть энергии, которую ты получаешь с пищей, отправляется в атма, и магия восстанавливается естественным путём. Но это слишком медленно, не находишь? А что будет, если в атма направлять постоянный ток энергии откуда-то извне и одновременно расходовать магию, чтобы она не переполнила этот сосуд? Как показывает практика, переход энергии в нужное состояние, в материю магии, мгновенен. - А откуда эта энергия в тебе? - Я фокусирую и пропускаю поток через себя, я не источник. Проводник, транслятор с приличным запасом прочности. Я работаю как призма, на которую падают солнечный свет, а она соединяет их в один-единственный и смертоносный луч. Но когда энергии проходит слишком много, она повреждает меня. - Как дерево, - произносит Имхе. – Зелёный лист, который собирает энергию солнечного света и превращает её в свою собственную энергию. Такая неожиданная аналогия заставляет Дея одарить его задумчиво-уважительным взглядом. Каю и Хору нельзя тратить силы на магию, пока они выздоравливают. Остаётся Сильва. Её магия специфичная, не такая, как у прочих кахири или того сайники-человека. Будто другая «на вкус». И Фросте крайне сложно заставить её выдавать что-то лечебное. Она устранила некоторые эффекты и последствия попавших заклинаний, их откатов и ран, но не до конца. Взамен упущенного, она даёт им лекарства и средства заживления из человеческого мира, которые, по её словам, «работают на всех млекопитающих». На ящера они не подействуют или подействую совсем не так, как надо. Собственные повреждения Дея мало заботят. Он оставляет их заживать без посторонней помощи, только самую крупную рану сбоку, что повыше бедра, закрывает стойким заклинанием стягивающего бинта, которое распадается на нём за три часа, как картонка, оставленная в воде. Новое он не накладывает. Имхе предчувствует, что в том месте у шема расцветёт новый шрам поверх старых. Было бы интересно их увидеть все вместе, без укрытия меха. Сколько их окажется? Всех шискенов надо было обработать примерно за сутки, чтобы потерянные часы не слишком сбивали их воспоминания и восприятие действительности. Дею это удалось. Наверное, всё это время он жил на чистом адреналине. Но вряд ли бы стал отвечать на прямой вопрос о состоянии его талслу и вёндхо после атаки на мосту, о том, как этот ущерб ощущается. До какой степени там всё плохо? Спалённые или ослеплённые талслу? Отрубленные, отмёршие талслу? Иссечённые льену, лопнувшие в мозгу каппиляры и мёртвые нейронные сцепки? Что из этого? А если всё сразу? В магически изолированной комнате - стены, потолок и пол покрыты квадратными изразцами, размером не больше ладошки. Они кремово-белые, с картинками, которые не повторяются ни разу, нанесёнными синими тонкими линиями. В каждом изразце дремлет поглотитель магического излучения. А материал штукатурки, на которой эти картинки висят, тоже частично экранирует. Углы комнаты и всей мебели, конечно, скруглены по максимуму, чтобы избежать концентрации избыточных свободных магических напряжений в острых точках. Здесь есть печь, но топить её им нельзя. Ещё есть обожжённый и выщербленный стол для плетения заклинаний и пара не поддающихся идентификации конструкций (приборов?) из меди, медной проволоки и каких-то стеклянных шариков разного диаметра. Неуютно от этого кафеля с беспорядочными синими сценками. И холодно. Для Кая и Хора постелены спальники и циновки. На одной плитке изображено лайвахири неопределённого пола, в длинной мантии до самой земли и короне поверх распущенных до плеч волос. Наклонившись, лайвахири смыкает руками челюсти какого-то крупного хищника, стоящего на четырёх лапах. Будто усмиряет. Грива зверя напоминает львиную, однако хвост не похож – он нарисован абстрактно, без намёка на кисточку на конце. Имхе испытывает двойственные чувства, глядя на это. Словно это напоминает ему сразу две противоположные и важные вещи вместо одной. Он видел похожий рисунок где-то, только тот был цветным. В помещении рядом Рокконоари находит шкаф с настоящими печатными книгами. Его глаза загораются. Корешки украшены тиснением, на большинстве нет надписей. Это значит, чтобы узнать, о чём там сочинение, придётся взять его. На некоторых книгах тиснение почти стёрто частыми прикосновениями. Он колеблется, можно ли ему посмотреть хотя бы одну. Останавливает то, что это вещи покойного и, тем более, сайники. Мало ли что он мог сделать со шкафом? Алые пальцы замирают в нерешительности за миг до прикосновения к синей обложке с серебром. Чешую и книгу разделают миллиметры воздуха. Имхе трясёт головой, собираясь с духом, закрывает глаза и, наконец, дотрагивается. Он слышит шелест страниц. Магический свет в канделябре на столе. Запах какого-то сладко пахнущего, нагретого химического вещества. Вкус еды, которую ел тот, кто читал, пока читал. Слова текста книги, которые нельзя разобрать, звучащие в спокойном сознании читающего. Того человека, лорда Эмуки. Имхе переводит руку вправо, скользя по корешкам. Волнение, гнев, удовольствие, умственное напряжение, интрига, удивление, снова отрешённое и приятное спокойствие. Кайлихири открывает глаза. Он выбрал. Успеет её прочитать, пока гиены поправляются, история не слишком длинная. На обложке – мышь или крыса с полосатым зонтиком, стоящая спиной к зрителю и смотрящая на дождливые крыши. Его руки эмпата ощущают чёткую эмоциональную запись по имени Страдание, которое нельзя избежать, и Ужас, от которого нет спасения. *** Теперь рядом со своими гиенами шем совсем другой. Что-то поменялось безвозвратно. Снова. В предыдущие разы, когда Налла-пама смотрел на них, вместо приятных чувств возвращения дружбы и доверия, ощущал себя виноватым, всё время ждал от них чего-то, и думал о том, что его осуждают и припоминают все былые обиды и ошибки. Теперь же… кажется, Дея их отношение перестало волновать совершенно. И оброни Хор что-нибудь обличительное и злое, Дей бы в ответ максимально презрительно и высокомерно фыркнул. Уверенный кахири. Уверенный в своих силах и решениях. Уравновешенный, без тени сомнения и беспокойства. Будто с него это срезали, как ржавчину с клинка, слишком долго пролежавшего без ухода, в неподходящем месте. Заточили лезвие, натёрли маслом, подновили обмотку на рукояти. Осталось вдеть его в новые ножны и использовать по назначению. Он не похож на того, кто увиливал от спора, проигрывал его, испытывал чувство вины и колебания, дрожал от невозможности что-либо изменить – от того, что всё потеряно с самого начала. Не похож на того, кого легко победили в драке на мечах. На того, у кого остался только враг, который его дожидается сильнее, чем иной полюбовник. Право превосходства целиком переходит в его руки. В том бою он восстановил свой статус кво. Полностью. Для себя в первую очередь. А потом уже для остальных. - Как каналы? – осведомляется он, по-кахирски осёдлывая человеческий стул и закидывая руки на резную деревянную спинку. После обработки последнего таша он приходит к спутникам. Имхе сидит, завернувшись в спальник, набитый чилучьими перьями. На его ладонях раскинула бумажные крылья книга, которую он читает. - Сойдёт, - односложно отвечает Хеджу за себя и друга. Без особого энтузиазма. Это можно списать и на его общее состояние. - Мы захватили Костяную крепость. Впятером. И враг ещё нескоро это заметит. Куда вы пойдёте после? Возвратитесь в ту деревню, где жили последние годы? В домик на отшибе, перед самой границей юлалинов, построенный собственными силами? Отгонять от хуторов и полей удуг-улов за еду от местных? Общаться только друг с другом, потому что поселяне в этом медвежьем углу необразованный и темны. Лечить за два седи простывших чилук. И не мочь вылечить тех странных детей, что стали рождаться всё чаще. - Детей? – переспрашивает Мерл. – Так ты тоже заметил? - Это трудно не заметить. Даже пока меня волокли через Шелис в тюрьму, я успел увидеть и убедился, что мне не померещилось. Имхе отрывает взгляд от книги: - Говорят, это вирус, от которого ещё не придумали лекарства. Заключённые судачили. - Да, такова официальная версия, - подтверждает Кайрос. - Чушь дезиварья, - безапелляционно заявляет шем, едва удержавшись от презрительного плевка на кафельный пол. - А что тогда? - Узнаем. Это само не пройдёт. Будет только хуже. - Опять пытаешься вовлечь нас в какую-то мутную авантюру, Налла-пама? – наконец, отзывается Хор. – Ещё и сам не придумал какую. Дей располагает уши в положение «лёгкое удивление», эквивалентное поднятию брови. - Я чувствую, как тебя изнутри аж подмывает, - жёстко произносит он, вернув уши в прежнее положение. – Так ты хочешь испытать это снова… Как подсевший на чзогби страждет получить новую дозу. Упиться ей. После такого долгого перерыва. Ты знал, что если это попробуешь опять, то удержаться будет крайне сложно. Практически невозможно. И это тебя бесит. Аура Хеджу бледнеет, но он всё равно изображает непонимание: - О чём ты говоришь? Менталист слезает с лайвахирского стула. Шагает к Хеджу, устроившемуся на спальнике. Его рука смыкается на запястье Хора, как последний аргумент в споре. Тот и не думает возражать. Аура бледнеет ещё сильнее. На лице – подавляемое смятение. Чёрная змея перед кроликом. - Ну же, - тихо произносит Дей. – Колдуй. Хеджу сглатывает комок в горле. - Чёртов неубиваемый саппорт… - бормочет он, отворачивая лицо чуть в сторону, чтобы не встречаться взглядами. - Что-нибудь грандиозное. То, что так мечталось, но не было возможности, - не отпускает его шем. – За пределами этой комнаты никто не услышит. Поглотители выдерживают до восьмого уровня железно. Чтобы его быстрая, как ртуть, магия сразу сложилась в нужные формы, узлы и перегибы. Расцвела, засияла. - Я знаю, как сильно ты хочешь. Он соблазняет его не хуже дьявола. Хеджу бросает на него осторожный взгляд. Гордость не позволяет ему согласиться. Но и отказаться у него не получается. Ящер чувствует это его необъяснимое, непоборимое желание, в данный момент заглушающее голос разума. Из головы Хора явно вылетели все заклинания, которые «мечтались». Дей это понимает. - Голографика, например, - чёрная лапа переползает на предплечье, чтобы дать свободу движения кистям мага. А затем и на плечо. Поближе к началу, чтобы дать шайе время протечь подольше. Хеджу зажмуривается и поднимает руки на уровень груди в исходное положение для плетения. Он пытается оттянуть, справится со своим проснувшимся наваждением, но осознаёт, что удержаться не сможет. Что сделает это, несмотря ни на что. Вёндхо такого телепата подавит любого, кто сам телепатом не является. - Чем сильнее поток, тем больше удовольствия. Вспышка ослепляющего, невыносимо белого света. Резкого, жёсткого, выхолощенного. Будто вспыхивает и сгорает дикое количество порошкового магния. Свет такой плотный, что тьма, наступившая после него, кажется Имхе признаком того, что он и вправду ослеп после. - Чёрт… - первое, что он видит – это Хеджу, в отчаянии запускающий пальцы в короткую гриву. – Зачем, лайеллины кости? Всё поле зрения в чёрно-зелёных пятнах. - Чтобы ты понял, от чего отказываешься, - отвечает Дей. Тот криво ухмыляется, со смешком. - Ну, предположим, меня ты уговоришь. Меня – просто. Как дурачка. А вот что ты будешь делать с Мерл? На неё этот аргумент не подействует. Ей не нужно сражение ради сражения. Убийство ради убийства. Шем переводит ожидающий взгляд на Кая. Неужели самым проблемный спутником окажется не тот, который больше всех бузит, а тот, кто больше всех молчит? Кайрос складывает руки на груди, хмурит лоб: - Ты знаешь условия. Не более пяти слов. Лучше четыре. «Причина», - понимает Имхе. Дею придётся стрелять наугад. Ведь он не имел возможности разобраться в том, что происходит с детьми; он не знает, что намерен делать в новом мире Гретсена, где нет ничего и никого, кроме врагов. За что хвататься, когда не понимаешь, что хватать? А если он не определит причину здесь и сейчас, момент будет упущен. Причину, по которой они не должны после перевала пойти каждый своим путём, заиметь избу в каком-нибудь далёком посёлке и доживать свой век спокойно, побивая местных удуг-улов. Потому что - какие проблемы? И разве это те проблемы, что касаются нас? Те, проблемы, что мы способны решить или хотя бы поспособствовать их решению? Дей набирает воздуха в грудь и сообщает, будто со скалы прыгает: - Кахири вымирают как вид. Пауза. Хладнокровный ответ: - Я подумаю. Шем принимает спокойный и прямой взгляд Мерл. Условия соглашения, которое только ещё должно произойти. Чёрная гиена движется к выходу из изразцового госпиталя. Не дойдя одного шага, он вдруг останавливается. Поворачивает голову ровно настолько, чтобы наблюдать гиен боковым зрением. Словно решается сказать то, в полезности сообщения чего долго сомневался. - Честно говоря… - пауза. Одиночное передёргивание ушами. Пренебрежение? Разочарование? И то, и другое. - …вы оба дрались отвратительно. «Против тех же шискенов в бригантинах, что раньше не представляли особой сложности для вас, даже с учётом численного превосходства. Вы смеялись: к какой войне ты готовишься, сумасшедший? И что в итоге? Разве с вами не была моя магия?... Так много ран. Так неэффективно! Так позабыто. Так… отвратительно». *** Завтра в самый глухой час ночи они уйдут. Через тот самый ход в горе, который начинался в большой зале с арками-окнами. А Сильва Фрост успешно провела аудиенцию с негусом Гретсеном – тот, похоже, ничего не заподозрил. На изразце нарисована высокая башня, объятая пожаром. Пламя лижет квадратные зубцы. С самого верха её летят двое, со скорбным ужасом вскинув руки – человек в длинной мантии, с короной на длинноволосой голове, и четырёхлапое чудовище с растрёпанной встречным ветром гривой. Они падают на землю с одинаковой скоростью. Где же он видел такую картинку раньше? На кусочке плотной бумаги, помещающейся в ладони? Имхе ломает голову, но вспомнить не получается. У него остаётся не так много времени. Он должен успеть дочитать. История в книге подбирается к финалу. - Я вижу, как ты на него смотришь, - внезапно швыряет Хеджу. Книжная фраза грубо прерывается в сознании ящера, отторгая его в реальный мир. - Я сам выбираю, как и на кого мне смотреть, - даёт отпор Имхе, перефразировав фразу Дея. Хотя на самом деле он не понял, что Хор имел в виду. – Не стоит пробовать меня злить, ладно? - О, у ящерки есть собственные зубки! - Ты его ещё трахни, - с равнодушным видом бросает Рокконоари. - Ишь, как заревновался. День назад ты его грязью поливал. - Что? – от удивления тот не успевает рассердиться в соответствующей мере. - А я предупреждал – не надо пробовать вымещать на мне свою досаду. Не задирай эмпата. - Почему он таскает тебя за собой? – с любопытством осведомляется тот, чуть усмехаясь. Слишком знакомым жестом наклоняет голову на бок. Мерла в комнате нет, и Имхе зря ищет его глазами. Зачитавшись, он не заметил, как тот вышел. - Так почему? – повторяет каверзный вопрос гиена. - Потому что хочет меня защитить. - От кого? – смеётся сай-таш. – От самого себя? Он ходячее бедствие. Кайлихири вздыхает. Он не хочет ссориться с ним. И так в жизни проблем достаточно. Он переводит тему, озвучивая то, что беспокоит его вот уже некоторое время. - Хор, ты не знаешь, откуда взяты картинки с этих изразцов? Ты встречал их ещё где-нибудь? Гиена пробегается взглядом по стенке позади себя. - Да. Многие сюжеты, если не ошибаюсь, перерисованные изображения с классических гадальных карт. - А тебе не кажется, что с ними что-то не так? На каждой из них всегда есть двое, в различных интерпретациях – зверь и человек. Чудовище и его герой. Хеджу меланхолично чешет переносицу: - Ну и что? А вот Рокконоари не может избавиться от свербящего чувства в груди и заменить его на хорову беспечность. Почему здесь эти карты? Почему всё изменено таким загадочным образом? Знаки. Мир испещрён знаками. Они образуют линии, сливаются друг с другом. Они куда-то ведут, и Имхе чует их морское течение, как большая рыба. *** Небольшое скопление домиков из бамбука и глины, крыши – солома или широкие сухие листья. Ветки плодовых деревьев в окружающих садах опустели, поля почти целиком убраны. Жернова мельницы, влекомые по кругу двумя впряжными тарками, перетирают зерно, но деревня всё равно не выглядит такой уж благополучной. Имхе чует что-то в запахе дыма, в суетливых приготовлениях к началу зимы и заготовках урожая. Какое-то подспудное волнение, родившееся из тишины трёх послевоенных лет. Откуда оно взялось? Разве теперь не воцарился долгожданный мир, принеся процветание и уверенность в завтрашнем дне? Дей внимательно косится на ящера, точно тот универсальный индикатор в любых местах и ситуациях, и, оценив, одевает на себя какой-то из щитов. Тета? - Когда они кричали «Бала Ахадга», они не имели в виду меня, - вдруг произносит он. - Это всё равно, если бы люди вопили «дьявол» или «демон». Ведь при этом они никогда не имеют в виду именно того, конкретного, фигурирующего в их мифах. Я могу здесь пройти незамеченными, мои щиты достаточно восстановились для того, чтобы обмануть неграмотных крестьян. Они держатся в стороне от жилья, как и прежде, только сейчас им нужны припасы, потому что дичи за горным Ожерельем было мало – вся она активно истреблялась охотниками, оставались лишь несъедобные виды удуг-улов. Почерневшие от времени колышки, торчащие из земли через равные промежутки. Сверху к ним прибиты верёвки, на концах которых болтаются округлые коробочки, сделанные из маленьких тыкв. Это граница уссщеитов. Внутри надёжно закупоренных коробок – соль. Дикий лай. Какое-то животное? Но почему оно выглядит как кахири вида псов? Кажется, ребёнок. Оно подбегает на четырёх ногах и не прекращает лаять, кружась около странников. - Фоти, перестань! – кричит какой-то малыш постарше, подбегая и хватая названного за холку. – Простите моего братца, он с рождения дурак, - оправдывается он и говорит уже для Фоти. – Вот расскажу всё маме, выдерет она тебя, будешь знать! Когда они отходят, Дей молвит тихо: - Видел я дураков. Так они себя не ведут. И тон у него при этом такой, что Рокконоари становится ещё тревожнее, чем раньше. Уж в чём-чём, а в токах вёндхо гиена разбирается. В одном из домов, выглядящим побогаче, они находят хозяйку, согласившуюся продать немного припасов. У остальных, что они спрашивали, излишка не наблюдалось. - Вы хорошее выбрали время, чтоб заглянуть. Сегодня у нас подновляют ритуалы к зиме, и приведут монахов! – сообщает им адари. – Жаль, что мой покойник-муж до этого не дожил. - Мы останемся? – спрашивает Хеджу, обращаясь к шему. Тот молча кивает. Солнце восходит в зенит, вдалеке на дороге начинает пылить жёлтая дымка. Кто-то направляется сюда. Деревья и постройки мешают разглядеть их, и лишь когда идущие сворачивают к деревне, становиться видно, кто они. Шестеро всадников, сопровождающие шеренгу оборванных кахири, скованных за руки между собою длинной цепью. Уставшие, они едва волочат ноги, в их одеждах с трудом можно распознать пестрые краски монашеских роб, всех конфессий понемногу. Селяне бросают свои дела, выходят из домов и сараев, спешат с полей. Снова слышится истошный лай, только на этот раз надрывается не один маленький Фоти. Десять-пятнадцать детей, каждому из которых не более трёх лет, присоединяются к нему. Их отгоняют старшие кахири и взрослые с каким-то каменным, серым выражением на лицах, запирают за заборами. Под дикую и суетливую какофонию процессия входит и располагается на местной площади, к всадникам подбегает староста и приглашает в дом, чтобы обсудить условия. Монахи в изнеможении садятся прямо на дорогу, окружённые любопытной и не очень дружелюбной толпой. Кто-то догадывается принести им воды. - Жалко, что убить вас нельзя, муржимы вы обглоданные, - громко говорит кахири, подавая им полное кожаное ведро. – Ритуалы всё ещё нужны. Но карро Гретсен обещает, что найдёт способ избавится от этого досадного неудобства, и тогда вам всем, выродкам, конец! Они ничего не отвечают, склонив пропылённые головы и дожидаясь своей очереди напиться. Это не смирение, это звериная усталость и отупение. Боль от укусов насекомых и боль в кровоточащих мозолях, голод в животе, а впереди - всё будущее, полное подобных ощущений, унижения, следов от побоев и тесных бараков, тяжёлых кандалов и слов, укрощающих Вахраву, которые нельзя забывать. Даже если очень хочется – не дадут. - Почему все продолжают путать справедливость с угнетением, а равенство считать недостижимой утопией, к которой по этой причине нет необходимости стремиться? –осведомляется Мерл сам у себя. - На их месте должны были быть мы, - прибавляет Хеджу. – Пора уходить. Не хочется мне разглядеть и узнать в этих рабах какого-нибудь старого знакомого… - Подожди секунду, - Дей стоит у птичьего загона. Зелёные и лимонно-жёлтые пернатые расхаживают, роют лапами в поисках завалявшихся зернышек, устраиваются дремать в травяных гнёздах, прячутся в домике с насестами. Лишь один, взобравшись на край поилки, смотрит на гиену, моргая заинтересованной чёрной капелькой глаза. - Чилук, скажи: «Ребёнок без атма». Давай, не упрямься. - Дей, что ты делаешь?! – с примесью ужаса в голосе подскакивает к нему Хор. - Я уверен, ты абсолютно точно знаешь, что я делаю, - со спокойствием океанского штиля отвечает тот. - Сквир-кар-кар! – вдруг вопит чилук, захлопав крыльями. – Ребёнок без атма! - Гайваровы кости! – в сердцах шипит Хеджу, хватаясь за голову, а Налла-пама старается не рассмеяться одним из своих самых невесёлых смешков. *** Старая крепостная стена города Р’рабши, высотою по пояс, растаскана на кирпичи и изглодана временем, и никто не собирается её перестраивать, а город давно уже вышел за её пределы. Раньше из её бойниц щурились лучники, высматривая крадущихся удуг-улов, на ней дежурили бойцы в ожидании неприятеля, маги зачаровывали периметр, а теперь она – низенький огрызок, на ней раскладывают товары, играют в карты, едят, используют в качестве помоста, с которого удобно рассматривать рабов, выставленных на продажу. Соревнуясь по древности с данным сооружением, обветшалая старуха-кахири с седым мехом вокруг носа и на подбородке, сгорбленная, как коромысло, тяжко опускается на землю в её тени, дрожащими от старости руками положив клюку поперёк колен. Солнце сегодня раскалило воздух с самого утра, и ни одно облачко не предвещает облегчения. И это называется осень? Окрестные поля пестреют поздними цветами, которых, правда, не сыщешь в городской въедливой пыли. - Бабка, сиди где-нибудь в другом месте, ты мне товар загораживаешь и покупателей отпугиваешь! - произносит пузатый красно-коричневый ящер с платком на голове, закреплённым между завитых рожек – торговец разукрашенными горшками, под чьим лотком она как раз и пристроилась. - Иди к чёрту на муржим! Будешь ещё меня учить, прохиндей рогатый! – отзывается бабка неожиданно резко и визгливо, будто десятилетиями несмазываемый маслом дверной замок. Костлявые её плечи дёргаются вверх, в точности как у марионеточной куклы под руководством нервного хозяина, а клюка взмывает вверх и неловко потрясается. - Вот вздорная карга… – бормочет под нос деморализованный внезапным мощным отпором лавочник, оставляя её в покое. Сквозь рыночный гул прорываются крики зазывал, цены за того или иного невольника, вещаемые звучным басом огромного кахири, основателя торга и рабовладельца, ходят женщины с корзинами и мужчины в кожаных фартуках, цеховые и рабочие, веселятся, прицениваются, приветствуют друг друга, шныряют мальчишки –маленькие присвоители всего того, что плохо лежит, и бродят воры побольше, срезающие кошельки. К прилавку ящера подходит, видимо, его хорошая знакомая, дородная представительница манульего вида с пышными усами и корзинкой со свежим хлебом к столу. Они обмениваются приветственными шуточками, рядовыми городскими новостями. И вдруг женщина делает серьёзное лицо и наклоняется к продавцу поближе: - Знаешь, что я слышала только что, проходя мимо караулки?... Стояли эти-то, обмундированные, да языками чесали, и сердились. Говорят, в городке Шелис, что за перевалом через Ожерелье, какая-то банда недобитая всю управу перерезала… Всех ташей до одного, прямо в обеденном зале. И ладно бы просто убили, так помучили перед смертью, и внутренности их на пол вывалили. Преступников всех из камер выпустили. Ужас что… И, сказали, в Костяном замке бой был недели полторы назад. Банда хотела сюда в долину перебраться, к городам. Одного поймали и убили – он человек оказался, чистокровный. Значит, шастает сейчас по окрестностям шайка оголтелых и жадных до крови лайвахири. Не исключено, что кто-то из кахири-отморозков им помогает тоже. И откуда взялись, спрашивается? Чего добиваются? Просто садисты сумасшедшие? Наши таши хвосты поджали от страха, все в доспехи переоделись резко, в воротах всех обыскивают почём зря. Боятся, что их точно также прирежут одной глухой тёмной ночечкой… Бродяжка сидит ещё пару часов, пережидая полдень, больше не сказав ни слова и ничем не проявив свой вредный нрав. Затем, решив продолжить путь, она пытается подняться, опёршись на палку и наклонившись вперёд, но это ей не удаётся и она плюхается обратно, возмущенно запыхтев. - Разрази меня Гайвар, ноги совсем что чилуки сушёные. Ей, хэми! – окликает она вывалянного в грязи с головы до ног не меньше, чем прочие подростки, мальчишку-кайлихири. – Твои-то ноги не так слабы, а совсем наоборот. А ну-ка, помоги старушке! Её команда, на удивление лавочника, имеет своё действие, мальчик подхватывает бабку подмышки и ставит вертикально. - Теперь проводи меня до таверны «Взъерошенная лисица», добрая душа, а то полный город любителей потолкаться и отправить бедную немощную бабушку прямо в сточную канаву! И, смотри мне, не вздумай меня обворовать – прокляну! – палка опять взмывает вверх, и тут же опускается обратно. У хэми на лице возникает кислое и обреченное выражение того, кому за случайно совершённое доброе дело достаётся утомительное и неприятное занятие вместо намеченной встречи с друзьями. Но она так крепко вцепляется в него свободной сухонькой рукой, что ему ничего не остаётся, как подчиниться, чтобы не услышать в ответ поток отборных ругательств и язвительных наставлений. *** - Я никого не звал и никого не жду. Служанка кивает, но не отступает, предпочитая уточнить. - Она говорит, что предскажет ваше будущее. «Именно ваше». Страшно. Он говорит себе: «Неважно». От судьбы не уйдешь – он уже слышит не ушами, а самой сердцевиной костей, стук палки о деревянные ступени и шаркающие шаги. - Нет, этот славный хэми пойдёт со мной! – раздаются сварливые скрипучие слова. - Вы же не станете, как я погляжу, подсоблять мне карабкаться на вашу дурацкую лестницу со слишком высокими ступенями? А? Конечно, все бояться заразиться или подхватить блох! А мне что прикажете делать? В молодости я, вообще-то, порезвее тебя была! Так что не думай там себе… Голос приближается, служанка уходит, и вот уже на пороге стоит неприглядного, безобразного вида ведьма в тряпье, грязном от улиц и города. Смущённый и угнетённый своим долгом уважения к пожилым, за локоть её поддерживает молодой ящер. Никто другой не испугался этой парочки, но он чувствует, что бледнеет от страха под своей тёмно-коричневой, почти черной чешуёй, словно сама Дева-смерть пришла за ним в гости. Посидеть, съесть рисовый пирожок, а заодно и его атма. Дверь закрывается, и весь остальной мир перестаёт существовать. Есть лишь эта комната и безграничный космос за ней. Есть лишь старуха, распрямляющая согнутую спину и молча снимающая капюшон, высвобождая густую, но пока короткую гриву, и ящер, чьё лицо принимает обыкновенное выражение, а сам он отпускает чужой локоть и скромно замирает в сторонке. Глаза, затянутые молочно-белой плёнкой, сделанной из тонкого птичьего пузыря, немного отсвечивают знакомой зеленью. Хороший ход. Из-за этого все думают, что глаза заросли бельмами. Лоуренс чувствует, что не сможет подняться с места, даже если сильно захочет. То, что он не видит этой зелени напрямую, спасает слабо. Страх и отвращение захватывают его душу, как взрывы и грохот боевых заклинаний из тяжёлых воспоминаний, покрытых раскалённой дорожной пылью. Не померещилось тогда, не показалось. В ту роковую секунду всё свершилось, и он вернулся, чтобы потребовать с каждого плату за свершённое. Чтобы собрать кровавый урожай с колосящейся нивы. Без сомнений, это не кто-то удивительно похожий, не злой шутник, где-то откопавший его прошлые грехи. Это Бала Ахадга, отродье, дитя и сирота бездны пришёл по его душу. Лоуренс узнаёт эту осанку, эту притягательную и разрушительную силу в ещё не сказанных словах и жестах: даже в образе дряхлой нищенки ему мало кто способен перечить, раз он проник сюда без проблем. Он играет кахири, как безмозглыми куклами, а они думают, что поступают по своей воле. О какой воле может идти речь, когда сталкиваешься с таким телепатом? Тёмный ящер чувствует ментальное поле, заползшее и наполнившее собою комнату, словно ядовитые пары, придающее воздуху натяжение, какое бывает у струн перед тем, как будут сыграны первые пронзительные, как наточенное лезвие, ноты. - В новый день, Лоуренс. И как от его голоса не разверзлась твердь? Этот звук режет иззубренным ножом. Льену приходится сворачивать ещё туже, чтобы она не откликалась на присутствие хозяина. - Отчего ты молчишь? Шем придвигает подушку и садится напротив него, точно у себя дома. - Я… могу позвать на помощь, - наконец произносит Лоуренс. – И я позову. - Смерти им хочешь? Деймос должен быть слабым. Ведь невозможно сохранить прежнее, пройдя через чистилище Девы. Что у него теперь есть? Не тоже ли, что было, когда они повстречались в первый раз? Нет. Ещё меньше. Меньше, чем обыкновенное ничего. У той бабули, которой он притворялся, было больше шансов. Её хотя бы не ненавидел и не боялся весь континент. Тем не менее, на морде гиены, уставившейся на него слепыми глазами, читается ясно, что он намерен расправиться если не со всеми, то со многими, что вздумают ему сейчас помешать. - Как тебя пропустили в город? Неужели не проверяли, есть ли у тебя схаргл? - Разве дают его древним старушонкам, которые стоят одной ногой в могиле? – усмехается тот. – Да и кто будет проверять у каждого? - Что тебе от меня нужно? - Лоуренс смотрит куда угодно, только бы не на кошмарного посетителя. – Ты явился, чтобы убить меня? Ведь к Наксатре я больше принадлежать не буду, ни при каких условиях. - Успокойся и не пори чушь. Убить спутника для меня всё равно что отрезать собственную руку. Я, как ты выражаешься, «явился» за услугой. Ты до сих пор работаешь на теневой стороне? - Нет. С чего ты это взял? - Это единственное, что ты умеешь. А раз, как я погляжу, ты не бедствуешь, то помогает тебе в этом именно твоё призвание. Богато и со вкусом обставленная гостиная, в которой они находились, - начало череды меблированных комнат, в которые ведут две двери. Вышитая скатерть на круглом столике, статуэтки на каминной полке и множество других различных мелочей выдают женскую руку, любовно обставлявшую жилище. Занавески на окнах подобраны в тон обивке подушек. - Хватит болтать, - предпринимает очередную попытку выставить гостя Лоуренс. - Помогать я тебе не собираюсь, так что проваливай. Чем меньше времени я нахожусь в твоём обществе, тем лучше. - О, становится интереснее, - вкрадчиво и одновременно насмешливо тянет шем. – У тебя есть дети, Лоуренс? Ведь есть, я знаю. С ними всё в порядке? Умны, здоровы и общительны? Тёмный кайлихири мгновенно вспыхивает, хотя ещё на берегу давал зарок держать себя в руках и не поддаваться на провокации. Губы его начинают дрожать от обуревающих его чувств: - Мразь, ты просто мразь, Дей! – это не крик, а какое-то сиплое шипение в стиснутом эмоциями горле. Он справляется с ним, и продолжает уже громко: - Ты не сможешь использовать их жизни в качестве залога, они неизлечимо больны. Откуда ты про них знаешь, зачем так жестоко и глумливо напоминаешь о моём горе лишний раз?! - О твоём горе? – теперь уже голос повышает шем, а радужка его, кажется, засверкала сквозь непрозрачную плёнку. - Ты действительно дурак или им прикидываешься? Как часто за последние несколько лет тебе попадались на глаза здоровые младенцы? Тот поджимает губы, неодобрительно глядя на него пару долгих секунд, и, наконец, отрицательно мотает головой. - Какая-то проказа разъедает вахравский мир, это очевидно и для тебя тоже, - продолжает гиена. - Уже провалился нос и зачесались фаланги пальцев, что будет дальше? - Нет, - отвечает он, стоя на своём. - От меня ты помощи не дождёшься ни шантажом, ни каким-либо заманчивым посылом. Я устал от войны и от того, что меня могут убить в любую минуту, устал дремать вполглаза. Ведь стоит только обменяться с тобою парой слов, как любого унесёт, затянет в водоворот смерти и сражений, упрямых принципов и призрачной чести. А я не хочу иметь с тобой ничего общего. - Ты уверен? Что ж, - пожимает гиена плечами, поднимаясь с подушки. - Найду другого, кто согласится продать мне поддельные документы. Мало их на свете, что ли? Идёт к выходу, накидывая капюшон, и уже кладёт ладонь на ручку двери, как вдруг Лоуренс глухо произносит вдогонку: - Постой. Ты можешь посмотреть, что с ними? Дей медленно оборачивается: - Могу. - Условия? - Два схаргла. На него, – указывает на алого ящера. – И на меня. - Это всё? - Всё. - Дай мне неделю и… напиши, что ты хочешь видеть в паспортах. - Только учти, я вызвался посмотреть. Если смогу что-то сделать – сделаю, если нет – не моя вина. Не все болезни лечатся. - Я достаточно долго с тобой знаком, чтобы это понимать. Гнусный предатель, а наёбывать не любишь. *** - Что скажешь? – во взгляде кайлихири, несчастного отца, настороженное, какое-то ожесточённое опасение вкрутую мешается с надеждой. - У них отсутствует атма, а кйонда не полностью заполняет их тела, словно застряла при рождении. Вёндхо сильно неразвит, его поле практически не прощупывается. А то, что я могу почувствовать, свидетельствует о том, что дальнейшее развитие их разума и сознания невозможно. Тягостное молчание. - Детей ведь проверяли левлиты? – продолжает Дей, сверля протеже пристальным взглядом. – Ты приглашал их, верно? Они провели необходимый обряд, но это не помогло, и они ничего не сказали тебе по поводу необратимости процесса. И того, что такая же ситуация происходит в данный момент по всей Вахраве, примерно с четырьмя из пяти детей. Конечно, им же запрещено говорить вообще, будто они все долбанные чокнутые коумиты! - Ты… ты издеваешься? - Ещё два года назад это был один из шести, - резко обрубает он. – Похоже, что я намерен издеваться? - Нет. - Вот и славно. - Можно с этим что-нибудь сделать? - Прекращай обманывать себя. Ты отлично видишь и без меня, что это всего лишь прирученные дикие звери. Откликаются на имя… Ну-ка, Дейзи, дай мне лапу? Дай лапу? Маленькая ящерка поворачивает голову на имя и собирается подойти, явно не понимая значения слов, но её останавливается шипение отца. Не на неё, на шема. Аура бывшего спутника Наксатры белеет от гнева, затем багровеет: - Убирайся прочь, недоёбаная сука! – кричит он, а сердце его громко колотиться изнутри о рёбра от ярости и боли. – Убирайся обратно в свою вонючую могилу и тлей там дальше, пока совсем не превратишься в проклятый всеми богами прах! - Без проблем, - тихо рычит Дей, набрасывая капюшон и подбирая палку-трость. – Когда ты отдашь нам документы, как обещал. При этом палку он перехватывает так, что Лоуренс напрягается и тянется к поясу с заклинаниями. Деланная небрежность, в которой лишь знающий распознает боевое положение и готовность молниеносно атаковать. - Ну? - Это просто оскорбительно, - бормочет тот себе под нос, копается в сумке и протягивает Имхе схарглы. – Держите, только отвяжитесь от меня, наконец. - Ты собираешься нас сдать? – осведомляется шем непринуждённым тоном. - Нет. Я же не хочу, чтобы моим потомкам мстили до десятого колена! – огрызается тот, не поворачивая головы и уставившись с раздражением в стену. - Спасибо, - отвечает Дей и одаряет его на прощание легкой улыбкой. Не такой жутковатой и совсем не радостной улыбкой-маской, которую чаще всего от него можно ожидать, а какой-то позабытой мимикой, означающей благодарность и радость встречи давних друзей, хотя от дружбы уже ничего и не осталось, кроме воспоминаний. Тёмный ящер её, естественно, не замечает. - Ты должен спросить то, что собирался, – останавливается Имхе уже на выходе. - Нет, я не должен, и я не буду, - не поворачиваясь, бросает гиена. - Ладно, тогда спрошу я. Известны ли тебе места и обстоятельства гибели спутников Наксатры, что умерли тогда, когда Дей сам был мёртв? Лоуренс прекращает демонстративно пялиться в стену и с усмешкой обращается к кайлихири: - Сперва ты ответь мне, юное и глупое создание. Ты служишь ему? Зачем ты с ним? Ты попадешь в беду, как муха в липкую паутину, из которой её освободит только смерть. Если в тебе есть хоть капля разума, ты покинешь его, пока не поздно. Иначе паутина заберётся в твой вёндхо отравленной щупальцей. - Я никому не служу, адар, - хладнокровно отзывается тот, не желая выслушивать очередной поток оскорблений. Разве не слово в слово то, о чём бормотала пантера Сели перед смертью?... – Теперь отвечайте вы. Как и обещали. - Для чего это ему? Он никак не сможет использовать эту информацию, она бесполезна. - Ты хотел бы знать, где похоронены твои дети? – тихо роняет Дей, прислоняясь спиной к косяку выходной двери. Лоуренс отвечает. *** - Чему ты улыбаешься? Ещё секунду он был мрачнее тучи. Они только что прошли мимо группы мальчишек, вздумавших покидать в дряхлую ведьму камни. Старушка с завидной прытью подскочила к ним и отдубасила клюкой тех, кто не успел увернуться. Логично было предположить, что это и есть причина смены настроения, однако Дей говорит: - Тому, что в вахравском мире ничего не меняется даже тогда, когда всё встаёт с хвоста на уши. Всадники продолжают седлать коней, как ни в чём не бывало; разверзаются небеса Гнева Вахравы, рассыпая удуг-улов по свету; гайвариски блуждают зимами у околицы, ритуалы монахов по-прежнему критически нужны для выживания, а сами кахири стремительно вымирают как вид. И по-прежнему ни одна тварь не понимает, что с этим делать. - А ты понимаешь? - И я ни хрена не понимаю. Но меня это только подзадоривает. *** Другой жизни, кроме как в дороге, Рокконоари и не знал. Что такое дом? Каждое утро проходить по одной и той же местности мимо тех же деревьев и строений, которых касается лишь смена времён года и медленное умирание всех вещей. Предметы на нём и в рюкзаке… он не может назвать их своими. Некоторые из них дала Сильва, например, ханджар и новую одежду заместо спалённой на мосту. Некоторые, в том числе гаддарэ и патронташ сая, путешествуют с ящером ещё с управы в Шелис. Но это всё равно чужие вещи. Они с лёгкостью заменяются на аналогичные, как детали, не имеющие своего характера и истории. Вот со своей экнесской саблей Кай расставаться не намерен. Как и Хеджу со своим мечом. Впрочем, у Дея тоже нет вещей, к которым бы тот привязался. Туники и сарафаны на Вахраве носят все, от мала до велика, любого достатка, мужчины и женщины. На лямках, на тесемках, без рукавов, с короткими или с длинными рукавами, снизу сделанные как юба, или как обычная рубаха – всё, как и плотность ткани, зависело от времени года и области проживания. Для богатых людей есть тончайшая и крепкая ткань, которую называют шёлком, потому что так в торговых документах записывали её лайвахири. Её делают на специальных фермах с прядильщиками. За исключением мечей, доступных далеко не каждому из крестьян и городских, три гиены и ящер ничем не выделялись из общей массы путешественников. Благодаря оружию их могли принять либо за охотников, либо за бандитов, либо за наёмников. Практически всё место в рюкзаке Имхе заняли запасы еды, миска универсального назначения и мохнатый бурдюк с водой. Все расчёски, иголки-с-ниткой, точила и прочие бытовые мелочи, которые, впрочем, представлены всегда в одном поношенном экземпляре, распиханы по вещмешкам гиен. Фроста пополнила их скудные финансы. Никто не просил, даже не заикался об этом. Её помощь Дею напоминает помощь родственнику, без каких-либо обязательств по возврату. Для неё это совершенно естественно. И шем относится к ней точно также. Когда она его попросит о чём-нибудь, он выполнит. Как в прошлый раз, три года назад. В принципе, они могли купить себе ездовых тарок, но тогда бы им пришлось ехать только по дорогам, постоянно проезжать мимо постов и застав. Всадники – это всегда заметно. Не только для шискенов, но и для разбойников. А им, наоборот, надо было стать как можно более незаметными, стараться идти по нехоженым бескахирным тропам, где двуногая не пройдёт и не проскачет. Самум, переводчица с языков. Место рождения указано, как для всех кочевых, расплывчато. В данном случае Каменное нагорье Фивали, самая серёдка Западного нома, самые скудные природными ресурсами его территории. Вот что вырезано на схаргле у Дея. У кайлихири ничего заковыристого. На удостоверении скромно читается его имя, тоже без каких-либо фамилий – Имхе, которое он впервые услышал от Бестлы. Это не означает, что именно так его звали в прошлой жизни. И место рождения – Дитхизин. Столица столиц. А ведь до него добираться уже не так долго. *** Бумага и чернила – не то, что удобно для использования в походе. Голубое полупрозрачное поле, зависшее на высоте стандартного кахирского столика для одинокого обеда. Да и размерами почти такое же. - Что? Что это вообще такое? – Имхе пялится на эту жёсткую квадратную плёнку, порожденную колдовством, структуры которой он разобрать и понять не может, сколько ни вглядывается. Тягучая, вязкая магия Кайроса сплетается в недрах голубой плоскости так плотно и запутанно… будто ткань, сотканная из клейкой паутины фей. В вечерних сумерках она светится призраком какой-то безвременно погибшей скатерти. Старый полуразвалившийся сарай посреди крестьянского поля. Его поставили, наверное, в качестве временного убежища от солнца в перерывах между сельскохозяйственными работами и от непогоды. Окон как таковых нет, на земляном полу – клочки пожелтевшего, полугнилого сена. В деревянный столбик, на который опирается худая крыша, вбит ржавый гвоздь. На гвоздь повешен пустой мешочек. В него работники складывают хлеб или иную еду, когда уходят в поле, чтобы мелкие животные не добрались до неё. Временное убежище остро пахнет сладкими сухими цветами и горькими травами. В открытую дверь задувает прохладный ветер, принося с собой шум миллионов соударяющихся зерновых колосков и брачный треск проснувшихся ночных насекомых. Дей и Хеджу – где-то там. Как неясные зарницы, посвёркивают изредка вспышки бесшумного неизвестного колдовства. Его разрезают когти. Блокируют магические щиты. Шайе льётся по каналам в избытке, полноводной рекой, раздвигающей пределы своего русла. Да. Это подготовка к борьбе и сражениям. Она выматывает, высасывает последние силы, выжимает всё до капли, заставляет спать без сновидений. Но, даже с учётом этого, у Хеджу не выходит отказаться. Он упивается тем, как магия переполняется его, срываясь с пальцев бесконечным потоком. Послушная, искрящаяся, изменчивая, могучая, прекрасная, как лунный свет. Он словно адреналиновый наркоман, который не способен рассчитать дозу, когда слишком увлекается. Если бы Дей не знал точно, где остановиться, чтобы ничего не разрушить и не перенапрячь, тот вполне мог бы убить себя этим. - Я наблюдал, как акил-хокаси учит тебя, - Мерл сидит рядом, почти соприкасаясь с ним локтями. Он ни разу не подсаживался к дракону на такое близкое расстояние. –Я считаю, на одном плетении далеко не уедешь. Если ты увидишь чертёж какого-нибудь нового заклинания, то вряд ли сможешь его прочитать, что будет весьма прискорбно. А ведь книги – самый частый источник и способ передачи магических знаний между саями. И корректно записать собственное заклятие не сможешь, чтоб его потом, например, не забыть или оставить для кого-нибудь. Имхе в нерешительности глядит на голубой прямоугольник, затем на Мерл. Неужели он собирается его учить? - Что ты предлагаешь? - Учебную доску. Возьми соломинку и черти. Это самоподдерживающееся заклинание, его хватит на два часа. Как равнодушно и скептически они с товарищем смотрели на потуги Имхе на уроках шема. Всё это казалось им бесполезным или хотя бы тем, что их точно не касается и не заботит. Они никогда не принимали в этом участия, не вставляли замечаний, не предлагали помощи. Ничего. - Ты хорошо справился со своей ролью в Р’рабши, когда мы наотрез отказались участвовать в этом. Звучит так, будто Рокконоари выдержал какое-то испытание, о котором сам не подозревал. Ему было неуютно в том городе, доверху забитом кахири и кайлихири. Слишком много чужих ненужных эмоций и переживаний, голосов, чувств, страхов. От них не так просто было отмахнуться. Они прыгали по нему, как злые блохи на каком-нибудь несчастном бродяге, и кусались без перерыва. Имхе в принципе не любил заходить в поселения, где присутствовало сколько-нибудь значительное скопление жителей. К току ощущений и эмоциональному фону своих спутников он практически привык. - Акил-хокаси выяснил, чем недужны те дети и почему они ведут себя как животные, - продолжает Кай, вертя в руках высохшее нераспустившееся соцветие, при жизни имевшего ярко-красные цветки на тонких ворсистых стебельках. Его срезали, когда бутоны только-только наливались краской жизни. – И он… не ошибся в своих ранних предположениях. Все фразы даются Каю с ощутимым трудом. Он не говорил бы этого вообще. «Кахири вымирают как вид». - Ты имеешь в виду, что Дей выполнил своё обещание причины для тебя? – спрашивает Имхе напрямую. Мерл отрицательно качает головой. Цветок прокручивается в его пальцах, превращаясь в маленький ураган-веретенце - зелёное и тускло-красное. - Причина – это надежда на то, что ты можешь что-то исправить, - соцветие останавливает вращение и, отпущенное, планирует вниз. Как существа на том изразце, что сорвались с вершины горящей башни. – Однако, дракон… Вспоминай любое боевое заклинание и черти. Прямо сейчас.